Глава 3 · Без церемоний

Нина взяла меня под руку, мы пошли к центру холла, и за это мгновение я успел решить, что пришел сюда вовсе не воевать. Я намеревался провести с Ниной хороший вечер. Так что, даже если Корф начнет цепляться, отвечу сразу и по делу, а ссору ему на радость устраивать не буду. Захочет серьезно поговорить, для этого найдется другое место и другое время, без публики. Но что-то я сомневаюсь, что такой человек отважится на серьезный разговор.

Словно почувствовав мои мысли, Феликс повернул голову, и улыбка на его лице застыла. По всей вероятности, он так впечатлился, что даже бокал опустил.

— Не понял… — озадаченно сказал он. — Гончаров? А ты каким образом здесь оказался? Сюда только по списку пускают, и тебя в нем быть не может.

— Меня пригласила Нина, — следуя только что принятому решению, максимально спокойно ответил я. — Так что в списке я есть, Феликс.

Спросить бы, а тебя кто с собой взял. Хотя чего спрашивать, если рядом с ним Костя Вяземский. Без него Феликс вряд ли бы сюда попал. А тот уже набрал воздуха, чтобы выдать очередную колкость, но тут его опередил Костя. В лице он не поменялся, только спокойно мне кивнул:

— Здравствуй, Роман. Не ждал тебя здесь встретить. — И тут же, ни в чем не отступая от этикета, повернулся к Корфу: — Феликс, вы, я вижу, знакомы. Тогда представлять не нужно.

— Знакомы… — сквозь зубы выдавил Корф. — По общежитию.

Я Костю здесь тоже не ждал встретить, но говорить об этом вслух не стал: он, очевидно, был на этом сборище своим, а я пока нет. Добавить Корф ничего не успел, потому что к нам через холл уже направилась хозяйка.

Ее я узнал без подсказки — случайно подготовился, когда листал у Жанны с Верой модный журнал и увидел Лизу Голицыну на обложке. Высокая, выше Нины на полголовы, она шла с той легкой элегантностью, которую обычно прививают в раннем детстве. Да и одета была не чета нашим девчонкам, будто ей не двадцать один, а двадцать семь. В строгом темно-синем платье, с собранными в низкий узел почти черными волосами. Лицо у Лизы было правильное, можно даже сказать, аристократическое — хотя это, конечно, тоже манера себя держать, отпечаток воспитания, а не какие-то особые породистые черты, — зато глаза необычные, янтарного цвета. Красивая, ничего не скажешь, только уж очень строгая. А потом она улыбнулась Нине, и с лица разом слетело лет десять. Пожалуй, избавь ее от этого сборища да отведи к нашим девчонкам в общагу, тут же и все остальное осыплется как шелуха. Молодость никакой породой не вытравишь, как ни воспитывай.

— Нина! — обняла ее Лиза, потом отстранилась и оглядела платье. — Умница, наконец-то не спортивный костюм. А это, значит, тот самый Роман Гончаров.

— Добрый вечер, — сказал я и попытался по мере возможности натянуть на Ромкину физиономию недостающий лоск правильного воспитания: — Спасибо за приглашение!

— Рада, что пришли, Роман, — сказала Лиза, протянув руку, и пожатие у нее оказалось крепкое, без манерности. — Нина за вас просила, а это большая редкость. Ну, посмотрим, что вы за человек.

С этими словами она повернулась к Вяземскому:

— Костя, ты своего знакомого уже всем представил? — Она приветливо улыбнулась Феликсу. — А вы барон Корф, да? Костя про вас говорил, — кивнула она радушно. — Проходите, знакомьтесь, у нас тут все просто.

Я мысленно хмыкнул: ага, конечно. Очень! Это для них было просто, а мне приходилось постоянно за собой следить, чтобы не сделать какую-нибудь глупость. И ведь, как нарочно, в такой ситуации то нос чешется, то глупая шутка так и просится наружу, не сдержать. Руки не знали, куда себя деть, и порывались спрятаться в карманы брюк. Хорошо, Нина держала меня под одну из них.

Тем временем, даже разговаривая с Корфом, Лиза Голицына продолжала разглядывать меня. И Феликс, помешанный на внимании, просто не мог этого не заметить. Вероятно, поэтому он довольно сухо кивнул хозяйке и отпил из бокала, глядя куда-то мне за спину.

— Идемте, — распорядилась Лиза, кажется, даже не заметив феликсовского демарша, и взяла меня под локоть с другой стороны, так что я оказался между двумя девушками, как арестованный между конвойными. — Отведу вас к нашим, у рояля. Нина, ты его не ревнуй, я на десять минут.

— Лизанька, мы только вошли… — попыталась воспротивиться Нина, но мне и самому не улыбалось оставаться в милой и душевной компании Корфа с Вяземским.

— Ничего, давай вливаться, — улыбнулся я, плотнее сжав локоть, на котором висела Нинина ладонь. — Только ты меня одного не отпускай, а то заблужусь.

Лиза подняла брови, потом засмеялась и повела нас обоих.

У рояля в соседней комнате уже вольготно расположились, смеясь о чем-то своем, четверо молодых людей. Однако, стоило нам приблизиться, веселье тут же прекратилось, и все разом молча посмотрели на меня.

— Знакомьтесь, — представила Лиза, — это Роман Гончаров. Он у нас впервые, а Нину вы знаете. Алена Левина, Лида Вересова, Катя Ракитина, Мирон Ордынцев, — по очереди указала она на всех молодых людей, не дожидаясь ответной реакции. — Общайтесь, знакомьтесь, — повернулась она ко мне, — у нас тут все хорошие, никто не кусается. — И тут через мое плечо заметила кого-то у двери: — Вот ведь, только подошли… — с легкой досадой передернула Лиза плечами. Но выучка снова дала о себе знать, и хозяйка ослепительно, хоть и несколько делано, улыбнулась: — Вы извините, мне надо встретить, там кто-то еще приехал.

Ладонь соскользнула со второго моего локтя, и Лиза, окинув всех напоследок коротким взглядом, поспешила к дверям.

А мы с Ниной остались.

Ну что ж… раз сказал «вливаться», надо вливаться. Хуже Корфа уж явно никого не будет. Наверное.

Я натянул вежливую улыбку хорошего мальчика и повернулся к новым знакомым.

Алена оказалась невысокой миловидной девушкой с золотисто-русыми волнами до плеч и ямочками на щеках. Она подала руку первой и назвалась полностью, Аленой Левиной, будто фамилия должна была мне что-то сказать. Разочарую — не сказала. Впрочем, я постарался не подать вида и со всей отведенной мне при рождении деликатностью пожал ее ладонь.

Лида, высокая и рыжая, ручкаться не спешила, только кивнула. А Катя, крепкая девушка с русым каре, коротко пожала мою ладонь и сразу отпустила, кажется, не проявив особого интереса. Собственно, как и высокий Мирон с расстегнутой верхней пуговицей рубашки и самым расслабленным среди этой компании видом. Он вообще сказал «привет» и больше ничего.

Говорить с этими людьми мне было решительно не о чем, и будь я тут один, почувствовал бы себя отвратительно неловко. Но, по счастью, со мной была Нина, которую не церемонясь обняла Катя и тут же спросила про корт. Девушки оживленно заговорили о чем-то своем, сыпля фамилиями тренеров и датами сборов. Мирон переключился на Алену, очевидно, заканчивая прерванную нашим появлением фразу про какой-то ангар, где их неделю снимали при открытых воротах, и только Лида молчала, вполуха слушая болтовню приятелей. Обо мне, кажется, вообще все забыли.

Впрочем, ненадолго. Едва закончив злободневное и кипевшее на языке обсуждение последних новостей с Ниной, Катя неожиданно повернулась ко мне и, будто впервые увидела, воскликнула:

— Так это вы тот самый Гончаров! А я даже не сразу поняла. Вы же набрали пятьсот из пятисот! Это правда или нас всех по телевизору ввели в заблуждение?

— Правда, — ответил я. — Пятьсот. И еще в августе на Подтверждении набрал пятьсот десять. Все предметы удалось сдать без потерь.

— И что вам за это дали? — с живым интересом спросила Катя.

— Золотую медаль, императорскую стипендию и награду от города.

Катя подняла брови:

— Ого! Аж золотую медаль выдали, надо же!

Мирон посмотрел в свой бокал и хмыкнул:

— Ну да, чего уж скромничать. Впрочем, как-то негусто. Не ценят у нас рекордсменов.

— Ничего, у Романа еще все впереди, — вежливо улыбнулась Катя.

И тут же повернулась к Лиде, заговорив о каком-то Ярославле, где у Лиды был зал на двести человек и половина пустая, а Алена спросила Нину про платье. Меня не выгнали и не обидели. Со мной просто закончили разговор, вежливо и без единого грубого слова.

Ну что ж, здорово поговорили. Содержательно. Вот только непонятно, что мне дальше делать. Идти знакомиться к другим? Стоять тут истуканом?

Слава богу, Нина заметила проскользнувшую неловкость первой и, не ответив про платье, мягко, но твердо сказала:

— Кать, он не хвастается. Он просто так на все вопросы отвечает, как есть. Я сама к этому долго привыкала.

Та на мгновение замолчала, кажется, обдумывая Нинины слова, а потом кивнула.

— Да это ничего. Это поправимо. Просто необычно.

Катя выдала дежурную улыбку, которая — это даже я понял — не означала в сущности ни одобрения, ни порицания, и вернулась к разговору про Ярославль.

А я почувствовал, как тонкие пальчики чуть сильнее сжали мой локоть, а ухо коротко обдало теплом дыхания, когда Нина шепнула:

— Ром, тут не спрашивают, чтобы узнать. Тут спрашивают, чтобы посмотреть, как ты ответишь. Не переживай, ничего катастрофичного не случилось, я рядом.

Вот этого я и не хотел. Не переживать я умел. А вот мысль о том, что Нина теперь весь вечер будет стоять между мной и этими людьми и переводить меня на местный, вместо того чтобы отдыхать в своей компании, прямо-таки кипятком обдала. Она сама сказала, что это ее первый свободный вечер за неделю. А тут я, как дурной ребенок, которого ни на минуту нельзя оставить.

Я оглянулся. Корф стоял у стены холла, откуда нас было хорошо видно, и улыбался. Уходить я не собирался, но и стоять весь вечер рядом с Ниной молча тоже.

Ладно. Раз сам не умею, есть техподдержка.

«Система, — сказал я про себя, — интересуют навыки поведения в компании. Не двор, не протокол, а вот такой вечер, чтобы понимать, что говорить, когда и как. Есть что?»

Серое окно развернулось передо мной без предисловий:

По запросу доступна позиция: светский этикет, установка.

Состав: моторный и поведенческий навык общения в частном кругу. Выбор момента и тона, вступление в разговор и выход из него, представление третьих лиц, дистанция, жест.

Дополнительно: умение вести короткие, непринужденные беседы на отвлеченные и нейтральные темы с малознакомыми или незнакомыми людьми.

Оплата: утрата осязания, 72 часа.

Границы списания: не воспринимаются прикосновение, давление на кожу и контактное тепло. Зрение, слух, чувство положения тела и управление движениями списанию не подлежат.

Списание начнется немедленно после подтверждения.

[Принять] [Отклонить]

Трое суток без осязания… До вечера вторника. Первым делом я подумал про Нину: если мы сегодня будем танцевать, я не почувствую ее руки. Вот этого бы очень не хотелось. Про учебу вспомнил уже потом: к Быстровой в приемную ректора во вторник иду только узнать, когда меня примет руководитель СКБ. Второй этап отбора на следующей неделе, и, если он выпадет на понедельник или вторник, у стенда придется работать глазами, потому что пальцы ничего не скажут. Записывать смогу, вижу же, куда рука идет. Но есть неиллюзорный шанс здорово обжечься, вот это надо держать в голове. Зато смогу принимать ледяной душ, здорово же! Закалю организм, если не убью до этого, конечно.

Это с одной стороны.

А если не платить, то весь вечер напрягать Нину и чувствовать себя не в своей тарелке. И, чувствую, что бы я ни сказал, остальные будут мне вежливо кивать, а Корф млеть от наслаждения. Ну уж нет.

Я нажал «Принять».

Позиция установлена. Списание начато.

Ничего не щелкнуло. Мимо проходил парень с подносом, и я взял с него бокал с чем-то оранжевым, взял и увидел, что держу. Пальцы сомкнулись на стекле, бокал стоял в руке и не падал, а чувства не было, как после укола у стоматолога, только по всему телу. Я ни черта не ощущал. Нарочно сжал ножку сильнее, и ничего не изменилось. Ясно. Ничего не ронять, глазами контролировать каждое касание, жить дальше и попробовать выжить, не сломав ничего ни себе, ни другим.

И в то же мгновение я осознал, что стою неправильно.

Не в смысле осанки, а в смысле места: я торчал между Ниной и Катей, и девушкам приходилось разговаривать через меня. Откуда я это понял, объяснить не могу, так же как в июне после покупки хорошего почерка не мог сказать, откуда рука знает, куда вести ручку. Просто знал. Я сделал полшага назад и вбок, к роялю, Катя с Ниной тут же сдвинулись друг к другу, а Мирон посторонился, освобождая мне место рядом с собой. Бокал я опустил к бедру, а не держал перед собой, как щит. И стал слушать.

А рядом Катя дожимала Лиду:

— Лид, ну один куплет. Тут все свои, рояль стоит.

— Кать, я пришла развлекаться, а не работать, — отговорилась Лида Вересова. Голос у нее оказался низкий, ниже, чем ждешь от такой тонкой девушки. — Пусть кто-то другой поет, я лучше послушаю.

Раньше я бы либо промолчал, либо сказал что-нибудь умное про то, что артистов на вечеринках просить не надо. Умное тут уже один раз не сработало. Лида ясно дала понять, что сегодня не поет, Катя все равно не отставала. А я теперь твердо знал, что делать, и еще понимал когда: не пока Катя говорит, а сразу после того, как она махнет рукой. И про что: не про себя и не про баллы, а про тот Ярославль, о котором девушки упоминали недавно.

Катя махнула рукой и отстала.

— Лида, а как поют для пустого зала? — спросил я. — Катя упоминала про Ярославль, что там организаторы напутали и поставили вас в неловкое положение, когда не собрали зрителей. Поразительно, как вы справились, так не каждый сможет. Я вот даже не представляю, куда смотреть…

Лида повернулась ко мне всем телом, а не одной головой, как в первый раз.

— Куда смотреть… — повторила она. — Никуда. В пустом зале слышно, как ты дышишь между строчками, и это хуже всего. Первую песню поешь на стену. А потом находишь одного человека, который слушает, и поешь ему. В Ярославле это была женщина в третьем ряду, в платке. Вот ей-то я весь концерт и пропела.

— А она поняла, что вы пели для нее?

— Подошла после и сказала, что у меня голос простуженный, — сказала Лида и наконец улыбнулась по-настоящему. — Так что нет, не поняла.

Алена засмеялась, и Катя тоже. У меня на языке уже был следующий вопрос, и вот тут навык сделал самое трудное: не дал мне его задать. Алена набрала воздуха, чтобы вставить свое, и я просто чуть повернулся к ней, уступая слово, вместо того чтобы и дальше занимать Лиду разговором.

— У нас это называется «играть на одного», — сказала Алена. — Только в кино этот один сидит за камерой и тебя ненавидит.

— Не ненавидит, а ждет, когда ты сделаешь дубль как надо, — возразил Мирон. — Разные вещи, Ален.

И они заговорили про это уже без меня: Мирон про оператора, который за тринадцать дублей не сказал ни слова, Алена про то, что режиссер ей за весь фильм два раза сказал «хорошо», и оба раза как-то неискренне. Так я понял, что Мирон с Аленой — киноактеры.

— А вам на Испытании кто-нибудь говорил «хорошо»? — спросила она меня и на этот раз ждала ответа.

— Никто, — сказал я. — Там вместо «хорошо» вешали результаты на доску. Посмотрел и пошел. Это конвейер, нас там было много и на самом деле мы мало кого интересовали.

— Вот! — сказала Алена Мирону. — Я же говорю.

— А петь вы сегодня будете? — спросила Лида. — Катя всех уговаривает, до вас тоже доберется.

— Нет, — сказал я. — Сегодня я лучше послушаю других, как и вы, Лида. Мне так интереснее.

И это был правильный ответ, я чувствовал, пока говорил.

— Ну вот, хоть кто-то меня понял, — хмыкнула Лида.

Нина стояла рядом уже не как переводчик, а как человек, который слушает разговор. Она посмотрела на меня сбоку и негромко, чтобы слышал только я, спросила:

— Ты как, Ром? Освоился?

— Вроде того, — ответил я.

Врать ей не хотелось, а правду про систему сказать я не мог, так что выбрал то, что было правдой хотя бы наполовину.

Тут к нам подошли Костя с Борей Долгоруковым, тем самым, с которым я играл в теннис на Подтверждении. Боря кивнул мне без особой радости, а Костя встал рядом с Аленой, как свой, и включился в разговор про киносъемки так, будто находился тут с самого начала.

В какой момент к нам присоединился Феликс Корф, я так и не понял. Подошел он незаметно, и я его увидел, когда он уже стоял в двух шагах с бокалом белого. Лида как раз спрашивала Мирона, правда ли, что самолет в кино качают вручную, имитируя полет, и в этот момент Корф вставил, не дожидаясь ответа:

— Про такое вы бы лучше нашего Рому спросили. Он у нас всезнайка. Правда, Гончаров?

Я промолчал, и на этот раз не потому, что растерялся, а потому, что знал, что отвечать тут не надо.

Никто не засмеялся. Мирон посмотрел на Корфа, а ответил Лиде:

— Вручную. Четверо за крыло, по команде. Меня в том ангаре укачало, хотя самолет стоял на земле и никуда не летел.

Лида фыркнула. Феликс Корф постоял еще с той же жизнерадостной улыбкой и отошел к столу.

А потом к нам подошла Лиза, ведя за руку худого парня в хорошем, но не новом темно-синем костюме, и сказала, не выпуская его руки:

— Роман, это Даня Берестов, мы с ним с детства знакомы. Даня, познакомитесь потом как следует, ты мне сейчас нужен.

— Лиз, а отец… — начал Даня.

— Папа наверху работает, спустится не раньше, чем через час, так что даже не проси.

— Я и не прошу, конечно, подожду, — ответил парень и пожал мне руку. — Рад познакомиться, Роман. Потом поговорим, если получится.

Кивнув ему, я внимательно проследил глазами, как отпускаю его руку, потому что на ощупь этого бы не понял. Я как будто смотрел трехмерное кино: цветное, со звуком, запахами, но без физического контакта. Я даже не ощущал своих ног в обуви, а если бы упал, сломав себе что-то, так бы этого и не понял. Интересный штраф, блин, с таким хоть в бои без правил идти — берсерк Гончаров, не чувствующий боли!

Тем временем Катя ушла в холл, присела у музыкального центра на тумбе, покопалась в коробке с мини-дисками, и первым зазвучал низкий женский голос под гитару, что-то про последний трамвай.

— Катя, выключи, я тебя умоляю! — простонала Лида из соседней комнаты. — Я на отдыхе!

— Один куплет, Лид, — отозвалась Катя. — Я по нему соскучилась.

Так я наконец услышал, про что они все говорили. Песня была хорошая, без сиропа, и голос в записи звучал выше, чем живой. Дослушать мне не дали: Катя сменила диск, и пошло что-то медленное, под которое в холле разбивались по парам.

Нина подошла ко мне и стала смотреть на танцующих. Вид у нее был уже совсем не тот, что в такси: не бледный и не усталый, теперь она казалась бодрой и отдохнувшей, а по щекам растекался румянец.

— Надо же, Лида с тобой нормально поговорила, — сказала она, не поворачивая головы. — Она с новыми людьми обычно и двух слов не скажет, Лиза жаловалась.

— Это потому, что я спросил про ее работу, а не про баллы рассказывал, — сказал я.

— Вот. Учишься, — сказала Нина, и по голосу было слышно, что она довольна.

— Нин, пойдем потанцуем? — предложил я.

— Пойдем, — ответила она без раздумий. — Только медленно, Ром. Я с корта, если помнишь.

— Медленно я согласен, Нин. Быстрые танцы не для меня.

Мы прошли в холл и встали на середину. Нина положила руку мне на плечо, я взял ее за талию, а другой рукой за руку и только тут осознал, что такое семьдесят два часа без осязания на самом деле.

Я видел ее руку в своей. Видел, как ее пальцы лежат на моем плече, чувствовал, как она двигается, потому что двигался вместе с ней и слышал, что она говорит. А ладони не было. Ни тепла, ни того, как она сжимает пальцы, ничего. Хорошо хоть ноги слушались: три моих шага никуда не делись, а под медленную музыку этого, к счастью, было достаточно.

Странно стало до ужаса. Но Нина смотрела на меня снизу вверх и улыбалась, и радость от этого никуда не делась, хотя руки ее и не чувствовали.

— Ты чего такой серьезный, Ром? — спросила Нина. — Ногу мне отдавить боишься?

— Боюсь, — признался я. — И вообще стараюсь. С тобой хочется стараться.

— Ой, — сказала она, но руку с плеча не убрала.

Мы сделали круг, потом еще один. Танцевал я теперь на глаз: смотрел, чтобы ее рука оставалась в моей, а не выскользнула, и Нина, видимо, приняла это за внимание к себе. Ну и пусть, может, так даже лучше.

Феликс Корф подошел с той стороны, где Нина его не видела. Встал рядом с нами и сказал ей поверх моего плеча:

— Нина, следующий танец за мной? Помните меня? Мы же с вами знакомы, я во вторник в общежитии вам представлялся. Если забыли, барон Корф. Феликс Корф.

Нина повернула голову, не выпуская моей руки.

— Помню, Феликс, — ответила она. — Только я пришла с Ромой и танцую с Ромой. И менять его ни на кого не собираюсь.

— Один танец, Нина. Гончаров не обидится, он у нас человек широких взглядов, — попробовал улыбнуться Корф, но вышло криво. — Про справедливость любит рассуждать. Будет вполне справедливо, если он вас мне уступит на танец. Или даже на два.

— Обидится он или нет, Феликс, — это его дело, — ответила Нина. — А я не хочу с вами танцевать. Ни сейчас, ни потом.

— Нина… — начал Корф.

— Все, разговор закончен.

И отвернулась ко мне. Корфа для нее больше не было.

Я ничего не сказал. Говорить тут было нечего: она ответила сама, и лучше я бы не сумел. Только повел ее в следующий круг, и Корф остался у нас за спиной.

Когда мы развернулись, я увидел его уже у дальней стены, со свежим бокалом. Феликс улыбался кому-то через силу, шея над воротником у него была красная, а глаз от нас он не отводил. Что там у него внутри творилось, я не знал и знать не хотел.

— Ты его давно знаешь? — спросила Нина.

— С первого дня в общаге, — сказал я. — Он там решил, что все новенькие ему должны, а я не согласился. Вот и не ладим.

— Оно и видно, — усмехнулась она. — Ром, спасибо, что не стал за меня отвечать. Терпеть не могу, когда за меня решают.

— Знаю. Ты же сама говорила: за тебя ни тренер не решает, ни родители, — напомнил я. — Я не тренер и не родитель. Я с тобой пришел.

Она помолчала, глядя мне в глаза, и сказала:

— Хорошо, что пришел.

Песня кончилась, и мы остановились. Из соседней комнаты Лида подняла руку и помахала, зовя нас обратно, а Алена крикнула что-то, чего я не расслышал.

— Нас ждут, Ром, — сказала Нина и взяла меня за руку.

Я посмотрел на наши ладони, потому что иначе не узнал бы, что она это сделала. И пошел за ней. Пока мне хватало и того, что я видел.