Глава 7 Пробная запись

Светлогорский Дом культуры портовиков стоял за рынком. На его дверях висела афиша кружка бальных танцев.

По дороге Толик успел рассказать мне про Тараса Богдановича все, что знал, а заодно и все, чего не знал: как тот полжизни играл на клавишах в портовом ресторане, сам таскал аппаратуру, выставлял звук и записывал местные ансамбли, а потом выбил себе под студию две комнаты в Доме культуры, и пишется у него теперь весь город, от свадебных ансамблей до детского хора.

Студия занимала две комнаты в правом крыле, на втором этаже. Найти ее оказалось нетрудно, потому что из-за двери на весь коридор разносилось женское пение. Выводила она хорошо, грамотно, только слишком высоко, на самом пределе.

Неловко постучав, Толик сунул внутрь голову и сразу же сделал мне знак входить.

В первой комнате работал плотный лысоватый мужчина за сорок в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Пульт перед ним и правда был настоящий, широкий, с двумя рядами ползунков, а за стеклом, в кабине, стояла у микрофона русоволосая девушка лет двадцати с наушниками на голове. У стен на стуле сидел худой парень в черной футболке и перебирал струны на неподключенной гитаре.

— Вот он! — объявил Толик с порога. — Роман Гончаров, племянник мой. Тарас Богданович, знакомьтесь.

Хозяин студии убавил что-то на пульте, и пение за стеклом стало тише, а потом и вовсе прекратилось. Сам мужчина не встал, а только развернулся на стуле и оглядел меня с ног до головы.

— Тарас, — поправил он, протягивая руку. — Без отчества. Богданович я только для налоговой. — Он кивнул на стул. — Садись, Рома, чего стоишь. Толик мне утром от тебя такую бумагу занес, я думал, из области комиссия приехала. Сам писал?

— Сам, — сказал я. — Вы хотите что-то оспорить?

— Да почти ничего, если по делу, — неожиданно легко пошел навстречу он и, взяв с пульта мой листок, поднес его к свету. — С выкупом остатка согласен, убираем. Отчет дам, расходы распишу, они у меня все равно одни и те же. Платить с проданных так с проданных. Но с допечаткой ты мне руки связываешь, Рома. Пойдет диск, а мы что, сидеть будем и на людей смотреть?

— Пойдет — подпишем новый договор, — сказал я ему то же, что вчера Толику. — На триста экземпляров я согласен. На десять тысяч и передачу записи кому-то третьему — нет. Записать меня можно один раз и для одного сборника.

Тарас помолчал, переводя взгляд с листка на меня. Ему явно хотелось поспорить, но без меня сборник терял единственного исполнителя, которого уже показывали по телевизору. Тарас быстро сопоставил будущие продажи со спорными пунктами и махнул рукой.

— Ладно. Твои песни, тебе и решать. Один тираж. — Он что-то отметил на моем листке. — Обложка тоже, я так понимаю, не нравится?

— Тарас, я уже сказал: на «Голосах побережья» все исполнители должны перечисляться одинаково, списком на обороте, без крупных букв, — сказал я. — А лицевая сторона только с названием.

— Без твоего лица магазины будут брать хуже, я тебе точно говорю, — заметил он.

— Хуже, — согласился я и не стал объяснять, почему все равно уберу лицо. — Теперь про песни. Я спою три, но они не мои.

— Кипелова, про которого ты журналистам рассказывал?

Ложь про встреченного в дороге Кипелова меня все-таки догнала. Тогда я хотел просто отделаться от журналиста, не соврав, но все равно соврал, а теперь эта информация превратится в официальные сведения. Так что, если настоящего Кипелова найдут и он скажет, что в глаза меня не видел, объясняться придется мне. Но вписать автором себя означало уже не просто соврать в разговоре, а присвоить чужое.

— Не только, — ответил я, окончательно приняв решение.

Хмыкнув, Тарас снял с полки папку с надписью «Формы» и, полистав, вытащил лист.

— Ну, называй тогда всех. У нас на такие случаи есть стандартная строка для песен, которых в реестре нет. Не ты первый чужое поешь, не ты последний. — Он повернул лист ко мне и прочитал по нему: — «Сведения о предполагаемом авторстве представлены исполнителем. Произведение в авторском реестре не обнаружено. Указанные сведения сами по себе не подтверждают правообладание. Авторское вознаграждение депонируется до установления правообладателей». Так пишем всякий раз, когда человек поет чужое, а хозяина найти не может. Деньги лежат себе на счету, никто их не тронет, я на чужое не зарюсь. Устраивает?

А вот это вариант: и он не зарится, и я не буду. Внутри что-то категорически противилось этому. Одно дело, кавер-версии спеть, такое и в моем мире не возбраняется, другое — приписать себе чужое творчество. Я понимал, что в этом мире реальных авторов песен никто не найдет и что, отказываясь от авторства, себе больше проблем создаю, чем решаю, но вот принять это не мог никак.

Поэтому выбрал меньшее из двух зол и ответил Тарасу:

— Устраивает. — И уточнил: — То есть по одной фамилии деньги не отдадут?

— Конечно нет. Кто объявится, пусть сначала докажет, что песня его. Пока не докажет, не получит ни копейки. Деньги будут храниться на отдельном депозитном счете, не у студии.

— А если никто не докажет?

— После установленного законом срока их перечислят в областной фонд поддержки детских музыкальных школ. Таков порядок. Ни ты, ни я этими деньгами распоряжаться не можем.

Кивнув, я взял у него ручку и записал на бланке рядом с названиями песен все как есть, так, как это стояло на вкладышах к дискам в моей прошлой жизни: «Я свободен» — музыка Сергея Маврина и Валерия Кипелова, слова Маргариты Пушкиной и Валерия Кипелова; «Районы-кварталы» — музыка и слова Романа Билыка; «„Свежесть“ без сахара» — музыка Александра Васильева, слова… и тут совесть тоже не дала соврать, так что, вздохнув, помимо Васильева, я вписал и свое имя. Все-таки переработать стихи пришлось почти полностью. И отдельно, мелким почерком: «адаптация для исполнения».

Тарас прочитал список, пожал плечами и убрал его в папку.

— Билык, значит. Ну, депонируем Билыку. Найдется — получит, не найдется — полежат. — Он покосился на меня. — А ты, выходит, только поешь? Ни копейки с авторских?

— За чужую музыку и чужие слова — ни копейки, — согласился я. — Мне платят за исполнение, аранжировку и отдельно за адаптацию «Свежести».

Он хмыкнул, будто не его это дело, и повернулся к стеклу.

— Олеся! Этот дубль готов. После обеда продолжим. Выходи, знакомься с рекордсменом. Артур, тащи стул. Рома, ты гитару принес? Вот и покажи нам все три вещи, одну мы пока только с телевизора знаем. И сразу учти: ты у меня не один поешь, сборник общий. Олеся у тебя вторым голосом, она у меня тоже солистка, ребята на инструментах.

Русоволосая девушка вышла из кабины, стягивая наушники, и оказалась совсем не робкой, крепко пожав мне руку.

— Олеся, — назвалась она, и все, ни отчества, ни фамилии. Сама при этом вела себя подчеркнуто вежливо и строго на вы.

Парень в черной футболке оказался Артуром, гитаристом. Стул он поставил так, чтобы видеть мои руки на грифе. Я расчехлил гитару и сыграл им все три отобранных песни, одну за другой, без остановки, как во дворе. «Районы», «Свежесть» и под конец ту самую, с крыльца. Тарас слушал, откинувшись на стуле и прикрыв глаза, Артур смотрел на гриф, а Олеся — на меня, причем так, будто уже с середины первой песни собиралась что-то сказать и только ждала, когда я закончу.

— Ну как, годится? — спросил я, приглушив струны.

— Годится, — сказала Олеся. — Только у вас, Роман, все три песни подобраны под ваш голос. Мне в «Свежести» вторым голосом не вытянуть, слишком низко для меня, надо переносить. А нас — меня и Артура с Маратом — вообще никто не спросил, что мы умеем. Так и получится, что мы у вас на подпевках, а сборник называется «Голоса».

Мне очень хотелось сказать, что подбирал я эти песни для себя, а не для сборника, что про них троих до сегодняшнего дня и не знал, и вообще… Но не стал.

— Верно, — сказал я. — Перенесем. Какая тональность вам удобна?

— Повыше. Тона на два хотя бы, — сказала Олеся и, не дожидаясь ответа, пропела первую строчку припева там, где ей было комфортно.

Тарас, крякнув, полез в ящик за нотной бумагой. До обеда мы с Олесей и Артуром переписывали «Свежесть», и это оказалось совсем другой работой, потому что аранжировал я теперь не под себя, а под чужой голос.

— Вот здесь мне неудобно, — постучала ногтем по строчке Олеся. — У вас тут все на низах, а у меня низы не звучат. Отдайте мне второй куплет целиком, Роман, я его наверх уведу, а вы в припеве снизу подхватите.

— Целиком? — переспросил я.

— Целиком. Вы послушайте сначала, как выйдет, а потом решайте.

Второй куплет ушел ей.

— И вступление, — сказал Артур, не отвлекаясь от струн. — На гитаре оно у тебя сухо звучит, Ром. Марату отдай, он такое на клавишах в один проход соберет, только показать надо.

— Марат — это который клавишник? — спросил я, потому что в глаза его еще не видел.

— Который клавишник, — подтвердила Олеся. — Придет, сами увидите.

Вступление ушло Марату. А потом Артур наконец поднял голову.

— А проигрыш в «Районах» перед последним припевом? Ты его сам играешь или отдашь, Ром? Я его по-другому слышу.

Уступать проигрыш было жалко, я его с самого начала играл сам. Но, чего скрывать, он бы сделал лучше.

— Давай ты, — сказал я.

Толик все это время тихо сидел у стены, а когда мы закончили, почему-то сказал мне:

— Ромка, а ты чего такой покладистый сегодня? Не заболел?

Я только пожал плечами. Как ему объяснить, что напористость хороша там, где ты лучше знаешь или умеешь, а когда другой человек объективно профессиональней, упираться — признак тупости и эгоизма. Всегда считал, что именно тупые эгоисты виноваты во всех бедах нашей страны: от соседа, которому лень убрать дерьмо за своей собакой, до чиновника, пилящего бюджет ради сиюминутной личной выгоды.

Макет обложки я забрал с собой. По сегодняшнему заданию системы мне требовалось получить от трех разных лиц содержательные замечания к подготовленной работе. Третье лицо я нашел по дороге домой. Музыкальный отдел в универмаге на площади помещался в углу второго этажа: два стеллажа кассет, витрина с мини-дисками и продавщица, которая узнала меня раньше, чем я открыл рот.

— Ой, ты же из сегодняшней газеты, — сказала она и зачем-то поправила прическу. — Что-то ищем?

— Совета, — сказал я и показал ей макет обложки. — Допустим, принесут вам на продажу вот такой сборник: молодые исполнители с юга, тираж триста штук, а распространять будет мой дядя. Возьмете?

Она посмотрела на картонку и вернула ее обратно.

— С твоим лицом на обложке первые штук двадцать уйдут, тут и думать нечего. А дальше… — Она пожала плечами. — Что там за песни, кто поет, сколько стоит? Мне ведь нужно ценник ставить и людям объяснять, что это за сборник. Приносят мне такие «голоса» каждое лето, с рук, без понятной цены и нормального списка песен, а потом обижаются, что не берем. Ваш организатор, вижу, про магазин думает в последнюю очередь.

Я выслушал и снова промолчал, лишь поблагодарил. Что и требовалось доказать. Хоть я и не собирался выставлять свое лицо на всеобщее обозрение, где-то в глубине души испытывал угрызения совести. Что, если я этим в самом деле мужиков подведу. Оказалось, нет. Ну и слава богу, я только рад.

— Список песен положите на обложку сзади, — посоветовала она уже в спину. — И цену не задирайте. Рублей семь — максимум.

Дома я перерисовал лицевую сторону макета: море, название и больше ничего. На обороте разметил одинаковыми клетками места под исполнителей и музыкантов, дальше — список песен, а в самом низу поставил цену, семь рублей. Заполнить все это можно будет только после пробной записи, когда станет ясно, кто и что на этом сборнике поет. Получилось скучнее, чем с моей физиономией, зато не стыдно и никому не обидно.

Окно возникло, когда я убирал карандаши Таське в пенал.

Обязательное задание № 13 выполнено. Осталось: 1.

Ну, спасибо. Три замечания получены, два недостатка устранены, обложка и «Свежесть», и ни перед кем я не оправдывался, хотя язык чесался.

* * *

Во вторник система выдала последнее задание:

Обязательное задание № 14.

Наименование: координация.

Условие: до 23:59 организовать совместную работу группы не менее чем из пяти человек и получить законченный проверяемый результат. Распределить обязанности. Лично выполнить не более половины общей работы.

Награда за выполнение: отсутствует.

При невыполнении: задание переходит в долг, выдача наград и доступ к каталогу блокируются до погашения.

Последнее. Четырнадцатое из четырнадцати, и совпадение с сегодняшней записью опять вышло таким удобным, что я даже не стал удивляться. Вот только… не более половины работы? Вот этот пункт мне и не понравился.

Пробную запись Тарас назначил на два, и к двум в студии собрались все, кроме одного. Пока ждали, мы с Артуром вытащили из кладовки тяжелый кофр с микрофонами и складными стойками. Открыв его, Тарас принялся расставлять оборудование.

— Марата нет, Ром, — объявил Артур, посмотрев на часы над пультом. — Он вчера говорил, что подойдет. Хотя он всегда так говорит.

— Без клавиш «Свежесть» не запишем, там его вступление, — напомнила Олеся.

У стены рядом с Артуром уже сидел незнакомый мне тихий парень с бонгами на коленях.

— Это Маратов приятель, ударник у меня постоянный, на всех сессиях стучит, — сказал Тарас, прикручивая микрофон к стойке, но имени парня так и не назвал.

Владелец студии положил передо мной обычный студийный лист с сеткой: дата, название, состав, дубли. Наверху, в графе «ответственный за сессию», он уже вписал ручкой «Гончаров Р. П.».

— Это чтоб было, с кого спрашивать, — пояснил он, увидев мое лицо. — Я за пультом, ты ведешь музыкантов. У меня так заведено: кто песню принес, тот сессию и ведет. За пульт я тебя все равно не пущу, не боись. Давай, маэстро.

Взяв лист, я растерялся. Семь человек, считая Толика, который стоял в дверях и по привычке постукивал коленом по своей папке, и Марата. Один опаздывает. Аранжировка переписана вчера и никем, кроме нас троих с Олесей и Артуром, не сыграна. И половину работы мне делать нельзя, а хотелось сделать всю. Ладно, Гончаров. Раз назначили, командуй.

— Дядь Толь, — сказал я. — Ты знаешь, где Марат живет?

— За хлебозаводом, а что?

— Сходи за ним, а? Приведи. Скажи, что без него встали.

Толик, уже очевидно маявшийся от безделья, охотно кивнул и сразу исчез, а я обернулся к остальным:

— Пока его нет, пишем «Районы», там клавиш нет. Артур, у тебя вторая гитара, проигрыш перед последним припевом твой, как вчера договорились. Олеся, подпевка на припевах и… вы послушайте сначала, где вступите, я не буду вам показывать, сами скажете. Ударник… — Тут я запнулся, потому что имени так и не узнал.

— Гарик, — подсказал парень, не переставая постукивать по бонгам.

— Гарик, ты держишь темп на всех дублях, пусть все по тебе равняются, а не по мне. Тарас, микрофоны и уровни ваши. Какой дубль годный, тоже решаете вы, с той стороны стекла вам будет виднее.

— Вот это правильно, — одобрил он, надевая наушники. — По местам.

Мы вошли в кабину, и Тарас закрыл за нами дверь.

Первые два дубля «Районов» вышли рваными, потому что Артур вел проигрыш не так, как я привык, и мне то и дело хотелось остановить дубль, забрать у него гитару и сыграть самому. На третьем повторе я просто перестал на него смотреть и начал слушать, а Артур, оставшись без моего взгляда, вдруг сыграл так, как я сам бы не смог: жестче и с оттяжкой. Олеся вступила на втором припеве, там, где я бы ее не ставил, но это тоже оказалось правильно.

— Третий, — сказал Тарас в переговорник, не снимая наушников. — Третий беру, остальные в корзину. Не спорь, маэстро, из кабины всей картины не слышно.

Я и не спорил.

Когда мы вышли после третьего дубля, Толик как раз привел растрепанного Марата, и тот принялся оправдываться еще с порога:

— Тарас, ну я же сказал, что подойду! Я и собирался, только после обеда прилег на полчасика, а разбудил меня уже вот он, — кивнул Марат на Толика. — Ну кто же знал, что…

Дослушивать я не стал, а отдал Толику студийный лист.

— Дядь Толь, держи. Дубли, время, кто в каком заходе играет — все на тебе. Ты организатор, тебе и вести, а я к листу больше не подойду.

После воскресенья я был ему должен, и это самое малое, что мог отдать. Я же видел, что ему тут не по себе, и Толик чувствует, что задуманное и выпестованное им дело незаметно улетело в чужие руки, оставив его не у дел и будто чужим. Посмотрев на лист и расправив плечи, Толик тут же полез в карман за ручкой.

Со «Свежестью» все сложилось проще: Артур с Маратом сами свели свои партии с переписанной вчера аранжировкой и только показали мне, где теперь вступать. Толик вел список дублей крупным аккуратным почерком и следил за временем строже Тараса, Гарик держал темп. От меня главным образом требовалось не мешать.

Пробу «Я свободен» мы писали последней, когда все уже устали и перестали стесняться, и спели ее два раза подряд. Второй вариант запомнился: я вел основную партию, Артур держал вторую гитару, Марат положил под припев тихие клавиши, а Олеся на последнем повторе вдруг взяла верхом, куда мне было не забраться, и я едва не сбился.

Тарас снял наушники и долго молчал, глядя на пульт. Потом вывел запись на большие колонки над стеклом. Мы вышли из кабины и вместе с ним и с Толиком послушали ее стоя. Первый куплет я вел тише, чем помнил, зато припев Олеся подняла так, что у Толика в дверях открылся рот. Не вылизано, с одной смазанной нотой у Артура в проигрыше, зато живо.

— Я там слегка налажал в проигрыше, — сказал Артур, когда стихло, и посмотрел на Тараса. — Слышно же. Перепишем?

— Слышно, — отозвалась Олеся. — Ну и пусть слышно, все равно хорошо получилось.

— Вот это на диск, — решил Тарас. — Второй дубль, как есть. Чистовую с этой вещью писать не будем, живьем оно лучше выходит. А вылизать до твоего отъезда все равно не успеем: завтра у меня свадебники, с четверга хор, а дальше кабина расписана до двадцать шестого. «Районы» и «Свежесть» тоже ставим: третий и первый дубли. Все три получились живыми, такими и оставим. Согласен отдать в тираж все три, Ром?

По «Районам» и «Свежести» вопросов у меня не было. А в «Я свободен» одну ноту в конце второго куплета я все-таки перепел бы. Но ради нее гнать всех обратно в кабину не хотелось.

— На все три, — сказал я. — «Я свободен» — второй дубль, «Районы» — третий, «Свежесть» — первый. Так и пиши.

Договор подписывали тут же, на пульте, потому что другого стола в студии не было. В итоговый текст вошли все три вещи: «Я свободен», «Районы-кварталы» и «„Свежесть“ без сахара». Тираж триста дисков, допечатка и передача записи запрещены, выплаты только с проданных дисков. Студии шла согласованная ставка за запись и изготовление тиража, Толику — твердый рубль за диск, мне — исполнительская и аранжировочная доли, а по «Свежести» еще отдельная доля за адаптацию текста. Олеся, Артур, Марат и Гарик получали исполнительские по своим постоянным договорам со студией. Сведения о предполагаемых авторах внесли со слов исполнителя (то есть с моих) без гарантии правообладания. Авторское вознаграждение предполагаемым авторам оригиналов по всем трем песням перечислялось на отдельный депозитный счет до подтверждения прав, а по истечении установленного срока должно было перейти в областной фонд поддержки детских музыкальных школ.

Подписали все три экземпляра: Тарас, Толик и я. Свой я прочитал целиком и только потом расписался.

— Ну все, Ромка, — выдохнул Толик, пряча свой договор в папку. — Поехали! Первые триста уйдут, я даже не сомневаюсь. А потом, на волне, тыщи три сразу и напечатаем, по всему побережью, и это какие деньжищ-щи… — Он осекся, вытащил договор обратно, открыл на второй странице и постучал пальцем по строке «без права допечатки». — По новому договору, разумеется, — засмеялся он, но как-то неуверенно.

— Вот сначала эти триста и продай, дядь Толь.

Ребята укладывали инструменты, Тарас перематывал что-то на своем аппарате, а я вышел в коридор, потому что окно уже висело перед глазами и мешало смотреть.

Обязательное задание № 14 выполнено. Осталось: 0.

Расчетный период 06.08.2003–19.08.2003 завершен.

Выполнено: 14 из 14.

Просрочено: 0.

Задолженность: отсутствует.

Оплата предложения «Полное владение предметом (химия). Уровень: профессор» произведена полностью.

Единовременный итоговый бонус за завершение первого расчетного периода без задолженности:

— последствия обязательных физических нагрузок компенсированы;

— физическая сила: постоянное улучшение на 50% от уровня на начало периода;

— общая и силовая выносливость: постоянное улучшение на 50%;

— восстановление после нагрузок и координация движений: улучшение на 25%;

— дикция и наблюдательность: улучшение на 25%;

— практическое планирование и бытовая самостоятельность: улучшение на 25%;

— наставничество, переговоры, анализ обратной связи и координация малой группы: улучшение на 25%.

Я прочитал это стоя, потому что сесть в коридоре было некуда, но лучше бы сидел.

Правда, первым, что почувствовал, была вовсе не радость, а удивление. Награда отсутствует, награда отсутствует, четырнадцать раз подряд награда отсутствует, а потом вот это. Само слово «бонус» я от нее уже слышал после выступления на крыльце, но тогда его начислили за превышение показателя по одному заданию — у того была и своя награда. Сейчас счет шел за другое: каждое задание само по себе не стоило ничего, а вся пройденная без единого долга серия давала… много. Сколько именно, я понять пока не мог. Пятьдесят процентов от чего? От того полудохлого тела — я в нем приседал в поезде и висел на дворовом турнике? И сколько бы времени обычному человеку понадобилось, чтобы настолько все это улучшить? Месяц занятий по каждому направлению? Три?

А еще я обратил внимание на то, чего в окне не было. Ни слова про каталог. Ни блокировок, ни разблокировок, потому что я ничего и не просрочил. Все две недели она держала надо мной эту угрозу, и ни разу мне не пришлось узнать, что за ней стоит. Ну и слава богу.

Только радоваться до конца я себе не разрешил, ведь оставалось еще одно внеочередное задание за отказ Трубецким. Система его пока не выдала и срока не назвала, но, судя по ее привычкам, ошарашит в самый неподходящий момент. Забывать о нем не стоило.

Окно свернулось, и в ту же секунду из студии выглянул Тарас.

— Маэстро, помоги кофр в кладовку затащить, там микрофоны. Артур один не унесет, а Толик твой уже убежал куда-то с бумагами.

У пульта стоял здоровенный, обитый железом по углам кофр с двумя ручками по бокам. Я взялся за свою сторону, Артур за свою, и мы его подняли. То есть Артур, кряхтя, потянул свой край наверх, а я вскинул свой без привычного рывка, и кофр показался мне вдвое легче. На моей стороне он пошел вверх так легко, что Артур не удержал свой и едва не уронил.

— Ты чего? — не понял он. — Он же тяжелый, зараза.

— Да, — подтвердил я, потому что прекрасно помнил, каким неподъемным он был: перед записью сам помогал тащить. — Тяжелый. Держи ровнее.

Донесли мы его вдвоем, и по дороге я старался не показывать, что мог бы справиться и один. Тело не изменилось ни на йоту: те же худые Ромкины руки с гитарными мозолями, тощими бицепсами и трицепсами. Но что-то в них теперь было такое, чего вчера не наблюдалось. Награда оказалась не декоративная.

Уже на улице, когда ребята разошлись, а солнце ушло за Дом культуры, я поймал себя на том, что проверяю: сжимаю и разжимаю кулак. Ну и что ты хочешь увидеть, Гончаров? Мускулы? Ничего такого не будет. Из нетренированного выпускника, еле пережившего пятьсот приседаний, система сделала обыкновенного крепкого семнадцатилетнего парня.

Я сунул руки в карманы и пошел домой. В Москве пригодится.