Глава 2 · Есть куда возвращаться

На субботний обед к девчонкам я пришел последним, потому что перед этим сбегал вниз, к стенду у макета лунной базы, посмотреть, какую аудиторию дали семинару Кологривова. Парни ушли без меня, так что, когда я в час постучал в дверь дальнего блока, за ней уже вовсю веселились.

Открыла мне Вера — со встрепанными волосами и почему-то с половником в руке, — заулыбалась и посторонилась, пропуская меня с гитарой.

— Явился! — крикнула она за спину всем собравшимся. — Заходи быстрее, Ромка, у меня картошка стынет, а без тебя за стол никто не садится. Ну надо же совесть иметь!

Стол они выдвинули на середину комнаты, а стулья и табуретки собрали, похоже, по всему этажу. Кантемир с Денисом устроились на одной кровати; Илья на табурете у двери, Глеб на стуле — прямо, будто лом проглотил, и не откидываясь на спинку, как на лекции; а на второй кровати, поджав ноги, сидели Жанна и рядом с ней… Полина Третьякова, моя одногруппница. Вот уж кого не ожидал здесь увидеть.

— Привет, Гончаров, — сказала Полина, ничуть не удивившись. — Не смотри так удивленно, меня девочки пригласили.

— Мы с Полиной в очереди за читательскими познакомились, час простояли, — объяснила Жанна. — Она говорит: «У нас староста на двенадцатом живет», — а я ей: «Так это же наш Гончаров». Вот и позвала, у нас тут все свои.

— Да я только рад, Полин, — пробормотал я извиняющимся тоном. — Это просто от неожиданности.

— Опаздываешь, Гончаров. Даже я, между прочим, пришел раньше тебя, — сообщил Глеб и поправил очки. — Сам сказал, что придешь к часу, а опоздал на четыре минуты. — Удивительный он парень, вроде ж и душный до невозможности, а раздражения не вызывает. Даже по башке треснуть не хочется! Посмеяться да рукой махнуть.

— Аудиторию Кологривова ходил смотреть, — объяснил я и не удержался от подколки: — Тебе, кстати, тоже пригодится, не для себя старался.

— А я уже и так знаю. — Глеб пожал плечами и поправил очки, жутко напоминая при этом кролика из Винни-Пуха. — Еще с утра посмотрел.

Нет, ну беру свои слова обратно, треснуть все же захотелось. Но я мужественно стерпел, переключившись на стол — жрать хотелось неимоверно.

А девчонки расстарались: кастрюля, стоящая ровно посередине, была полна тушеной картошки с вызывающе торчащими из нее куриными ножками. Теми самыми, которые я в среду в магазине так и не купил. А вот Жанна с Верой подсуетились, и пахло от их варева так, что Денис не выдержал и полез ложкой еще до того, как последовала команда «налетай».

— Веденеев, руки, — зыркнула на него Вера. — Протягивайте тарелки!

Денис выставил на стол две бутылки красного, на которое мы скинулись, Кантемир выложил из бумажного пакета пирожные из буфета, Глеб достал пачку хорошего чая, а Илья без слов поставил в угол стола хлеб и банку соленых огурцов, и по тому, как Вера на нее посмотрела, я понял, что парень попал ей в самое сердечко. Мне, как и всем, налили полстакана вина, и одна бутылка опустела.

Жанна просто так на месте сидеть не могла и уже в лицах рассказывала, как у них на второй паре лектор потерял мел и полпары рисовал графики пальцем в воздухе. Глеб потихоньку выяснял у Кантемира, во сколько тот встает на пробежку, и, услышав про шесть утра, только кивнул, а Кан, по-моему, слегка насторожился: соперника по утрам он не ждал. Впрочем, из Глеба бегун…

— Ромыч, тебе долить? — спросил Денис, взявшись за вторую бутылку.

— Нет, спасибо, — благоразумно отказался я. — Мне в четыре на семинар к Кологривову, а с тяжелой головой я к нему не пойду.

— Тяжелая голова от стакана винишка? — недоверчиво хмыкнул Денис и налил остальным. — Ну нам больше достанется.

— Да, если че, еще сбегаем, — пообещал разрумянившийся Илья.

Денис, добравшись до Полины, как бы между делом спросил:

— Полина, а ты после пар каждый день домой ездишь? Далеко?

— Каждый, — кивнула она, с видимым удовольствием выбирая себе самый зеленый и самый пупырчатый огурец из тех, что выкладывала на общую тарелку Вера. — Минут сорок, если повезет.

— Здорово, — вздохнул Денис. — Мама готовит, комната своя, в душ без очереди.

— Комната своя — это ты сам придумал, — сказала Полина, и Денис смутился, а она засмеялась. — Но еда домашняя, тут не спорю.

И неожиданно добавила, что ей даже жалко постоянно уезжать. Пары кончаются, все куда-то идут вместе, а она одна к метро.

— Вот сегодня позвали, и я подумала: останусь до семинара с вами. Чего ради дома сидеть, если тут интереснее.

— Вот! — сказала Жанна. — Я же говорила, у нас веселее.

— Так ты же москвичка, — сказал Илья. — Тебе, наоборот, надо нас водить. Куда сходить, где что.

— Илья, быть москвичкой и знать Москву — это разные вещи, — сказала Полина. — Это здание я за неделю и на треть не обошла, а вы тут живете. Расскажите лучше, где тут что, мне правда интересно.

И Денис, счастливый, что нашелся слушатель, начал перечислять этаж за этажом, а Полина слушала и с искренним интересом переспрашивала. До сих пор я видел Полину только с тетрадкой и списком в руках, всегда такую сосредоточенную, напряженную. А сейчас она сидела, подперев щеку, и смеялась над тем, как Денис путается в показаниях. И мне это понравилось: хорошо, что пришла. Да и вообще, славная компашка у нас организовывалась, причем сама по себе, спонтанно.

— Посуду потом помоем, мальчики, — сказала Жанна, когда в кастрюле показалось дно, и парни подскочили собирать тарелки. — Сначала отработка. Ром, давай-ка «Свежесть» для Веры, а мне потом что-нибудь потанцевать слабаешь, слабо?

«Свежесть» я сыграл без проблем. Вера подпевала уже увереннее, чем на прошлой неделе, только на втором куплете все равно сбилась и досадливо махнула рукой. Потом были две песни, которые знали все.

— Ну? — сказала Жанна, когда я доиграл. — Танцевать подо что будем, Ром?

Я задумался. Что вообще за танцы под гитару? И тут меня осенило. Знавал я одну песню, под которую в моей первой юности прыгали на каждой школьной дискотеке, а потом я много лет мысленно зажимал уши, стоило ей заиграть в маршрутке. Самая приставучая попса из всего, что мне довелось слышать. И, что интересно, с неменьшим энтузиазмом под нее двигались и на корпоративах в нашем НИИ, что пожилая бухгалтерша Клавдия Тимофеевна, что молодые аспиранты.

Никто в этой комнате знать не знал про группу «Руки Вверх!», а мне вдруг ужасно захотелось посмотреть на их лица. Ладно, поржем вместе, решил я, если вдруг не зайдет.

— Уговорила, — сказал я. — Только потом не говорите, что я вас не предупреждал. И еще. Сразу говорю, не спрашивайте, о ком песня, все равно не угадаете.

Заглушив струны ладонью, я застучал по ним, изображая тот самый приставучий бит, и запел самым проникновенным голосом, на какой был способен, с придыханием и закатив глаза:

— Крошка моя, я по тебе скучаю… Я от тебя письма не получаю…

Денис хрюкнул. Кантемир поднял бровь и так и застыл с перекошенной физиономией. Полина закусила губу и старательно смотрела в тарелку, но не выдержала и фыркнула.

А Жанна вскочила и начала танцевать — кажется, ей в самом деле было все равно подо что, лишь бы прыгать. Места между столом и шкафом было на одного человека, не больше, и она в это место вписалась вся: и руками, и плечами, и высветленной прядью, которая моталась надо лбом. Я смотрел на нее и не понимал, как можно так танцевать. К припеву она уже подпевала, хотя слов не знала, а к концу выла его во весь голос. Ну и девчонка, ее бы энергию, да в мирное русло. На Луну надо, в качестве генератора, она там всю станцию электричеством обеспечит и еще лишнего будет.

— Что это было? — спросила Вера, когда я ударил по струнам в последний раз.

— Гончаров! — Разгоряченная и вспотевшая, Жанна с сияющими глазами плюхнулась рядом со мной и вцепилась мне в рукав. — Ты обязан спеть это на дискотеке! Вера, ты слышала? Он обязан!

— Слышала, я не глухая, — сказала Вера. — Ром, серьезно, на дискаче под такое стены снесут. Руслан от зависти удавится.

Шутка не удалась, запоздало дошло до меня. Я думал, мы посмеемся над сиропом, а они приняли его за чистую монету и просят добавки. А самое смешное, что мне это было приятно. Хотя чему я удивляюсь: в свои семнадцать я под такую же слюнявую попсу тоже не ржал, а набирался смелости пригласить одноклассницу на медленный танец.

— Это ужасно, Ром, — сказал Кантемир. — Но припев я, кажется, уже запомнил. — На этих словах лицо его вытянулось и слегка побледнело: — И это самое пугающее…

Вот зараза! Я ведь зарекался: новых песен не петь, пока не придумаю логичное объяснение, где их слышал. И решение такое принял не от большого ума и предусмотрительности, а потому что один раз уже отделался от журналиста Кипеловым, и эта ложь бумерангом вернулась ко мне в студии. В комнате девчонок «Крошка» так и останется дуростью под гитару, а вот на дискотеке обязательно спросят чья.

— Дискотека будет, тогда и поговорим, Жанн, — сказал я и отложил гитару, пока меня не заставили петь на бис. — Сегодня у меня вечер занят.

— Помним, — скучливо протянула Вера. — После Кологривова у тебя Нина?

— Угу, — сказал я и почувствовал, что начинаю краснеть, потому что на меня смотрели уже все.

— А Нина — это кто? — спросил Денис.

— Ланская, во вторник к нам заходила, — сказал Кантемир. — Ты в это время у себя над анализом сидел, я как раз у вас перекантовался.

— И куда вы с ней, Ромыч? — не унялся Денис, который с чувством такта был в весьма дальнем родстве.

— В гости, к ее подруге. Там будет человек двадцать, и я никого не знаю. Еще и в костюме придется идти.

— Ланская — это же та, что на Подтверждении третье место взяла? — наконец дошло до него, и лицо озарилось детским восторгом: — Ромыч, ну ты даешь. Пятьсот баллов ему мало, он еще и призерок собирает.

— Я не собираю, Денис, — досадливо скривился я. — Она сама позвала.

— Еще бы не позвала, — заметила Жанна. — А ты в костюме ради нее или ради подруги? — насмешливо хмыкнула она, подтягивая к себе стакан с лимонадом — неудивительно, после такой-то пляски.

— Ради того, чтобы в дверях не завернули, — укоризненно покачал я головой. — Форма одежды такая.

— Скучный ты, Ром, — протянула Жанна. — Ладно, иди, ухаживай. Только не пой им «Крошку», они не поймут.

И вот только тут все рассмеялись, а меня наконец отпустило: не безнадежные они, молодые просто! Перерастут.

Потом мы пили чай, который принес Глеб, с пирожными Кантемира. А к трем я зачехлил гитару.

— Мы с тобой, — сказал Глеб, вставая, и Полина поднялась вместе с ним. — На Кологривова.

— Ты тоже записываться будешь? — спросил я Полину.

— Буду. Хочу сама попробовать разобраться, что там у него за задачи, — сказала она. — Со стороны судить неинтересно.

— А мне интересно, где он нас поймает, — усмехнулся Глеб. — Без подвоха он такой семинар не начнет, вот увидишь.

— Идите уже, — сказала Жанна. — Рубашку не забудь погладить, Ром.

— Не забуду. Спасибо за картошку, девчонки, было вкусно как дома.

* * *

Аудиторию мы нашли в центральной части здания, за два поворота от нашей обычной лестницы. К четырем там сидело уже человек двадцать пять: девушка с толстым словарем на коленях, парень в пиджаке поверх футболки, старшекурсники, которые хорошо друг друга знали и тут же начали обсуждать что-то свое.

Кологривов вошел буквально через минуту — в вязаном жилете под пиджаком и с дипломатом под мышкой. Вынул и положил на стол папку, сдвинул очки на лоб и оглядел нас, задержавшись на мне.

— Роман Петрович, — сказал он. — Ну здравствуйте. Рад видеть.

— И я рад, Павел Игнатьевич, — сказал я, и мне самому стало смешно от того, насколько это было искренне.

— Вот и славно, — сказал он и, по-моему, чуть улыбнулся. — Лист запустите по рядам, впишите фамилию, факультет, курс.

А пока мы записывались, Кологривов сел на край стола и объявил тему: как доказать то, что и так всем очевидно. Начать он предложил с простого. Представьте, сказал он, что у вас в компании одна машина на всех и договоренность: кто брал, вечером возвращает ее с полным баком. Каждый день в тетради отмечают две вещи: брал ли кто-нибудь машину, и какая наполненность бака была вечером. Нам он дал записи за последние четыре дня, которые пока что были закрыты.

— Первый день: машину брали. Второй: не брали. Третий: вечером бак был полный. Четвертый: вечером бак был неполный. Какие закрытые записи вам необходимо открыть, чтобы проверить, соблюдалась ли договоренность? Только необходимые. Думайте. Кто готов, поднимите руку.

Я подумал. Первое, что пришло в голову: открыть первый день и третий. Брали и вечером полный, все сходится, договоренность работает. И тут же я понял, что полный бак сходится всегда: даже если в тот день машину никто не брал, а кто-то просто заправил ее по доброте душевной, договоренность никто не нарушил. Полный бак не нарушает ничего. А вот неполный…

Рядом со мной Глеб уже поднял руку. Кологривов кивнул ему:

— Слушаю вас.

— Оболенский, — назвался Глеб. — Первый и четвертый. В первый день открыть, какой был бак вечером. В четвертый — брал ли кто-то машину. Остальные два дня нас не интересуют.

— Почему не интересуют? — спросил Кологривов.

— Потому что в день, когда машину не брали, никто ничего не должен. А полный бак не нарушает договоренности, кто бы его ни заправил.

— Все согласны с Оболенским?

Согласны были не все.

— А третий день? — сказал парень в пиджаке. — Вдруг машину как раз брали и заправили. Тогда договоренность выполнена, и это надо подтвердить.

— И надежнее так, — поддержала девушка со словарем. — Удостовериться лишний раз, что все в порядке.

— А зачем нам удостоверяться, что в порядке? — спросила Полина, не поднимая руки. — Нас просили проверить, соблюдалась ли договоренность. Соблюдалась — значит, нарушений нет. Вот нарушения и надо искать, а не порядок.

— Фамилия? — спросил Кологривов и, услышав ответ, кивнул: — Третьякова дело говорит. Гончаров, вы с чем-то не согласны?

Не согласен я был с самим собой: про день с полным баком я тоже сначала хотел узнать, брали ли машину.

— Согласен, Павел Игнатьевич, — сказал я. — Только хочу сказать, почему нас всех тянет к полному баку. Он выглядит как доказательство того, что все в порядке.

Парень в пиджаке пожал плечами, но перебивать не стал, продолжил слушать меня.

— Но нарушение тут одно-единственное, — продолжил я, — машину брали, а вечером бак неполный. Значит, искать надо в тех днях, где такое вообще могло случиться, а день с полным баком нам ничего не скажет.

— Вот, — сказал Кологривов и слез со стола. — Вот это и есть ответ на тему семинара. Всем кажется, что доказать очевидное — это найти побольше приятных примеров. Полный бак, еще один полный бак, все довольны.

Он подошел к первому ряду и оперся на стол.

— А проверка — это пойти туда, где правило могло сломаться, и посмотреть, сломалось ли. Не нашли поломки там, где она возможна, — тогда и говорите, что проверили. А пока любуетесь полными баками, вы не проверяете. Вы себя успокаиваете. — Помолчав, он добавил: — Только не думайте, что вы уже что-то доказали. Вы пока ничего не открыли. Вы нашли, куда смотреть — в две записи из четырех. Это половина работы. Обычно самая трудная.

Я сидел и улыбался. Давно со мной такого не случалось: думать было легко, в охотку, и никакой пользы от этого не было, кроме самого удовольствия. Глеб рядом быстро писал что-то в тетради, и я не стал заглядывать: пусть пишет, он и на опыте так делал.

Остаток занятия Кологривов гонял нас по утверждениям, которые вытаскивал из папки, и каждый раз кто-нибудь тянулся к своему полному баку, а он злился. К шести он собрал папку и сказал:

— В следующую субботу здесь же. Это все.

На лестнице Глеб сунул тетрадь под мышку.

— Ее и без машины можно было дать, Ром, — сказал он. — Четыре карточки, с одной стороны буква, с другой число, и правило: если гласная, то четное. Так строже. Но с баком быстрее доходит.

— До тебя, Глеб, все быстро доходит.

— А мне понравилось, что он ничего не разжевывал, — сказала Полина Третьякова. — Сами дошли, а он только злился, когда сворачивали не туда… Ну ладно, — пожала она плечами, когда мы дошли до холла, — пока, мальчики, мне еще домой ехать.

Махнула нам рукой и пошла к выходу, Глеб Оболенский заторопился по своим делам, а я побежал к лифтам. До встречи с Ниной оставался час.

Собрался я быстро: матерясь, принял холодный душ, потому что горячей воды почему-то не было, потом погладил рубашку, надел темно-серый костюм и завязал галстук.

Кантемир, уже вернувшийся от девчонок, оторвался от тетради, оглядел меня с ног до головы и молча полез в задвижку, достал и протянул щетку для одежды: на плече у пиджака белела ниточка.

Нина позвонила, когда я надевал ботинки, те самые, которые Таське дома не понравились, и сказала, что в семь будет ждать у ступеней главного входа, там, где мы встретились в первый раз, а оттуда поедем вместе к Лизе, ее подруге, она сказала, что будем к восьми.

— Хорошего вечера, Ром, — сказал Кантемир, когда я взялся за ручку двери. — И не опозорься там… Нет, не так. Не волнуйся и не бойся быть собой среди этих аристократов. Никто из них, кроме Ланской, и рядом с тобой там не стоял с государем на Подтверждении.

— Постараюсь, Кан. Расскажу, как вернусь…

Нину я увидел еще с крыльца. Она стояла на нижней ступени, и я узнал ее не сразу, потому что привык к собранным в высокий длинный хвост волосам и спортивной куртке. Сегодня волосы у нее были распущены, а вместо куртки Нина надела темно-зеленое платье до колена.

— Ты чего застыл, Ром? — обернулась Нина. — Не узнал?

— Узнал, — сбежал я вниз со ступеней. — Просто привыкал. Ты очень красивая.

— Спасибо, — сказала она без всякого кокетства, но щеки порозовели. — Ты тоже ничего. Галстук сам завязывал?

— Сам. Сначала получилась удавка, Кантемир смотрел с сочувствием, потом ничего.

— А еще к чему готовился? — спросила она.

— Ни к чему. Волнуюсь немного, не буду врать. Двадцать человек — все незнакомые, и каждый второй, как ты говорила, захочет познакомиться.

— Еще как захочет, — кивнула Нина. — А ты им отвечай, как мне сейчас, и все. Я тебя не на смотрины веду, а просто в гости за компанию.

С этими словами Нина решительно взяла меня под руку и повела к такси, которое ждало у дороги. В машине она откинулась на сиденье и на минуту закрыла глаза. Лицо у нее было бледное, а вид, если присмотреться и не обращать внимания на прическу и платье, усталый. Я не собирался, но само вырвалось: спросил, не с корта ли она.

— С корта, — подтвердила Нина, не открывая глаз, — с утра. Потом отсыпалась, потом собиралась. Не волнуйся, это приятная усталость. У меня сегодня первый вечер за неделю, когда никуда не надо, и я его проведу так, как хочу.

— А как ты хочешь, Нин?

— Нормально хочу. С тобой, — сказала она и улыбнулась. — Остальное по ходу. Расскажи лучше, как у тебя день прошел. Ты же днем у девчонок был?

Пришлось болтать про картошку и про Кологривова с его машиной и полным баком, а Нина слушала так, как будто ей это правда интересно.

— И он тебя не съел? — спросила она. — Судя по твоему рассказу, он там всех живьем ест.

— Наоборот, обрадовался. Я даже растерялся. Стою и улыбаюсь во весь рот, а он на меня смотрит. А ты бы сама куда посмотрела? — спросил я. — В полный бак или в неполный?

— В неполный, — сказала она не задумываясь. — У нас в сборной так и делают. Тренер никогда не смотрит, кто отработал, он смотрит, кто отлынивал. Обидно, но работает.

Я засмеялся, и она тоже. С ней можно было разговаривать о чем угодно.

— Только не давай Лизе тобой помыкать, — сказала она уже серьезно, когда такси свернуло с проспекта. — Голицына обязательно решит, что лучше знает, с кем тебе надо поговорить, и потащит. Если не хочешь, скажи «потом», она поймет… если объяснить доходчиво.

— Понял, — улыбнулся я, а Нина посмотрела на меня серьезно, будто хотела удостовериться, и тоже рассмеялась.

Такси остановилось в тихом переулке, у дома Голицыных, прячущегося за кованой решеткой. Из высоких окон на улицу падал теплый свет. Мы вышли.

У дверей ждал немолодой человек в темном костюме с папкой в руках, и я понял, что это и есть тот самый список, про который Йося рассказывал Корфу на кухне.

— Ланская Нина, — сказала она. — И Гончаров Роман, со мной.

Человек провел пальцем по строчкам, нашел, кивнул нам обоим и открыл дверь. Все. Просто строчка в списке.

В холле было светло и шумно. Гостей собралось человек пятнадцать, все нашего возраста, в костюмах и платьях, так что мой темно-серый оказался в самый раз. На нас обернулись, и несколько взглядов задержались на мне чуть дольше положенного. Ну да, знаменитость союзного масштаба, как выразилась Нина. Привыкайте, люди.

— Лиза сейчас подойдет, — сказала Нина, оглядываясь. — Она всегда сначала…

Что она сказала дальше, я не услышал.

У дальней стены с бокалом в руке стоял Феликс Корф. А рядом с ним невысокий, в пиджаке без единой надписи человек, которого я не видел с отъезда из Новосибирска и не рассчитывал здесь встретить. Вяземский.

Костя слушал Корфа с вежливым, ничего не выражающим лицом, которое я хорошо помнил.

Корф при этом меня еще не заметил.

— Ром? — тихо окликнула Нина. — Ты чего?

— Ничего, — сказал я. — Кажется, вечер будет интереснее, чем я думал.