Глава 5 · До вторника

Библиотека у Голицыных оказалась настоящей и явно не для декора: полки до потолка, стол с лампой и стопкой папок, два кресла с затертыми подлокотниками. После шумного холла тишина здесь стояла такая, что в ушах звенело. Отец Лизы снял с одного кресла рабочую папку, положил ее к остальным и кивнул мне на освободившееся место, а сам сел напротив.

— Лиза нас толком не представила, — сказал он. — Голицын Георгий Илларионович. Присаживайтесь, Роман.

— Очень приятно, — кивнул я и опустился в кресло.

Интересно, зачем я ему понадобился? За тем же, за чем меня на ночь глядя и Никита Трубецкой к себе на виллу приглашал? Хочет предложить покровительство? Тот тоже начинал издалека и очень любезно. Так что слушать я приготовился внимательно, вот только соглашаться не собирался, несмотря на все гостеприимство.

Тем временем Георгий Илларионович положил ладони на подлокотники и некоторое время молча меня разглядывал. Не враждебно, просто внимательно. Я спокойно выдержал этот взгляд, ожидая, когда он заговорит первым.

— Сколько вам лет, Роман? — спросил он наконец.

— Семнадцать. В ноябре будет восемнадцать.

Он кивнул и ничего на это не сказал. В прошлой жизни так начинали разговор кадровики на собеседованиях, прежде чем перейти к главному, и ничего хорошего это обычно не предвещало.

И все же, зачем я ему вообще понадобился? Из-за телевизора? Вряд ли: у такого человека и на телевизор-то времени нет. Из-за песни? Тем более нет. А может, до него дошли слухи о том, что летом я отказал Трубецким? Никита, конечно, не пошел бы рассказывать про свой провал чужим людям, но в этом кругу все со всеми знакомы, и кто знает, о чем они говорят между собой за закрытыми дверьми. Если так, то ему просто любопытно поглядеть на дурака, который отказал Трубецким. Что ж, пусть полюбуется. Лично я себя дураком пока не чувствовал.

Хотя, если бы обо мне написали книгу, наверняка читатели навешали бы на меня ярлыков, среди которых «глупый» был бы самым мягким. Ну а как иначе? Систему не взломал, Киру, Нину, Жанну, Веру и, раз уж на то пошло, даже коменду еще не оприходовал, морду Корфу не набил, миллионы за чужие песни еще не собрал, хотя мог бы, и даже не стал переписывать «Гарри Поттера». Глупец как есть. Глупец и мошенник, ограбивший других участников Испытания за счет читерских знаний.

Забавно, что почти каждый такой критик знает, как жить правильно так, чтобы сгрести все под себя, но в своей жизни не гребет, потому что у него лапки. И нет системы. И он не попаданец в молодое тело. А вот если бы был… он бы о-го-го как зажег!

Пока я размышлял, Георгий Илларионович начал загибать пальцы:

— Первый курс мехмата, императорская стипендия и, как я понял со слов Игната, собственное мнение о беспроводных датчиках. В датчики я вникать не стану, для этого у меня есть инженеры. Меня интересует другое. Какие у вас цели, Роман? Ведь есть же у вас какие-то цели? Ну не поверю я, что вы просто плывете по течению.

Вопрос был простой, а отвечать на него почему-то оказалось трудно. Сказать, что хочется все-таки так прожить жизнь, чтобы и за себя, и за Ромку, я не мог, а врать такому человеку не хотелось.

— Хочу научиться придумывать приборы, — ответил я, подумав. — Такие, чтобы они реально работали, а не только красиво выглядели на бумаге.

— И что вы делаете, чтобы прийти к этому?

— Сейчас у нас отбор в студенческое конструкторское бюро, второй этап будет на следующей неделе. Там нам на стенде дали прибор, который себя странно ведет, и нужно разобраться почему. Вот ради такого я и приехал.

— Чтобы в приборах разбираться?

Подумав, я ответил почти честно:

— Не совсем. Хочу придумывать свои.

— А есть идеи? — поднял бровь Георгий Илларионович.

— О, еще какие, Георгий Илларионович, — улыбнулся я. Он ждал продолжения, но я углубляться не стал — тач-скрин, 3D-принтер, беспилотники, да те же электронные книги… Идеи из того мира у меня было много, но к какой из них этот мир готов технологически, мне пока только предстоит просчитать. Поэтому я добавил лишь: — Как только дойду до прототипа, обязательно покажу вам… и всем, кто будет заинтересован инвестировать в его развитие.

Кивнув, Георгий Илларионович все-таки спросил про датчики Игната. И я объяснил, что предложил способ сберечь батарейки, но идею еще предстояло проверить. Кажется, такое признание ему понравилось: красивых предложений у него и без меня хватало, а вот работающих было мало.

Я заметил, что хотел бы увидеть настоящую проверку прибора после ремонта. Голицын предложил познакомить меня с начальником испытательного участка при одной из своих ремонтных баз.

Вот оно. А что взамен? Никита Трубецкой тоже начинал с любезностей, а закончил предложением, от которого, по его мнению, не отказываются.

— Простите, это знакомство или уже работа? — уточнил я.

— Знакомство. Посмотрите, решите, интересно ли вам. Если когда-нибудь дойдет до работы, обсудим отдельно, и точно не сегодня.

— А можно спросить, зачем это вам?

— Я деловой человек, Роман. Мне любопытно посмотреть, каким вы будете через пару лет. Не больше, но и не меньше.

Ответ был прямой, и это мне понравилось. Хотя расслабляться я все равно не собирался. Впрочем, отказываться тоже было глупо: настоящий участок и настоящие приборы, а не учебный стенд в университете.

— Тогда, если позволите, мне нужна не экскурсия по участку, — сказал я. — Хочу посмотреть, как у вас проверяют один прибор после ремонта, от начала до конца. Постоять в сторонке и вникнуть в то, как это делается.

— Так и скажете начальнику участка. — Он взял со стола ручку, написал на листке из блокнота свой номер и подал мне. — Позвоните в понедельник после занятий, я вас с ним сведу. День выберете сами, где-нибудь во второй половине недели.

— Спасибо. А можно я спрошу одногруппника, не захочет ли он пойти со мной? Глеб Оболенский, мы вместе проходим отбор в бюро. Согласится ли, не знаю, но парень толковый, даже очень.

— Почему бы и нет, спрашивайте своего товарища, — охотно кивнул Георгий Илларионович. — Одного человека принять наблюдателем или двух, участку все равно.

Глеб, конечно, скажет, что и там меня обойдет. Ну и пусть.

Я сложил листок и убрал в карман пиджака, глядя на руку, чтобы не промахнуться. Георгий Илларионович взглянул на папки на столе и поднялся.

— Не смею больше задерживать, Роман. Вас внизу ждут, а я, собственно, просто хотел с вами познакомиться. Пойдемте, я спущусь с вами, мне все равно пора к гостям.

— Спасибо, что уделили мне время, Георгий Илларионович, — сказал я и тоже встал.

Спустились мы вместе. В холле все было как прежде: Катя рулила музыкальным центром, пары танцевали, Даня с Игнатом бурно общались у стола над какой-то исчерканной вдоль и поперек салфеткой.

Нина Ланская, увидев нас, пошла навстречу от стола, у которого все так же терся Феликс Корф. Бокал у него был уже не второй и не третий, судя по тому, как он держал руку, чуть на отлете, и как громко смеялся над Катиными словами, хотя ничего смешного она, по-моему, не говорила. Весь вечер он пил понемногу, но с тех пор, как Нина отказала ему в танце, бокалы начали сменяться заметно чаще. А теперь Корф смотрел, как по лестнице спускается Голицын, а рядом с ним я. Представляю, как это для него выглядело: безродного первокурсника старший Голицын приглашает наверх, а барона Корфа ему даже не представили. Шея над воротником у него начала краснеть.

— О чем он тебя расспрашивал? — тихо спросила Нина, подходя и незаметно поправляя мне воротник рубашки. — Вас не было почти полчаса.

— Да так, — пожал я плечами. — Спрашивал, какие у меня цели. И предложил кое-что посмотреть на своем предприятии. — Тут я заметил, как набычившись, мрачно смотрит на нас Корф, и поспешно увел разговор в сторону — только скандала мне тут не хватало: — Пойдем, Нин, отойдем, расскажу по дороге, там долго.

Ланская подняла брови, но расспрашивать при всех не стала.

Корф тем временем взял Вяземского за локоть и что-то ему сказал, не особенно понижая голос. Я расслышал только конец:

— … ты обещал. Сейчас, Костя, или я сам подойду.

Тот посмотрел на Голицына. Лицо у него стало совсем непроницаемое. Видно было, что делать этого ему не хочется, но он не может допустить, чтобы Феликс подошел к отцу Лизы сам, да еще и в таком виде. Вероятно, поэтому Костя высвободил локоть и шагнул вперед.

— Георгий Илларионович, разрешите представить вам кое-кого, — сказал он. — Барон Феликс Корф, мой знакомый. Учится на третьем курсе Московского университета.

Лиза, почуяв неладное, подошла и встала рядом с отцом. Нина же взяла меня под руку, я увидел ее пальцы у себя на рукаве, и мы остались стоять, где стояли.

— Добрый вечер, — сказал Феликс и коротко поклонился, как положено, только вышло чуть глубже, чем надо, и его слегка качнуло. — Спасибо за приглашение, у вас чудесный дом. И дочь у вас чудесная.

— Рад познакомиться, — холодновато сказал Георгий Илларионович, подавая ему руку. — Давно в Москве? — По лицу было видно, что подпивших юнцов в своей гостиной он не жаловал.

— Третий год, — ответил Феликс не сразу, будто вопрос долетел до него с запозданием. — И о ваших проектах, разумеется, слышал. У нас дома вашу фамилию все знают. — Он улыбнулся своей обаятельной улыбкой, с ямочкой, и посмотрел на меня. — А с Романом мы соседи по общежитию, живем на одном этаже. Я его, можно сказать, с первого дня опекаю. Он у нас уже выбился в старосты группы.

— Тесен мир, — сказал Голицын.

— Очень тесен. Я и рад за него, честное слово. Особенно после той истории. — Феликс вздохнул и покачал головой. — Хотя, наверное, зря я об этом здесь.

Вот оно что. Этот ход я знал: сказать, что зря заговорил, и подождать, пока спросят.

— О какой истории? — насторожился Георгий Илларионович.

— Да так… На дискотеке в общежитии была драка, сейчас на факультете разбираются. Сосед Романа набросился на человека при всех, испортил праздник, а Роман его защищал. Я доложил об этом как свидетель и попросил донести до руководства вуза. Просто подумал, Георгий Илларионович, раз вы с Романом о чем-то договариваетесь, лучше вам сразу знать, что он за человек.

Каждое слово по отдельности было почти правдой, а вместе выходила ложь. И вот теперь Корф ждал, что я брошусь оправдываться. Здесь, у стола с тарталетками, при Голицыне, Лизе и половине гостей. Ну уж нет, Феликс. На меня смотрели Нина, Лиза и ее отец, а я молчал и смотрел на Георгия Илларионовича. Пусть спрашивает, если ему интересно. А неинтересно, так и говорить не о чем.

Георгий Илларионович выдержал паузу и спросил у меня:

— Это так, Роман?

— В этой истории разбирается факультет, — сказал я. — Моя объяснительная у куратора. Здесь я об этом говорить смысла не вижу, не то место.

Голицын кивнул и отвечать не торопился.

— Значит, Феликс, вы доложили… — задумчиво сказал он наконец. — И попросили донести до руководства вуза… Хм… Сказал бы я, как такое называется, но не буду при дамах и дочери. Решения еще нет?

— Пока собирают объяснения, — проговорил Корф.

— Значит, пусть университет разберется. Я в чужие склоки не лезу. Роман, наша договоренность в силе. Когда факультет закончит разбирательства, сообщите мне, чем кончилось, каким бы ни был итог. Мне просто любопытно. — И повернулся к Феликсу. — А дисциплинарные дела на вечере у дочери мы обсуждать не будем.

Когда он развернулся, чтобы уйти, Феликс сделал к нему шаг, но его остановил Костя Вяземский и попробовал увести:

— Феликс, пойдем, там Катя тебя звала.

Трезвый Корф на этом бы и остановился, уйдя с Костей победителем — хотя бы в своих глазах. Ну а что, стуканул, репутацию мне подпортил, и услышал это не только старший Голицын, но и остальные гости. Но трезвым Корф сейчас не был. А потому даже не услышал и все смотрел на Георгия Илларионовича. Причем по лицу Феликса было видно, что такой ответ его не устроил.

— Ну уж нет, подождите, Георгий Илларионович!

— Что еще? — резко спросил тот, и в его голосе прозвучала сталь.

— Я к тому, что из-за славы рекордсмена такое дело готовы замять, — сказал Феликс громче, чем следовало. — Все знают, кто на самом деле этот Гончаров, и делают вид, что ничего не было. И вы сейчас тоже. Вы ведь его даже наверх к себе позвали, а других и не замечаете, пока они сами не подойдут.

Это было уже совсем глупо, в голосе его прозвенела обида глупого пацана. И, кажется, все в этом зале почувствовали неловкость.

Нина рядом со мной набрала воздуха, чтобы ответить, но я качнул головой: не надо, — и она промолчала. Отвечать тут было не мне и не ей, а Лизе, потому что дом-то ее.

— Феликс, достаточно, — сказала Лиза. Она не повысила голоса, но говорила так, что услышали все у стола. — Вас выслушали и попросили сменить тему. Теперь вы говорите, что мой отец что-то там заминает. Простите, вы бредите? Достаточно. С нас всех хватит.

— Феликс, пойдем выйдем на минуту, — уже куда более жестким тоном одернул его Костя и тронул за рукав. Но Корф впал в пьяный раж и берегов не видел.

— Не пойду, — отдернул он руку, и вино плеснуло из бокала на скатерть. — Меня затыкают за неприятную правду, так? Как только сказал что-то не про рекорды и не про песенки…

Шея у него была красная до самых ушей, как в начале вечера, когда Нина отказала ему в танце, только теперь еще и язык заплетался. Разговоры у стола смолкли. Боря Долгоруков с Катей обернулись, стоя у музыкального центра, Даня с Игнатом подняли головы от своей салфетки, на которой до того увлеченно что-то писали, не замечая происходящего.

— Феликс, — ледяным тоном отчеканила Лиза Голицына, — я прошу вас уйти. — Лицо у нее закаменело и снова сделалось взрослым и чопорным, как до нашего знакомства. А я отчетливо почувствовал, как неприятно и стыдно сейчас именно ей — потому что это ее гость позорил сейчас Лизу перед отцом.

— Я его провожу, — успокаивающе пообещал Вяземский и встал между Корфом и старшим Голицыным. — Лиза, можно попросить машину? — После чего повернулся к Корфу и договорил уже без всякой вежливости в голосе: — Больше я тебя никому не представлю. Нигде. Никогда. Пошли.

— Лиза права, — сказал Георгий Илларионович. — Спокойной ночи, Феликс.

Корф постоял еще мгновение, глядя на нас, потом поставил бокал мимо подноса, прямо на скатерть, развернулся и пошел к выходу. Костя двинулся за ним, и уже у дверей я услышал, как он просит человека с папкой, того, что встречал гостей по списку, подать машину. Смеяться никто не стал, и осуждать тоже, а Катя, не оборачиваясь, поставила следующий диск.

— Это из-за него у тебя объяснение у куратора? — спросила Нина.

— Из-за него. Он накатал жалобу из-за той дискотечной истории с Каном и Матвеем, другом Феликса, а объясняться пришлось мне.

— Про объяснение ты мне не говорил. Теперь понимаю почему.

Не говорил, потому что не хотел тащить это сюда. Зато это сделал сам Корф.

Лиза подошла к нам, когда парень с подносом вытирал со скатерти пролитое вино.

— Ром, мне жаль, что так вышло, — сказала она. — Привела его не я, но пришел он в мой дом. Значит, и отвечать мне.

— Лиз, тебе не за что извиняться, — покачал я головой, чувствуя стыд перед этой милой девушкой. Уж она-то точно не была виновата, что из-за наших студенческих склок тут разыгралась такая отвратительная сцена. — Ты его не приглашала. Это Феликс сегодня испортил вечер, причем не только себе, но и тебе.

— Ничего, — неощутимо тронула она благодарным жестом мой рукав, — переживу. — Кивнула и ушла к отцу.

Вечер, хоть и несколько натужно, потек своим ходом. Никто не хотел портить Лизе праздник, и все делали вид, что ничего особенного не произошло, мелочи жизни, что называется, улыбаемся и машем. Музыка играла, в холле снова танцевали.

Костя через некоторое время вернулся с улицы. Приблизившись, сказал:

— Извини, Роман, что привел этого человека. Люди, которые мне его охарактеризовали, ошиблись, и я тоже допустил ошибку, что не перепроверил. Не держи зла. Знал бы, какой он, на пушечный выстрел к себе бы не допустил.

Я кивнул, а он сел рядом с Аленой и начал общаться с ней.

Юсуповы ушли первыми. Дима пожал мне руку, Маша подошла следом и остановилась напротив.

— Спокойной ночи, Ром, — тихо сказала она. — Хорошо, что ты все-таки спел. А соседу твоему по общежитию я бы больше не наливала.

И широко улыбнулась так же, как во время нашего танца, а потом ушла вслед за братом к дверям.

— Ром, пойдем потанцуем, — сказала Нина, когда Катя поставила что-то медленное, и взяла меня за руку. — А то ты мыслями все еще где-то в другом месте.

Мы вышли на середину зала. Я танцевал и невольно думал не о Нине, а о том, как один дурачок может испортить жизнь не только себе, но и окружающим.

— Ром, ты опять серьезный, — сказала Нина. — Феликс уже ушел, а ты все еще с ним разговариваешь. — Она сжала мое плечо, и я увидел это по складке на пиджаке. — Хватит. Мне его на сегодня хватило, и тебе тоже.

— Прости, — сказал я и посмотрел ей в глаза, отчего Корфа моментально выдуло из головы. — Все, я здесь. Кстати, ты заметила, что Боря мне за весь вечер и двух слов не сказал. Тебе это не мешает?

— Он и со мной не разговаривает, только здоровается. Это его трудности, Ром, не наши.

— Строго ты с ним, — улыбнулся я против воли.

— Нормально. А ты меня держишь, как будто я вот-вот упаду. Расслабься, Ром, я тебя не уроню.

Я засмеялся, поспешно ослабив хватку. И поймал себя на том, как же хочется, чтобы и этот танец не кончался. А вместе с тем понял, что запутался теперь, кажется, окончательно. Кира, Нина и Маша занимали мои мысли в равной степени, и как с этим справиться, я понятия не имел. А ведь там еще и Жанна рядом маячит…

— Вот ты опять, — заметила Нина. — О чем сейчас думаешь?

— О тебе, — ответил я, и это была правда.

Когда мы решили, что пора ехать, Лиза перехватила нас на краю холла, обняла Нину, а мне подала руку и задержала ее в своей, как при знакомстве.

— Я хотела посмотреть, что ты за человек, — сказала она. — Посмотрела. Приходи еще, Ром. В следующий раз я сама впишу тебя в список. Ты интересный.

— Спасибо, Лиз. Приду, если пригласишь.

— Обязательно приглашу, — сказала она и повернулась к Нине: — Позвони мне завтра. Расскажешь.

— После корта, — пообещала Нина. — Так что раньше десяти не жди.

Лиза кивнула и ушла к оставшимся гостям.

Человек на входе вызвал нам такси и сказал, что машина будет минут через десять. Мы отошли к дверям, в сторону от танцующих, и остались вдвоем: за спиной шумели гости, впереди была темная улица за стеклом и кованая решетка.

— Так что тебе предложил папа Лизы? — спросила Нина. — Ты сказал «кое-что», а я теперь мучаюсь. Мне жутко интересно!

Тут в тишине и полумраке я вдруг почувствовал, что расслабился. Оказывается, несмотря на помощь системы и доброжелательность компании, все это время я чувствовал напряжение, боясь попасть впросак. А сейчас отпустило. И общество Нины стало еще более приятным… и опасным.

— Сначала он меня разглядывал, — пожал я плечами, — как будто решал, стоит ли со мной вообще разговаривать. А потом предложил сходить к ним на испытательный участок, посмотреть, как принимают приборы после ремонта. Просто знакомство, без обязательств. В понедельник позвоню ему.

Нина помолчала, глядя на меня.

— Ром, ты только осторожнее с ними, ладно? Они все хорошие люди, и Лизин папа тоже. Но все, что они делают, — бизнес. Они ничего не делают просто так. Даже когда зовут в библиотеку.

— Я это понимаю, Нин. Поэтому пока ничего не обещал, кроме того, что позвоню.

— Вот и не обещай. — Она вдруг улыбнулась. — Хотя, если он тебя позвал наверх, значит, ты ему понравился. Лиза говорит, он туда даже ее женихов не водит.

— Каких еще женихов?

— Это она так шутит. Не бери в голову.

Нина стояла совсем близко, и я видел все: распущенные волосы, прядь, которая за вечер выбилась из-за уха, губы. Слышал, как она дышит. И ощущал аромат ее духов.

— Ром, мы ведь еще встретимся? — спросила она.

— Конечно, Нин. Я очень на это надеюсь. И чем скорее, тем лучше.

А про себя я добавил: лучше во вторник вечером, когда я снова буду чувствовать прикосновения. Но объяснить ей это, понятно, не мог.

Она сама поднялась на носки и поцеловала меня.

А я ответил.

Лицо Нины было так близко, что расплывалось, но глаза я не закрыл. Ее ладонь лежала у меня на щеке, я понял это по поднятой руке. И ничего не чувствовал. Ни губ, ни ладони, ни тепла. Как будто целуешься сквозь стекло. Внутри при этом все осталось при мне: и радость, и ощущение, что я ждал этого с самой дороги сюда.

Нина отстранилась и внимательно посмотрела на меня.

— Ром? Что-то не так?

Что я мог сказать? Что не чувствую ее? Врать про простуду и таблетки? Ничего я не стал говорить. Взял ее лицо в ладони, глядя, куда ложатся пальцы, и поцеловал сам. И долго не отрывался от ее губ.

— Все так, Нин, — сказал я потом. — Все очень так.

— Ну и хорошо, — сказала она, и щеки у нее были красные, а голос довольный. — А то я уже подумала…

— Не думай, Нин. Все хорошо.

Я держал ее за плечи и смотрел. Получив то, чего хотел, я не почувствовал этого. До вечера вторника оставалось три дня, и я хотел увидеть ее снова тогда, когда смогу ощутить ее руку в своей.

— Ваше такси у ворот, можно выходить, — сказал нам человек, стоявший у входа.

Бережно взяв Нину за руку, я повел ее к машине.