Глава 4 · Свои люди

Пока мы танцевали, жизнь в нашей компании кипела. Оказалось, Алена успела устроить дискуссию с Мироном и вытрясти из него признание в том, что на съемках, где он играл летчика, поплохело ему не от качки, а от съеденных второпях пирожков.

— Роман, ну хоть вы ему скажите, что это позор, — потребовала Алена, едва мы подошли. — Летчика укачало от пирожков! Я это в интервью расскажу.

— Рассказывай, — беззастенчиво усмехнулся Мирон. — Тебе все равно никто не поверит.

— Меня один раз в автобусе укачало от беляша, — поддержал я горе-«летчика». — Так что я за Мирона.

— Все, Роман, у нас тут клуб пострадавших от пирожков, — рассмеялась Лида, и дальше они говорили уже без меня.

А я, стоя рядом с Ниной, держал бокал на виду, потому что мог выпустить его из пальцев и не заметить, и просто слушал чужой непринужденный разговор. При этом не чувствовал себя неуместным, не болтал ерунды и не опасался опозорить Нину — хорошо-то как. Да и, справедливости ради, компания нравилась мне все больше и больше.

И так беседа шла довольно долго, пока из коридора не послышался возглас Лизы:

— Наконец-то! Дима, я уже решила, что вы не приедете.

Все машинально повернулись в сторону двери, пытаясь разглядеть, кто там пришел.

— Приехали бы раньше, если бы Маша три раза не переодевалась, — проговорил стоящий у входа парень в темном костюме.

— Два, — возразила девушка в светло-сером платье. — И один из них из-за тебя: ты сказал, что в синем я похожа на школьницу на экзамене.

Парня я узнал сразу, это был Дмитрий Юсупов, тот самый, что на Подтверждении заступился за приемник Миши Гридина, когда Долгоруков держал ящик над лестничным пролетом. Бросив еще пару дежурных фраз и рассмеявшись, Юсупов повернулся к гостиной и тоже меня увидел.

— Гончаров! — воскликнул он и направился навстречу прямо через весь зал. — Вот уж кого не ждал. Ты здесь откуда? — заулыбался Юсупов.

— Нина позвала, — сказал я и пожал ему руку, фиксируя каждое свое движение взглядом. — А ты, я смотрю, тут свой человек.

— Я у Лизы с детства бываю. Ты с Ниной пришел? Нина, привет. Маш, — повернулся он к девушке, которую машинально притащил с собой, — это Роман Гончаров, тот самый. Роман, моя сестра.

— Мария, — сделала она шаг вперед и подала руку. — Маша, если по-простому. Тот самый — это который пятьсот?

— Который пятьсот, — согласился я. — Отпираться, я так понимаю, бесполезно.

Про Машу Юсупову я слышал на нашей кухне от Корфа с Йосей. Это та, про которую говорили, что она сидит у себя в лаборатории и на комплимент ответит вопросом про усилитель. Про глаза они не упоминали, а ведь они были синие просто до невероятности. Я даже на секунду забыл, что руку надо не только пожать, но и отпустить. Короткие светлые волосы открывали шею, лицо у девушки было строгое, с четкими скулами, но потом она улыбнулась широким ртом, и от серьезности не осталось и следа.

— Ужас какой, вы же совсем молодой, — сказала она. — Я думала, вы старше. По телевизору все старше.

— Мы все выпускники одного года, второгодников на Подтверждении не было, Маш, — сказал Дима Юсупов.

— Это все костюм, Маша, он меня делает старше, — сказал я. — Без него мне семнадцать.

— Костюм хороший, — рассмеялась она и скосила на брата глаза: — Дим, а у тебя такого нет.

— Есть почти такой же, — кисло откликнулся он. — Ты же мне его и выбирала.

Все рассмеялись, а Нина снова взяла меня под руку — если бы случайно не взглянул, я бы этого не понял и оконфузился. Но повезло.

— Пойдемте к столу, — сказала она, — а то Маша сейчас Диму съест.

— Да я сейчас кого угодно съем, — охотно подтвердила Маша Юсупова. — С утра голодная хожу.

Так, переговариваясь, мы вышли из гостиной в большую столовую, которая не уступала размерами, но по обстановке была как-то уютнее, ламповее, что ли. Сидеть здесь не полагалось, угощение для гостей приготовили в виде фуршета, и длинный стол, накрытый белой скатертью, вытянулся возле дальней стены.

Глянув в ту сторону, я моментально почувствовал, как алчно сжался желудок, напоминая о том, что после картошки в комнате девчонок у меня был еще и семинар, а потом дорога, беседы и танцы. Так что перекусить кого-нибудь я был и сам не прочь, как и Маша Юсупова.

Меню тут было совсем не такое, как днем в общаге. На блюде лежала семга, нарезанная такими тонкими ломтями, что сквозь них просвечивал лимон. Рядом тарталетки с крупной красной икрой, зернышко к зернышку, и с черной, которую я в прошлой жизни видел живьем раза три, и то на чужом столе. Сыр с плесенью и сыр без плесени, оливки, буженина с розовой каемкой, пирожки размером с два пальца, с мясом и с капустой. Посередине на мармите стояли кокотницы под румяной сырной корочкой, и от них умопомрачительно пахло грибами и сливками. А на другом краю стола гостей ожидали эклеры и фрукты: груши, виноград и ананас, нарезанный кольцами.

— Берите жульен, пока горячий, — сказала Маша, наложив себе всего. — У Лизы он лучше, чем в ресторане.

— Я сегодня без горячего, Маша, — вежливо выразил я вслух сожаление, которое матерно прочувствовал всей душой. Жизнь несправедлива! Но все же мне не стоило рисковать с кокотницами. В теперешнем состоянии я запросто мог не почувствовать, сунуть в рот раскаленную пищу и даже не понять, что обжигаю губы и пищевод.

— Горло, что ли, болит? В сентябре? — удивилась девушка, легко сжимая ручку кокотницы через бумажную насадку и опуская в даже на вид горячее содержимое изящную ложечку.

— Вроде того, — неопределенно повел я плечами. — Долго объяснять.

— Тогда икру берите, икру-то вам можно?

— Икру можно, — улыбнулся я. — От икры я еще ни разу в жизни не отказывался.

Да мне и не предлагали. Взяв тарталетку двумя пальцами, до самого рта я вел ее глазами: чтобы не раздавить ненароком, измазавшись и осыпав всех крошками. Икра оказалась настоящая, в меру соленая, и я взял еще, а потом семгу и пирожок с мясом. После чего Маша посмотрела на меня с интересом.

— Вы ее не едите, вы ее рассматриваете, — рассмеялась она.

— Просто любуюсь, — улыбнулся я, наслаждаясь вкусом рыбы. И, чувствуя, что не помешает добавить искренности, добавил: — У нас в столовой общежития такого не подают.

Нина положила на тарелку несколько ломтиков семги и три виноградины.

— Нин, ты ешь как птичка, — сказала Маша. — Рыбка да три ягодки на всю тарелку.

— У меня режим, — пожала Нина плечами. — Белок, жиры да клетчатка.

Лиза Голицына тем временем стояла у того же стола с Даней Берестовым, который все еще ждал хозяина дома, и с крупным широкоплечим парнем в сером костюме. Он был явно старше всех и ел основательно.

— Роман, вы еще не знакомы, — заметив мой взгляд, подалась навстречу Лиза. — Это Игнат, — кивнула она в сторону молодого человека, — мы дружим семьями. Он у себя на заводе командует цехом и в Москву выбирается редко, так что ловите момент.

— Наслышан, — сказал Игнат, отставив тарелку, и пожал мне руку, а я по движению его плеча понял, что крепко. — Лиза была так ажитирована вашим приглашением, что третий день о вас рассказывает.

— А я про вас пока ничего не слышал, — удивился я.

— И не надо, — добродушно рассмеялся парень. — Ешьте, Роман, налегайте, а то Лиза обидится.

— Обижусь, — подтвердила Лиза. — Я этим столом с утра занималась, сама за всем следила.

Игнат вернулся к тарелке. И до нас долетел голос Алены, снова рассказывающей про съемки.

— Летнюю сцену снимали в ноябре, в павильоне. Парк, скамейка, я в сарафане ем мороженое и жду его. — Она кивнула на Мирона. — Под софитами жара, настоящее мороженое течь начинает раньше, чем режиссер скажет «мотор». Так что реквизитор принес картофельное пюре в вафельном стаканчике.

— Пюре⁈ — не поверила Лида.

— Пюре, Лида. С сахарной пудрой, чтобы издали блестело.

— И она его ела, — вставил Мирон.

— Первые три дубля с удовольствием, а на девятом попросила соли… Режиссер решил, что я издеваюсь, и снял еще четыре.

— А в кадре это не заметно? — спросил Костя Вяземский. — Что не мороженое?

— В кадре видно только, что девушка очень любит мороженое, — сказала Алена. — Критики потом писали про отчаянный аппетит героини.

Я посмеялся со всеми и добавлять ничего не стал, в очередной раз возблагодарив чертову систему. Все-таки иногда она была невероятно кстати.

Боря Долгоруков подошел к столу, когда Алена заканчивала рассказ, взял тарталетку, посмотрел сквозь меня и отошел к Кате, стоящей у музыкального центра. После того спора на Подтверждении, где он проиграл мне в теннис, мы друг друга невзлюбили, и тут ничего не изменилось. Нина проводила его взглядом и ничего не сказала.

— Мирон, а правда, что тебя для той роли на гитаре учили играть? — спросила Катя.

— Научили трем аккордам. Целый месяц тренировался и, представь себе, все еще их помню.

— Аж три аккорда за месяц выучил? — засмеялась дразняще Лиза и пошла в глубину дома. — Давай-ка, братец, я принесу гитару, это надо услышать своими ушами!

— Лиза, не надо, это была шутка, я уже все забыл… — попытался он соскочить. Но не тут-то было, его уже поймали за язык и выпускать эту рыбку хозяйка не собиралась.

Она практически моментально принесла простую шестиструнку с потертой декой, будто знала заранее и припрятала гитару за дверью, и торжественно вручила Мирону.

Подстроив ее на слух, он взял свои три аккорда, потом четвертый, на котором требовалось переставить сразу три пальца, и запнулся. Попробовал еще раз, запнулся там же и засмеялся.

— Вот, — сказал он. — Здесь у меня кончился месяц. Дальше летчик поет за кадром, и это не я.

Ему все равно похлопали — в том числе и я.

— Роман, ну а вы? — спросила Катя. — Я же вижу, что вы умеете, у вас такое лицо было, когда он запнулся. Страдальческое.

— Не сегодня, Катя, — покачал я головой. — Сегодня я только слушаю, как другие поют, как и Лида.

— Оставь его, Кать, — вероятно, из солидарности поддержала меня певица. — Роман сказал, что слушает, значит, пусть слушает. Не смущай человека.

Катя махнула рукой и отстала, а я допил сок. Гитара лежала у Мирона на коленях. Струны я видел. А пальцы мои их бы не почувствовали, и что там зазвучит, когда нажму не глядя, знал только бог. При девчонках в общаге я бы попробовал и сам поржал, если что. Тут смеяться будут вежливо, и от этого только хуже. Так что да, я попросту струсил. Ну и ладно, зато без позора.

Потом заговорили о прошедшей неделе, и Игнат принялся жаловаться на аспирантов, которые уже черт знает сколько времени возились у него в цехе с беспроводными датчиками температуры на насосах. Из-за железа терялась половина сообщений, а промежуточный прибор, передававший их дальше, за неделю сажал батареи. Аспиранты предлагали питание от сети, но Игнат хотел обойтись без лишних проводов — в них и без того черт ногу сломит.

Проблема была мне знакома по прошлой жизни, и я уточнил, какие приборы работают постоянно. Датчики между отправками спали. Я предложил включать промежуточный прибор по общему расписанию, а часы сверять при обмене. Если железо мешает, сообщения можно передавать через соседей, но и их надо включить в расписание.

Остальные слушали рассеянно, а вот Игнат задумался и через минуту спросил, откуда я это взял. Ну не мог я ему сказать, что в прошлой жизни решал такие проблемы миллион раз, пришлось сослаться на то, что мысль пришла, пока его слушал.

— Эх, идея ваша, а проверять нам, — усмехнулся Игнат. — Ладно. Я ребятам перескажу, а они пусть сами вас потом найдут и поругают, если ерунда. Номер оставите?

Я продиктовал номер. Игнат записал, хоть, похоже, и не поверил моему объяснению. Но все равно…

— Роман, — негромко сказал Даня Берестов, когда остальные потянулись от стола, — можно тоже спросить, раз уж про технику речь зашла? У меня один прибор третий раз возвращается с одной и той же жалобой, мастер разводит руками. Я не прошу вас его починить, просто, может, поделитесь, как бы вы стали искать, в чем загвоздка?

— По записям, — уверенно сказал я. — Что мерили, когда возвращали и что он показывал до того. Пришлите, если есть, посмотрю. Правда, не обещаю, что найду. Но взглянуть мне и самому будет любопытно.

— Спасибо, буду признателен, — чуть удивленно улыбнулся он. — Пришлю в понедельник. Возьму ваш контакт у Игната.

Наш разговор перебил громкий крик Кати, все так же стоявшей у музыкального центра. Боря Долгоруков переминался с ноги на ногу там же.

— Все! — объявила Катя. — От ваших приборов и насосов у меня разболелась голова. Лечиться будем музыкой!

Потом были танцы и разговоры у стола. Часа через полтора Катя выключила музыку: Мирон опять взял гитару, на этот раз проехав свой трудный переход без остановки, и ему захлопали громче, чем раньше.

— Покажи этот переход, — попросил я Мирона, когда аплодисменты стихли. — Просто интересно, как ты его берешь.

Мирон показал, переставляя пальцы, и протянул гитару мне:

— Попробуй сам, у тебя пальцы длиннее.

Я сел с ней на стул, поставил пальцы и посмотрел на них: на вид стояли, где надо. Тронул струны. Одна задребезжала, потому что я прижал ее слабо, а насколько, не почувствовал. Переставил безымянный чуть выше, глядя на него, потому что иначе не узнал бы, куда он встал. Тронул еще раз: чисто.

Писать я смогу, раз вижу, куда идет рука, это стало понятно еще в начале вечера. Выходит, и играть можно, если глядеть на каждый палец.

— Лида, — сказал я, не поднимая головы от грифа, — я, кажется, передумал. Насчет того, что только слушаю.

— Кать, ты слышала? — сказала Лида. — Рома передумал и готов спеть!

— Слышала! — радостно отозвалась Катя. — Наконец-то! Я с самого начала ждала, что он споет.

— Но только одну песню, — сказал я. — Если собьюсь, вы меня не видели и не слышали.

Все рассмеялись, а я нутром почувствовал, что в этот вечер просится одна определенная песня «Чижа». Сергей Николаевич Чиграков, которого здесь никто почему-то не слышал. Уж простите, Сергей Николаевич, сегодня я без спроса.

Петь над тарелками не хотелось, и я ушел с гитарой в соседнюю комнату, к роялю. Сопровождение взял самое простое, чтобы слышно было слова, а не гитару, и чтобы пальцы пореже переезжали с места на место. За мной потянулись из холла. Лида села на стул рядом со мной, Нина устроилась на подлокотнике кресла напротив.

— В каморке, что за актовым залом, — запел я спокойно, как рассказывают историю, — репетировал школьный ансамбль… вокально-инструментальный, под названием «Молодость»… Ударник, ритм, соло и бас… и, конечно, «Ионика»… Руководитель был учителем пения и умел играть на баяне…

Первый смешок я услышал там, где солистка Леночка оказалась влюблена в ударника. Выждал, чтобы дослушали, и продолжил: ударнику нравилась Оля с «Ионики», а Оле снился соло-гитарист, а иногда и учитель пения. Смеялись уже несколько человек, и я поймал глазами Нину. Она улыбалась, и от одного ее вида я чуть не сбился посреди строчки, но вовремя отвернулся к грифу.

Только ненадолго: на следующем переходе я опять поднял глаза на слушателей и указательный поставил не глядя, на лад ниже. Аккорд ушел вбок и загудел фальшиво, я похолодел: вот он, позор, и Корф где-то за спиной. Но пения не прекратил. Довел до конца строчку без гитары, одним голосом, поймал глазами пальцы, вернул их на место, и следующий аккорд лег чисто. Никто, по-моему, и не понял. Ну разве что Лида, но она, думается мне, стыдить и смеяться не станет — не тот человек.

Дальше пошло про самого учителя пения, и смеялись еще громче. Перед последним поворотом все притихли. А когда он пришел и выяснилось, что учителя пения держит в школе не жена, а директор, разом захохотали, и последние строчки я допевал под этот смех, стараясь не заржать самому.

— Еще! — крикнул кто-то из холла, едва я снял руку со струн. — Роман, еще раз, сначала!

— Браво! Бис!

Просьбу подхватили. Лида Вересова внимательно и без улыбки смотрела на меня как-то уж слишком задумчиво. Улыбнувшись, я тронул вступление и пошел по второму кругу.

На бис петь было легче: люди знали, что впереди, а я понимал, где смотреть на пальцы. И на втором куплете услышал рядом низкий голос. Лида подхватила окончание строчки, ту пару слов, что запомнила с первого раза, и замолчала. Потом поймала мелодию и повела ее уже без слов, вторым голосом, ниже моего, и у меня внутри что-то ухнуло.

Я чуть сбавил голос, оставляя ей место, и не поворачивал головы, чтобы не спугнуть. Песню я знал до последней ноты, но такой ее еще никогда не слышал. Последние строки Лида уже знала и пела вместе со мной в полный голос, причем в этот раз никто не смеялся. Все просто слушали.

Вечная молодость. Раньше я это название просто пел, не задумываясь, а тут, еще на первом круге, оно зацепило, и сейчас, заканчивая вдвоем с Лидой, стало понятно чем: это же про меня. В первой жизни я пел ее в семнадцать, и вот опять сижу с гитарой на коленях, и мне снова семнадцать, и вокруг люди, половину которых я утром еще не знал, и впереди целая жизнь.

К концу я заметил рядом с Лизой незнакомого мужчину лет под пятьдесят в темном джемпере без пиджака, который стоял в дверях и слушал.

Когда мы с Лидой допели, нам захлопали громче и дольше, чем Мирону, и Лида, дождавшись тишины, сказала:

— Хорошая песня, Роман.

Мне и этого хватило.

Я вернул гитару Мирону. В третий раз петь не стал: второй вышел лучше первого, и портить его не хотелось.

Катя, не дожидаясь просьб, поставила что-то медленное, и в холле опять пошли танцевать.

— Ром, Лиза зовет, я на минуту, — сказала Нина, вставая с подлокотника, и ушла в холл.

Рядом стояла Маша, и я не стал ничего придумывать.

— Маша, потанцуете со мной?

— Наконец-то, — сказала она и подала руку. — Я уже думала, придется брата подсылать.

Мы вышли на середину холла. Ее руку в своей я видел, а что держу ее за талию, знал только по тому, что она не отходит. Вблизи Маша оказалась еще красивее: синие глаза смотрели прямо на меня, светлая прядь у щеки качалась в такт, и пахло от нее чем-то легким, скорее шампунем, чем духами.

— Ну что, отстрелялись? — спросила она. — Легче стало?

— Ага. Намного.

— Заметно. А то вы так серьезно и сосредоточенно пели, словно о своей школе.

— Про мою и есть.

— Врете. У вас уши покраснели.

— Вру, — признался я. — На середине песни чуть не расхохотался, так что пришлось уткнуться в гриф лицом.

— Я видела! — искренне рассмеялась она, и я опять на это засмотрелся. — Роман, давайте на ты, а? Я вас на два курса старше, а вы мне выкаете, я себя чувствую преподавателем.

— Давай, Маш, — сказал я. — Мне так тоже проще.

— Вот. Так гораздо лучше, Ром.

Дальше мы говорили ни о чем, и про лабораторию ни слова — у девушки, кажется, и не было желания вспоминать о работе. А мне хотелось, чтобы танец не кончался, хотя прикосновения ее руки я и не ощущал.

— Ты обедать куда ходишь? — спросила Маша ближе к концу. — В столовую сектора?

— В нее, куда же еще, — улыбнулся я. — Когда между парами успеваю.

— Я тоже туда иногда заглядываю, у нас на физфаке очередь до лестницы. Значит, встретимся.

— Значит, встретимся, — подтвердил я, будто скрепил между нами какой-то договор. — Столовая большая, но я вас… тебя найду.

Музыка кончилась, а Маша руку не убрала, и мы простояли так, пока Катя меняла диск. Только когда кончился еще один танец, я нехотя расстался с Машей и огляделся.

Нину увидел у стола рядом с Лизой, направившись в ее сторону.

И только по дороге через холл вспомнил, что в начале недели сам себе твердо сказал: дальше не пойду, пока не разберусь, что у меня с Кирой. А сегодня уже на вторую за вечер девушку запал, и ни одна из них не была Кирой. Разобрался, называется… Ничего я не решил и решать сейчас не собирался.

Когда я подошел к столу, Нина взяла меня за руку. Феликс Корф, стоявший ко мне спиной, отчетливо сказал Вяземскому:

— Костя, умоляю, представь меня отцу Лизы, когда он спустится. Человек такие стройки ведет, мне с ним познакомиться надо. Пригодится.

— Постараюсь, Феликс, — ответил Костя. — При первом удобном случае.

Развернувшись вполоборота ко мне, Корф довольно кивнул и взял с подноса новый бокал.

Хозяин дома и в самом деле через некоторое время снова вышел к гостям, уже в пиджаке. Именно он и слушал наше с Лидой исполнение «Вечной молодости».

Первым он подошел к Дане Берестову, отвел его в сторону и стал слушать.

— Это отец Лизы, — тихо пояснила мне Нина. — У них семейное дело, большая группа компаний, строят и обслуживают электростанции.

— И он там главный?

— Совладелец. И совет директоров возглавляет, Лиза рассказывала. Да ты и сам видишь, что люди они небедные.

Ну да, тут поспорить было сложно. Все, так сказать, налицо. Впрочем, богатством тут не кичились, никого не унижали, и чувствовал я себя в этом доме вполне комфортно, можно даже сказать, уютно. Не без помощи системы, конечно, но тем не менее.

Тем удивительнее было, что после Дани Лиза неожиданно подвела отца прямо к нам и с ходу представила:

— Папа, это Роман Гончаров, я тебе о нем рассказывала. Роман, мой отец — Георгий Илларионович.

— А я слышал, как вы поете, — сказал он, пожимая мне руку и разглядывая так же, как Лиза при знакомстве. — Только что, из дверей, как раз на солистку Леночку попал.

— А мне Роман про датчики кое-что подсказал, — вставил Игнат. — Не знаю, выйдет ли толк, но я его с аспирантами сведу.

— Датчики потом, — сказал хозяин, не отводя от меня глаз. — Роман, у меня наверху библиотека. Уделите десять минут? Просто поговорить.

Я посмотрел на Нину.

— Иди, Ром, — сказала она. — Тут теперь свои люди, не потеряешься. Я подожду.

— Я быстро, — пообещал я и пошел за хозяином к лестнице.