Глава 6 · За что держишься

Проснулся я раньше Кантемира и какое-то время просто лежал в темноте. Спать больше не хотелось, при этом все мысли были только о Нине Ланской.

Вчера в такси она села рядом со мной, а не у другой двери. Ехали молча. Я смотрел в окно на пустую ночную Москву и переваривал вечер: библиотеку, где меня прощупывал Лизин отец, Корфа с его пьяной жалобой, поцелуй с Ниной. Про поцелуй думать оказалось слаще всего, хотя вспоминать в нем было нечего, кроме ее глаз совсем близко и запаха. Всего остального я так и не почувствовал из-за штрафа системы.

— Ром, — сказала Нина. — Ро-ом… Ты со мной вообще или уснул?

Обернувшись, я увидел, что ее рука лежит на моей, прямо на сиденье между нами. И лежит, судя по всему, давно. Вот же я пень. Она меня за руку берет, а я фонари разглядываю.

— Извини, задумался, — сказал я.

— Понимаю. Я, правда, сначала подумала, ты обиделся на что-то. Потом решила, что уснул с открытыми глазами. Хотела ущипнуть, но постеснялась.

— Зря, — сказал я.

— Что зря?

— Зря постеснялась. — И мы оба засмеялись, только я над другим. — Прости, Нин. Задумался. Со мной такое бывает.

— Со мной тоже, — сказала она. — Ладно, думай.

Убрав руку, она села поудобнее и повернулась к своему окну. Разговор как-то не пошел, да и вряд ли она ждала от меня болтовни о мелочах. Но лезть к ней с поцелуями я не рискнул — первое впечатление самое запоминающееся, а любовник из меня сегодня… Все равно что пытаться скороговорки читать после стоматолога.

Сначала такси довезло Нину. Мы остановились во дворе солидного жилого комплекса.

Водитель обещал подождать, и мы вышли вдвоем.

— Дальше не провожай, Ром, — сказала Нина. — Мама в окно смотрит, сто процентов. Спасибо за вечер. Он был… запоминающийся.

— Это точно. Встретимся на днях? Например, во вторник вечером?

— Почему во вторник?

Потому что во вторник вечером я снова буду чувствовать твою руку, Нин, подумалось мне, но вслух я, конечно, сказал другое:

— До вторника у меня всякая беготня: звонки, секретариат, отбор. А там освобожусь, и встретимся по-человечески.

— Ладно, — улыбнулась Нина. — Вторник так вторник.

Она не потянулась ко мне, не обняла и даже не чмокнула в щеку, только слегка сжала ладонь. Потом ушла в подъезд, а я стоял и смотрел ей вслед, пока не закрылась дверь. Хотелось большего, чего уж там. Но я знал, чего жду и когда это будет. Три дня не срок…

Из приятных воспоминаний меня вытянул ж-ж-жух молнии на сумке Кантемира — пока я мечтал, сосед поднялся и начал собираться на стадион. Я резко сел на кровати.

— Кан, — окликнул я. — Я с тобой.

— На стадион? — замер он с сумкой в руках. — В воскресенье? После вчерашнего?

— Именно после вчерашнего. Покажешь мне одну вещь.

Естественно, Кан согласился, еще бы ему отказаться. Я и сам, откровенно говоря, ненавидел бегать в одиночку — скучно. Да и музыки в ушах нет.

Так что рванули мы вдвоем и по аллее до стадиона, как обычно, бежали. Потом мы с Кантемиром дали свои привычные два круга, после чего пошли к турнику. Там он отработал комплекс, я поподтягивался на перекладине, глядя на собственные пальцы, чтобы не свалиться, поотжимался, поприседал, и на этом обычная часть кончилась.

— Кан, — сказал я, отдышавшись. — Если на меня кто-нибудь полезет, как Матвей Костромитин на тебя на той дискотеке, с кулаками, что делать? Драться я не умею. Совсем.

— Что делать? Не подставляться, — ответил Кантемир, ничуть не удивившись вопросу. — Это первое.

— А второе?

— Второе — не драться. — Он посмотрел на меня внимательно. — Третье — если ввязался в драку, драться до конца. Ты серьезно хочешь научиться?

— Серьезно, — кивнул я, потому что завел этот разговор совершенно обдуманно.

Чем больше у меня появлялось недругов, тем отчетливее я понимал, что пока тело юное, сам бог велел научиться нормально давать отпор, причем сделать это надо как можно скорее, черт его знает, чего можно ожидать от того же придурка Корфа. Да, сам он не полезет, но самому и не надо. Прихлебателей и наивных простофиль с большими кулаками у него наверняка хватает, не зря он тут два года плел свою паутину, прикармливая новичков.

— Научу, только не кулаками махать, а бороться, — сказал Кан.

— Бороться? — удивился я.

— Да, — спокойно ответил он. — Дед говорил, каждый борец может бить, но не каждый боксер может бороться. У нас вообще все борются. Мальчишки во дворе биться начинают раньше, чем читать учатся. — Кантемир бросил куртку на скамейку и остался в олимпийке. — Ладно. Одну вещь покажу. Только не спеша и без бросков: тут дорожка, а не маты.

Дождавшись кивка, он взял меня за рукав у локтя и одновременно за ворот и сказал:

— Смотри. Беру за рукав, тяну на себя, шагаю вот сюда, к тебе, и подбиваю ногу. — Кантемир потянул, шагнул, и земля качнулась вместе со мной, но он удержал. — Все. Дальше ты летишь, а я стою. На матах долетишь, тут не надо. Смотри еще…

Он показал мне еще несколько раз, после чего кивнул:

— Теперь ты.

Я взял его за рукав, как он показывал. То есть я видел, что взял — мои пальцы сжались на ткани олимпийки. Потом опустил глаза, чтобы поставить ноги, и начал подшагивать. Тянул я старательно.

— Ром, — сказал Кантемир. — Ты за что держишься?

Я поднял глаза. Кулак у меня был сжат, поза правильная, ноги там, где надо. Только рукав Кантемира болтался свободно в полуметре от моей руки, а держался я за воздух.

— Ты сейчас бросил бы пустое место, — сказал Кантемир. — Красиво бросил бы, с подшагом. — И заржал, сволочь!

— Ну, хоть поза правильная, — сконфуженно пожал я плечами. Пожалуй, дурацкая была идея просить его сегодня, надо было хоть дождаться отката системы. И ведь отказаться уже нельзя: Кан не поймет.

— Поза правильная, тут ты молодчик. Но давай заново. И смотри на захват, а не под ноги. Ноги я тебе сам поправлю, — принялся он ставить меня по второму кругу.

Вот так, наверное, и чувствовал себя папа Карло, пытаясь оживить Буратино, потому что я сейчас был самым настоящим поленом, еще и бесчувственным.

— А как смотреть и на захват, и на ноги сразу? — пробурчал я, думая о том, что Кан даже не представляет, насколько велико сейчас для меня значение зрения. — У меня одна пара глаз.

— Никак. Держишь ты или нет, смотреть не надо, чувствуй руками.

Вот ей-богу, чуть не заржал! Мне-то было надо, еще как надо. Чувствовать я начну во вторник вечером, а до тех пор у меня вместо ладоней два сучка с листочками. Объяснять это Кантемиру я не стал, потому что врать было поздно, а правду сказать я не мог.

Второй раз я взял его за рукав и смотрел уже не на ноги, а на свой кулак. Кулак держал. Я потянул, подшагнул, и рукав никуда не делся.

— Есть, Ром, — почему-то похвалил Кантемир. — Вот так. Один раз ты это сделал. До среды отработай подшаг у стены, без меня: подойди к стене, шагни, как я показал, и вернись на место. И так сто раз. Захват без рукава не отработаешь, его будем делать вдвоем. А бросать научу на матах: у борцов в спорткомплексе есть зал, спрошу, когда там пусто.

Не, ну у стены мне сейчас в самый раз. Мы с ней просто идеальные спарринг-партнеры, оба ничего не чувствуем и нифига не умеем. Только у стены обидное преимущество: уронить меня у нее больше шансов, чем у меня — ее.

— Спасибо, Кан, — проворчал я, досадуя не на него, а на собственную тупость. Ну что мне стоило подождать два дня и не позориться⁈ — Сто раз так сто раз, до среды отшагаю.

— Пока не за что. — Он поднял со скамейки куртку. — И зачем это тебе? Матвей не к тебе полезет, а ко мне.

— Вот как раз для этого, — мрачно сказал я. — Если он начнет свару, я буду рядом. А держать тебя за руки, как в прошлый раз, мне надоело. Хочу уметь что-нибудь еще.

Кантемир только пожал плечами и улыбнулся. Чувствовалось, что ему и слегка неловко, и в то же время приятно, что есть на кого опереться — даже если это не стена, а полено, которое и само-то стоит не слишком твердо.

После душа и завтрака я, решив расставить между нами все точки на «е», пошел искать Феликса Корфа. Впрочем, прилагать к этому особых усилий не пришлось: он сидел на кухне с Йосей Лапидусом и делал то, что умеет лучше всего. Заливал и вешал лапшу на уши — я еще из коридора услышал его голос:

— … а Голицын лично нас с Костей потом до машины проводил, представляешь. Короче, вечер как вечер, только скучный. Ничего особенного. Гончаров там все девчонкам тарелки подавал, старался, но никому не был интересен.

Йося хихикнул. Ну да. Версия у Корфа была что надо: «Вы все дураки и не лечитесь! Одна я умная, в белом пальто стою красивая!».

— Здорово, Феликс, доброе утро, Иосиф, — сказал я с порога.

Йося подавился смехом, а Корф вспыхнул и приготовился отбиваться, но я просто сказал:

— Слушай, Феликс, мне с тобой поговорить надо. Наедине, без Йоси. Пять минут, не больше.

— О, староста. Мириться пришел? — Корф глянул на Йосю, и тот послушно хмыкнул. — Правильно делаешь, после вчерашнего. Но не сейчас, Гончаров. Я занят, сам видишь.

— Не мириться, Феликс. Я пришел попросить тебя перестать. Ты написал на Кана жалобу, цепляешь его при всех, меня вчера при Голицыне пытался поддеть. Хватит. Ты сам видел, чем это кончается, и я не хочу, чтобы дальше стало хуже. Ни тебе, ни нам.

— Перестать? — поднял брови Корф. — Это ты меня просишь? Ты вчера унижался перед Голицыным, а потом слова не сказал, молчал, как будто тебя это не касается, когда они меня из дома… — Он осекся. — Я оттуда сам ушел, скучно стало. Хочешь поговорить о том, кто кого задевает, созывай собрание, ты же староста. — Он встал и понес кружку к раковине. — А мне некогда, так что вали отсюда, мешаешь.

Йося, до того смотревший в свою кружку, поднял голову. Слово «выставили» Феликс не договорил, но оно и так повисло над кухней. Значит, Йосе он рассказывал про проводы до машины, а правду выболтал по запальчивости.

— Как знаешь, — пожал плечами я. — Но потом не плачь, что тебя не предупреждали.

Йося за спиной Корфа хихикнул еще раз, но уже без уверенности: кажется, он не понял, кто сейчас кого отшил.

* * *

В понедельник Глеб Оболенский поймал меня до первой пары у входа в буфет и усадил за ближний стол.

— Пиши, что будем просить у инженера, — сказал он, положив передо мной листок.

Подумав, я написал. Вопросов набралось пять, и три Глеб тут же вычеркнул.

— Про прогрев спросим, — сказал он, глядя на листок сквозь очки. — И что вообще можно трогать.

— Ладно, — согласился я. — Глеб, есть еще одно дело. В субботу у Голицыных я разговаривал с главой семейства. В общем, зовут меня к ним на испытательный участок при ремонтной базе, посмотреть, как принимают приборы после ремонта. День еще не назначен, сегодня после занятий позвоню и узнаю. Можно взять второго. Пойдешь?

Глеб оторвался от листка и отвесил челюсть.

— На настоящий участок? Не на стенд? — Он снял очки и нервно протер их. — Пойду, конечно! Только сразу говорю, Ром, — знаю, знаю, «я тебя там сделаю», — и там я тебя обойду.

Ну конечно! Я удержал смех и кивнул:

— Обходи. Места на двоих хватит. Как узнаю день, скажу.

К обеду у деканата вывесили лист про второй этап отбора в СКБ: пятница, четыре часа, лаборатория бюро, десять фамилий. Наши с Глебом стояли шестой и седьмой. Полина Третьякова, которая вела список группы, в тот же день отнесла в студсовет перечень желающих поучаствовать в практикуме. Приняли без вопросов.

Я же после занятий вышел на крыльцо и набрал номер, записанный для меня в доме Лизы ее отцом. Голицын ответил сам, и слышно было, что говорит он на ходу.

— Роман? Хорошо, что позвонили, — не отшил он, потому что занят, а вполне радушно поздоровался. — Какой день вам удобен?

— Любой после среды, Георгий Илларионович. В пятницу у меня отбор в бюро, а в четверг я свободен после обеда.

Я услышал на той стороне шум, потом Голицын с кем-то поздоровался, снова раздался какой-то звук, кажется, клаксона, и он поспешно проговорил в трубку:

— Тогда четверг, к трем. Вас двое?

— Двое, — подтвердил я, чувствуя, что отнимаю время у занятого человека, — со мной Глеб Оболенский.

— Продиктуйте обе фамилии моему секретарю, она перезвонит вам с адресом и закажет пропуск. Вы извините, Роман, — явно заторопился он, да я и сам слышал, что не вовремя, — мне пора. Всего доброго.

Весь разговор занял минуту. Никаких «как дела», никакой библиотеки. Нина была права: бизнес. И тем не менее секретарь перезвонила уже через час, а значит, о нас не забыли. Она выслушала, записала обе фамилии и продиктовала адрес.

На следующий день, во вторник, я сказал Глебу, что в четверг мы идем на испытательный участок, а после занятий забежал в приемную ректора узнать про практикум на учебном стенде, тот самый, который я предложил для нашей группы еще у ректора, и с тех пор он полз по инстанциям.

Секретарь Быстрова нашла мою фамилию в блокноте и кивнула:

— Значит, так, Гончаров. Сергей Евгеньевич Томилин примет вас в пятницу в восемь утра, до занятий. Предложение по практикуму принесите на бумаге, ему читать удобнее, чем слушать. Час инженера на ваше занятие он пока не обещал, но сказал, что посмотрит. У вас все?

— Все, спасибо. В пятницу в восемь буду.

Не подарок, но и не отказ. Уже неплохо. А вообще, в последнее время у меня складывалось ощущение, что я только и делаю, что бегаю за взрослыми дядями и тетями и отвлекаю их от важных дел. Но ничего, я не гордый, перевернется и на нашей улице грузовик с синхрофазотронами. Все это делается для того, чтобы набрать базу, точнее, расширить то, что у меня уже имеется с прошлой жизни. Так что ждите, дяди и тети, Гончаров идет. Не сегодня завтра я вольюсь в ваши стройные ряды и сам буду бегать, как конь в мыле, и на ходу отшивать студентиков. Ну а пока улыбаемся и машем!

В общаге на этаже меня окликнула дежурная:

— Эй, Гончаров! Тебе извещение с почты, еще вчера принесли.

Обрадованный, я схватил у нее бланк и почти бегом припустил вниз, откуда только что пришел. Даже не стал пользоваться лифтом, потому что бегом мне показалось быстрее. Надо же, соскучился. Никак не думал, что тосковать по этой семье, которая стала моей совсем недавно, я буду так сильно.

На почте в главном здании мне пришлось выстоять небольшую очередь, после чего я наконец получил толстую бандероль с обратным адресом: Светлогорск, наш дом.

Вскрывал уже в комнате, за столом и глядя на пальцы, чтобы не порвать ненароком.

Внутри лежали два листа, исписанные тремя разными почерками, как из Простоквашино, конверт поменьше, фотография и футляр от мини-диска, завернутый в газету. Футляр я узнал раньше, чем развернул газету до конца: «Голоса побережья», сборник, который дядя Толик летом выпускал у нас в городе со студией. Обложка у диска была без моего лица — та самая, за которую я торговался с Тарасом, хозяином студии.

Но это неважно, это потом. Сначала мамино письмо — или кто там его писал.

'Ромка, здравствуй! Пишу тебе в четверг вечером, на кухне, а то днем не получается: у нас в больнице опять сократили санитарку, и я теперь и за себя, и за нее. Ты не думай, я не жалуюсь, просто объясняю, почему письмо не сразу.

В воскресенье ты мне по телефону всего два слова сказал и убежал, а я потом полночи лежала и думала, о чем не спросила. Так что спрашиваю сейчас, а ты отвечай по порядку, не как по телефону. Ты выспаться там успеваешь? Таська говорит, сосед у тебя в шесть утра встает. Как вы с ним уживаетесь в одной комнате, вы же оба с характером? Откуда у него семья, чем занимаются? Я хочу понимать, с кем ты живешь. Про столовую напиши как есть, я и так знаю, что пирожки там так себе и мяса наверняка не докладывают. И с кем ты там ходишь, кроме соседей, тоже напиши.

Кофту носи. У вас там холоднее нашего, я по телевизору смотрю вашу погоду каждый вечер, отец уже смеется. Но грипп это тебе не шутки! У Орловых вон дед от пневмонии помер, тоже смеялся, кофту не носил, и что? Теперь с того света всем Орловым велел тепло одеваться.

Кстати, Толик принес диск и велел передать, что это твой авторский экземпляр и чтобы ты в Москве слушал, как поешь, а то разучишься. Я ему сказала, что не разучишься, а он: пусть будет. Фотографию выбирала Таська, я проверила, так что не бойся. Гриша Шульга тебе письмо прислал на наш адрес, вкладываю, не открывала, что там, не знаю.

Ешь нормально, не на ходу. Звони по воскресеньям, я жду. Если что-то не так, говори мне сразу, а не потом.

Мама'.

Ниже, батиным почерком, мелким и ровным, было приписано:

'Ром, здорово.

Мать не ляжет, пока письмо не заклеит, так что пишу тоже, чтобы легла. У нас на работе все по-старому, кран мой ходит. Денег зря не трать, но и не жмись, ты же в Москве! За учебой не забывай жить, понял? Девушка появилась уже? Если появится, будь аккуратнее, а то мать там надеется уже, что в подоле принесете. Если что случится, звони мне на работу. Соседу-князю привет от крановщика.

Отец'.

А в самом низу второго листа, поперек, чтобы влезло, тянулись Таськины строчки:

'Ромка, это я. Твое письмо еще не пришло, но я тебе заранее не верю, что там все так хорошо, как ты по телефону рассказываешь. Диск твой я послушала первая, еще до тебя, мне можно, я в семье главный слушатель. Фотку выбирала я, смотри на обороте, там для тебя написано. Т.

P. S. Я тебе нормальное письмо отдельно напишу, чтобы мама не прочитала'.

Я дочитал и понял, что улыбаюсь. Мать, которая полночи думала, о чем не спросила, отец, который пишет, чтобы она легла, Таська, которая заранее мне не верит. Все они были там, дома, а я тут — даже немного грустно.

На карточке были трое: мать, отец и Таська за нашим кухонным столом. Снять попросили, наверное, или соседку, или Толика. Отец в клетчатой рубашке, Таська с выражением лица «ну сколько можно» и мать с немного пришибленной улыбкой. А на шее у нее был тот медальон, который я подарил перед отъездом. Носила. Просто носила, на кухне, в обычный вечер. Ну и слава богу.

На обороте Таськиным почерком было написано: «Ту фотку с Лебяжьего лимана, косую, тебе слать мама не разрешила. Сказала, ты в Москве и так небось окосел, потому что косишь на девчонок. Так что вот тебе мы. Смотри и скучай. Т.»

Я и скучал. Сидел с этой карточкой и скучал так, что перехватило горло.

Конверт поменьше, как я и подумал, был от Гриши Шульги, нашего станичника с Подтверждения. Писал он крупно и с нажимом, как и говорил, и дед у него стоял в каждой третьей строчке.

Гришу взяли в Приазовске на механика, куда он и собирался, и жил он теперь в тамошнем общежитии, которое, по его словам, до моего наверняка не дотягивало, зато до дома было полдня езды, и на выходные он гонял к деду. Еще Гришка писал, что тарань меня ждет и чтобы я летом приезжал, а то он сам в Москву соберется, а в Москве заблудится. Голуби у него, оказалось, все дома, ни один не улетел. Про Москву он спрашивал только одно: правда ли, что общага у меня в тридцать этажей и как я в ней не теряюсь. «Ты же умнее всех, Ром, ты не потеряешься», добавил он в конце, и я услышал это его голосом, с той самой серьезностью, с какой он на Подтверждении загибал пальцы.

Отвечать я решил в тот же вечер: одно письмо домой, а второе — Грише. Матери еще и подробно про столовскую еду расскажу и про свои планы готовить самому, чтобы отстала. Семейную фотографию я поставил на полку над кроватью, прислонив к учебнику, так чтобы видеть ее с подушки.

С диском вышло сложнее. Слушать было не на чем, потому что в комнате плеера или центра не имелось, у соседей через тамбур, Дениса с Ильей, как выяснилось, тоже. Денис заглянул к нам, как обычно без стука, и первым делом взял футляр.

— «Голоса побережья». Это ты, что ли? — Он перевернул футляр и прочитал список. — «Я свободен», «Районы-кварталы»… Ром, ты диск записал и молчишь?

— Да это не я, там много народа пело. Дома записывали, летом, — отмахнулся я. — Мой дядька с местной студией сборник делал, я там три песни спел, остальное ребята из студии. А это так, — кивнул я на диск, — сувенир. Мать в письме прислала, авторский экземпляр. Вроде как на память. Только слушать не на чем: плеер под мини-диски у нас в семье один, у сестры, а у меня своего никогда и не было.

Дениса мои слова, кажется, не очень убедили, даже не уверен, что он слушал, завороженно разглядывая диск, лежащий на столе.

— Дай хоть в руках подержу, — протянул он. — У меня знакомых с диском еще не было. — Покрутил футляр, зачем-то поковырял сбоку пальцем, будто не верил, что настоящий, и только после этого положил на стол. — В блоке ни у кого плеера нет, я точно знаю. Только у Руслана, диджея, вся дискотека на мини-дисках, ты сам видел коробку. Попроси по-человечески, он поставит. Он этажом ниже живет, у лифта спросишь, там все знают.

— Попрошу, — сказал я. — Заодно и про песню спрошу, девчонки все равно не отстанут.

— Не-а, не отстанут, не дождешься, — рассмеялся Денис. — Жанна уже всему этажу рассказала, что ты на дискотеке петь будешь. Так что, считай, уже обещал.

Вот только этого не хватало! Я поспешно сунул диск подальше в шкаф, но возражать и отнекиваться было уже поздно, пришлось просто поскорее перевести разговор на другую тему. Болтать Денис мог долго — это объясняло, почему он всегда все про всех знает, пришлось терпеть. И только распрощавшись с соседом, помчавшимся на кухню, я взялся за письмо матери.

Расправил лист, задумался, с чего начать, и машинально потянулся к карточке на полке, чтобы поставить ее ровнее. Подвинул — и ощутил короткий укол.

Укол! Я стоял и держал фотографию двумя пальцами, она была гладкая, чуть липкая от лака и с острым углом. Ручка на столе оказалась ребристой и теплой, а стол шершавым. Я потрогал все, до чего дотянулся, даже Кантемир оторвался от учебника, посмотрел на меня, но промолчал.

Трое суток кончились, дебаф был снят!

И все вокруг стало таким острым, близким, ощутимым… что я тут же схватил телефон — чуть теплый после зарядки — и помчался звонить Нине.

Ответила она не сразу, и слышно было, как на фоне гремит посуда.

— Ром, привет. Ты как?

— Нормально, — ответил я и почувствовал, как сердце колотится от радости при звуках ее голоса. — Нин, давай встретимся?

— Сегодня не могу, — сказала Нина, и я услышал сожаление, — у меня вечером тренировка. И завтра тоже. Давай в четверг? В семь, у главного входа.

В четверг у меня поездка на испытательный участок, но к семи я должен освободиться.

— Давай, — сказал я и сознался: — Знаешь, я соскучился, Нин.

— В четверг, Ром, — сказала она после паузы. — Поговорим.

И отключилась, не дожидаясь, пока я попрощаюсь. В первое мгновение я растерялся, не ожидал такого тона и такого ответа, а потом решил, что у нее там мама на кухне. До четверга оставалось два дня, и я уже не мог дождаться.

* * *

В среду утром на стадионе я взял Кантемира за рукав, потянул и подшагнул, глядя ему в лицо, а не на кулак. Отработанное движение вышло легко и уверенно.

— Держу, — сказал я.

— Вижу, что держишь, — сказал Кантемир и похлопал меня по плечу. — Хорошо отработал. Теперь будем учиться падать. Я у борцов спросил, сказали, что зал бывает пустой поздними вечерами. Договорюсь.

День прошел спокойно, а в общаге я пошел искать Корфа. За эти три дня без осязания я окончательно продумал, что с ним делать, но все же решил дать ему последний шанс объясниться.

Феликса я нашел в его комнате. Он был один, сидел за столом с учебником и слегка офигел — не ожидал, что я приду сам. Но стул мне все же кивком предложил.

— Ну что, Гончаров, ты никак не уймешься? — поинтересовался он. — Говори, чего хотел, у меня учебы полно.

— Скажи мне одну вещь, Феликс, — сказал я, садясь. — Что тебе от меня надо? Что сделать, чтобы ты отстал?

— Отстал? — фыркнул он. — Да кому ты на фиг сдался. Это ты мне покоя не даешь.

— Ты сейчас серьезно?

— Серьезнее некуда, — сказал Корф, и в голосе послышались знакомые истерические нотки. — А вообще, Гончаров, знай свое место. Ты в общаге две недели, а ходишь так, будто третий год. Тут заведено так — новенькие сначала спрашивают, а потом делают. Тебя предупредить надо было, вот я и предупреждал. Но ты оказался непонятливый.

— Спрашивают у кого? У тебя, что ли? — спросил я, и получилось презрительно.

Ну не выходило у меня относиться к этому дурачку серьезно. Окажись на моем месте реально семнадцатилетний пацан, может, старший возрастом Корф, еще и барон, реально показался бы авторитетом. Но я-то был не таким и видел перед собой закомплексованного, никчемного прыща, изображающего из себя важную шишку. Но при этом ведь, что обиднее всего, способного мелочно, но сильно нагадить. И не только мне, а окружающим.

— У тех, кто здесь дольше, — наставительно сказал он. — Не обязательно у меня.

— Хорошо, спрашиваю. Что мне сделать, чтобы ты перестал писать жалобы, рассказывать всем подряд, какой я плохой, и цеплять Кана? Одну вещь назови. Извиниться? Перед кем и за что? Уйти из старост? Не ездить к Голицыным? Назови, и я подумаю. Не пообещаю, но подумаю.

— Не строй из себя переговорщика, Гончаров, — усмехнулся Корф. — Ты решил, это торг? Я тебе не тупой первокурсник, мне от тебя ничего не надо.

— Значит, сделать я ничего не могу?

Феликс промолчал. Похоже, он и сам искал, что назвать, и не находил.

— Ты мне просто не нравишься, Гончаров, — сказал он наконец. — Только приехал, а гонору столько, что… разговариваешь, будто мы ровня. Вот и все, что тебе надо знать.

— Это не исправить, — сказал я. — Нравиться тебе я не собираюсь и разговаривать по-другому тоже не буду.

— Тогда и говорить не о чем. — Он снова взял учебник. — Иди, староста. Считай, что поговорили.

— Да уж, узнал я достаточно, Феликс.

Я вышел и в коридоре постоял, переводя дух. Мирный вариант кончился, и предлагать его в третий раз было бы глупостью. Значит, с Феликсом разговаривать больше не о чем. Зато вокруг него были люди, с которыми пообщаться еще можно. И не из мести Феликсу: просто Кана из общаги за чужую подлость я выкидывать не дам. Корф мне еще за Веню ответит. Как? Очень просто. Если для человека важно иметь свиту, я его этой свиты лишу.

По счастью, не один Корф тут такой коммуникабельный. У меня тоже имелся человечек, который знал про этаж все и ничуть этого не стеснялся — Денис Веденеев — поэтому вечером я заглянул к нему. Сосед его, Илья Мальцев, куда-то ушел, так что чай мы с ним пили вдвоем. И с пряниками.

За чаем я спросил у него:

— Денис, кто с Феликсом обычно тусуется?

— С Феликсом? — задумался Веденеев. — Йося Лапидус, его ты знаешь. Потом Матвей Костромитин, тоже знаешь. Леха Сомов, очкарик, у него в комнате весь этаж технику чинит, Руслан ему усилок после дискотеки притащил. Витя Кудрявцев, этот со всеми знаком и все договоренности помнит, с ним лучше дружить. В угловой есть такой пятикурсник Женя Лавров. Говорят, Феликс к нему за утюгом ходит. Кристина из блока напротив кухни неровно к Корфу дышит… Вроде все. Больше он никого близко не держит.

— Что дышит неровно — это ты видел или слышал?

— Видел. Ну, как видел… Она при нем на кухне сидит и молчит, только слушает, что он рассказывает, и в рот заглядывает. А без него нормальная ничего такая, болтает, как все. Так что тут и думать нечего.

— Тут как раз думать есть чего. Что про него думает, она тебе не говорила?

— Мне? — даже засмеялся Денис. — Она со мной здоровается через раз. Нет, не говорила.

— Тогда это твоя догадка, получается. Хотя, может, и верная.

— Может, и верная, — легко согласился он. — А ты чего вдруг Феликсом интересуешься? Он там уже болтает, что ты к нему заходил и умолял помириться, а он тебя послал.

— Вот потому и интересуюсь, — нахмурился я. — Корф велел мне знать свое место. Хочу понять, где у него это место и кто вокруг него стоит.

— Ну-ну, — хмыкнул Денис и допил чай. — Ты только с Матвеем осторожнее, он тебе не Йося. Сила есть — ума не надо. Вообще не понимаю, как он сюда попал. Может, родители богатые…

Побеседовав с Денисом, я вернулся в комнату и решил подойти к делу капитально, как привык: то есть по-инженерному.

Открыв тетрадь на чистой странице, я сверху написал: «Кто за что держится». Шесть человек, всем по странице. Каждую я расчертил на две колонки: слева то, что видел сам, справа то, что мне рассказали. Внизу под обеими колонками отчеркнул поле для того, что проверю и как.

С Сомовым слева вышло пусто, потому что я его в лицо не помнил. Справа легли очки, ремонт всей техники этажа и усилитель Руслана. Ему это нравится или его просто все таскают? В нижнем поле я написал: «прийти с делом». Дело у меня было настоящее, диск и песня для дискотеки.

У Кудрявцева слева тоже пусто. Справа то, что знает всех и помнит договоренности. Догадку я записал прямо так: «наверное, держится с Феликсом, потому что вдвоем знакомств больше». А какие из этих знакомств его собственные? В нижнем поле поставил знак вопроса, потому что пока я не знал.

У Йоси слева было густо: «кухня, ухмылка, потом струсил и прикусил язык». При Феликсе поддакивает. А без Феликса как разговаривает? Я написал «боится остаться один», посмотрел и зачеркнул: это я придумал, а не видел. Внизу: «поговорить без Феликса рядом».

Матвей. Слева я записал, как было: «подрался с Каном». Справа то, что заявление на Кана писал Феликс, это я знал от куратора. Кому эта жалоба нужна, Матвею или Феликсу? Внизу: «спросить про жалобу».

С Лавровым слева пусто, справа: «пятикурсник, угловая, утюг». Он в компании или его просто используют, как утюг? Внизу: «познакомиться, попросить о небольшом, вернуть вовремя». Написал слово «утюг» и сам засмеялся: инженер называется.

Кристина. Слева пусто, я ее в лицо не знаю. Справа то, что Денис видел сам: «при Феликсе на кухне молчит и слушает, без него болтает, как все». Ниже, отдельной строкой, то, что он только слышал от других: утюг ей искал Феликс. Догадку я написал одним словом «влюблена» и тут же зачеркнул: молчит при нем — еще не значит влюблена, при Голицыне я тоже молчал, и что? Чем он ее держит? Чем-то бытовым, вроде того же утюга? Написал «утюг?» второй раз за тетрадь и понял, что уже сочиняю. В нижнем поле знак вопроса.

Шесть страниц, и на четырех знаков вопроса больше, чем слов. Ну и нормально. Схема есть, теперь надо включать и мерить. Начинать было с чего: с Сомова, потому что к нему у меня имелось настоящее дело, а диск все равно хотелось где-то послушать.

Диджея и организатора общажных дискотек Руслана я нашел там, где и подсказал Денис, этажом ниже. Он открыл дверь с мини-диском в руке, узнал меня и, по-моему, не слишком обрадовался.

— Гончаров, ты, что ли? — хмуро протянул он. — Че надо?

— Руслан, у меня к тебе две просьбы, обе про музыку. — Я показал ему футляр. — Первая такая. Короче, мне из дома прислали диск с моими песнями, а слушать не на чем, своего плеера нет. Сосед по блоку подсказал, что у тебя аппарат проигрывает мини-диски. Мне бы послушать, а?

— Хм… Что еще?

— А, девчонки знакомые хотят, чтобы я в субботу на твоей дискотеке спел одну песню живьем. Я не знаю, как это у тебя устроено и что для этого нужно. Вот и пришел спросить.

Не ответив сразу, Руслан взял в руки футляр, повертел.

— «Голоса побережья». Твое?

— Наше. Кроме меня там еще студийные ребята, у меня только три песни.

— Девчонки мне уже уши прожужжали про твою «Крошку», — хмыкнул он. — Ладно, объясняю один раз. Живой номер — это микрофон, шнур и усилок, и все это идет через мой пульт. Усилок сейчас у Лехи Сомова, у него после прошлой дискотеки канал захрипел, чинит. Из-за него и в эту субботу не собирались, так что народ уже воет. Иди к Лехе. У тебя же обычная гитара, не электро?

— Обычная.

— Тем более иди к Лехе. И учти, даже если звук нормальный будет, максимум споешь одну песню. И чтобы без драк и разборок мне, понял?

— Разборки в тот раз не я начал, — покачал я головой.

— Мне без разницы, кто начал, — скривился Руслан. — Я хочу, чтобы народ танцевал, а не боксировал, понял?

Ну так-то он прав, и не поспоришь. Я кивнул:

— Понял. Это в субботу? Прошлую-то, я слышал, пропустили.

— В субботу. Аппарат я достану из кладовки в пятницу вечером, проверить перед дискотекой, тогда и пробу устроим, если Леха скажет, что можно. А диск тоже к Лехе неси, у него есть на чем послушать. Он на вашем этаже, третий блок от кухни. Ты не знал?

— Не знал. Я пока половину соседей по этажу даже в лицо не знаю.

На том и распрощались. Ну что ж, негусто, но на первый раз сойдет, надо же с чего-то начинать. К Лехе я пошел сразу же, раз начал, надо доводить до конца. И дверь у Сомова оказалась приоткрыта.

Я постучал по косяку и, не дождавшись ответа, заглянул: невысокий парень в толстых очках сидел спиной ко мне над усилителем без крышки.

— Занят, — сказал он, не оборачиваясь.

— Вижу, что занят, я ненадолго. Ты Алексей? Меня к тебе Руслан послал. Я Рома Гончаров, мы на одном этаже живем.

— Знаю я, кто ты. — Он наконец снизошел и обернулся — всем корпусом и нахмурив смешные брови за очками. — Чего надо?

— Две вещи, и обе я без тебя не сделаю. Мне из дома прислали диск с моими записями, а плеера нет ни у меня, ни у соседей. Руслан говорит, у тебя есть на чем послушать. И еще: девчонки просят, чтобы я в субботу спел одну песню живьем, а Руслан сказал с тобой проконсультироваться. Говорит, если ты скажешь, что звук будет норм и ничего не сгорит, тогда можно. Вот я и пришел спросить, что для этого нужно и когда тебе удобно.

— Правильно говорит. — Он посмотрел на футляр у меня в руке. — Гитара какая, акустика? Звукосниматель есть?

— Обычная акустика, без звукоснимателя.

— Тогда микрофон перед гитарой, голос во второй микрофон, ничего сложного. Хрип я до пятницы уберу, если деталь найду. Пробу можно в пятницу вечером, в холле, после восьми. Раньше не получится, потому что Руслан сказал, что достанет аппарат в пятницу, а без него пробовать не на чем. Раньше не могу: завтра днем и вечером я в лаборатории, а сегодня, сам видишь, тоже.

— В пятницу после восьми меня устраивает.

Я так и стоял в дверях с футляром в руке: сесть мне не предлагали, и правильно, у него тут не приемная.

— А диск не оставляй, сейчас мне не до него. — Он взял футляр, глянул на обложку и вернул мне. — Завтра утром, до первой пары, зайди с ним минут на десять, поставлю на своем, послушаешь. Заодно скажу, что там по записи, если тебе интересно.

— Интересно, — кивнул я и пообещал: — Завтра до первой пары зайду. Договорились, Алексей.

— Леха, — поправил он, очевидно, слегка оттаяв.

Лезть ему под руку с советами по усилителю я не стал, хотя руки чесались: мастер тут был он, а я пришел с делом. И уже собирался развернуться, как за спиной раздался голос.

— Леха, — буркнули от двери. — Ты занят. Скажи ему, что ты занят.

Голос я узнал и без того, но все же обернулся, отступив от двери на шаг, потому что стоять к Корфу спиной не хотелось. Он привалился плечом к косяку и смотрел на Сомова.

— Гончаров, ты меня слышал? — сказал Корф. — Разговор окончен. Леха, скажи ему.

Сказал и ждал. И я тоже ждал, потому что уходить по его команде не собирался, а отвечать за Сомова тем более, ведь комната была не моя.

Леха переложил отвертку из руки в руку и несколько удивленно посмотрел на Корфа:

— Э… С фига ли мне ему так говорить, Феликс?