Глава 7 · В чужих руках

Леха Сомов все-таки обернулся и посмотрел на Феликса поверх очков. Смешные брови, до этого сведенные над переносицей, поднялись.

— С фига ли я должен его выгонять?

— Как это «с фига ли»? — удивился Феликс. — Ты же занят!

— Ну да. Мы уже договорились, он сейчас уйдет. А ты меня от работы отрываешь.

Корф остался у косяка, хотя я подвинулся, освобождая проход. Место для него было, на кровати никто не сидел.

— О чем вы с Алексеем договорились, Гончаров? — спросил он уже у меня.

— Что в пятницу проверим звук, — ответил я, намеренно не скрывая, чтобы оценить реакцию. — В субботу я буду петь на дискотеке, если с оборудованием все получится.

— А Руслан знает, что у него теперь концерт? — ехидно поинтересовался Корф. — Или ты его перед фактом поставишь?

— Он меня сюда и послал.

Феликс скривился, а Леха протянул руку за отверткой.

— Слушай, тебе своих дел мало? Теперь еще его выступление готовить будешь? — обратился Корф к Сомову.

— Феликс, я ему просто микрофон настрою, — пожал плечами Леха. — Жениться на нем не собираюсь, не переживай. Дай усилитель починить, а то вообще без музыки останетесь.

Я сдержал улыбку. Корф заметил, конечно, и побагровел.

— Тогда сами с Русланом и разбирайтесь, — бросил он и вышел, оставив дверь открытой.

Уже взявшись за ручку, я услышал за спиной:

— Ты тоже давай, Гончаров. Жду завтра утром с диском.

Вот и весь бунт. Меня выставили следом за Феликсом, просто чуть вежливее. И все равно я шел к себе довольный: к Лехе можно было прийти, договориться и обойтись без разрешения Корфа. Пока мне хватало и этого…

На следующее утро я постучал к нему. Леха вставил мини-диск в плоский серебристый плеер, сам послушал до припева и передал мне наушники.

Первым шел «Я свободен». Я слушал свой голос, чужой и знакомый одновременно, и думал о том, что дома эту запись наверняка постоянно включает Таська и считает себя главной фанаткой.

— Нормально записали, — сказал Леха, забирая наушники. — Только гитара громкая, местами тебя забивает. В пятницу микрофон подальше от нее поставим.

— Блин, оказывается, самого себя слушать непривычно. Я вроде по-другому пою.

— Все так говорят, потом привыкают, — усмехнулся Леха. — Футляр от диска не забудь, он у тебя под локтем…

После занятий, к трем, мы с Глебом приехали на ремонтную базу Голицыных. Начальник испытательного участка, седой мужчина в синем халате, показал нам приемку датчика давления после ремонта. Мы посмотрели ее от начала до конца, включая повторную проверку после выключения, и потом расспросили о результатах.

Больше всего запомнился ответ на вопрос Глеба: ремонтировал прибор один человек, а принимал другой. И ничего подкручивать во время проверки ремонтнику не разрешали, а то подправит показания, приемщик подпишет — и так до следующего отказа.

Глеб едва не унес заполненный бланк. Начальник посмеялся, придержал лист и разрешил переписать цифры. К проходной мы побежали: Глебу нужно было вернуться в университет, а мне хотелось переодеться до встречи с Ниной.

К семи я пришел к ступеням главного входа, нервно теребя пальцами угол кармана. Два последних дня я ощущал все: тепло кружки с чаем, холод воды из-под крана по утрам, шершавость перил и острый угол фотографии, стоящей на полке в комнате. А теперь мне отчаянно хотелось наконец почувствовать тепло Нининой ладони.

Она пришла вовремя, с сумкой через плечо, и остановилась в шаге от меня.

— Привет, Ром.

— Привет. — Я вытащил руку из кармана и протянул ей.

Нина посмотрела на мою ладонь и не взяла, так и продолжая сжимать ремень сумки. Лучше бы отдернула.

— Давай пройдемся, — предложила она. — Мне надо с тобой поговорить.

Мы свернули на аллею. Я убрал руку в карман и ждал, с каждым шагом все меньше радуясь встрече.

— Ром, давай останемся друзьями.

Я даже остановился. Понимал, что услышу нечто неприятное, но все равно не смог подготовиться.

— Что случилось? Я что-то не то сделал?

— Нет. Просто я поспешила в субботу… с тем поцелуем. Мне тогда хорошо было, и я решила, что тебе тоже.

— Нин, ты мне нравишься. Я думал, это понятно.

— Мне тоже так показалось. А потом мы сели в такси…

Она посмотрела на меня, и я вспомнил ее руку на своей, которую не заметил. Неужели причина только в этом?

— Я просто задумался тогда, Нин. И уж точно не хотел тебя обидеть.

— Знаю. Только я потом, уже дома в постели, лежала и думала, зачем вообще к тебе полезла. Переживала. Прошло воскресенье — ты даже не написал. Понедельник — снова молчишь. А во вторник ты вдруг позвонил так, будто ничего не произошло и все вроде хорошо. Я так не могу, Ром.

Вот тебе и три дня не срок. Как будто вместе с осязанием мне отключили мозг! Черт, да я, похоже, совсем разучился, как себя вести с юными барышнями! Я-то, дурак, эгоистично дожидался, когда закончится плата за светский этикет, а Нина все это время гадала, почему я ее не обнял и почему не написал. Рассказать ей, что я трое суток не чувствовал прикосновений, было нельзя, но ведь в такси можно было хоть подержать ее за руку, да хоть посмотреть на нее! А потом связаться, поговорить, для этого система мне ничего не отключала! Вот же я старый пень!

— Нина, я сам хотел тебя поцеловать, правда. И сейчас хочу. Дело не в том, что ты поспешила… Я просто растерялся, понимаешь? Не знал, как себя вести, там, в такси, боялся показаться бестактным и обидеть, потом… не хотел быть навязчивым…

Нина отпустила ремень сумки, слегка оттаяв, но ко мне не приблизилась. Просто спросила:

— А с Кирой у тебя что?

— Мы с ней… Она в Новосибирске, Нин.

— Помню, ты говорил. Я не про город спрашиваю. Ты ее до сих пор любишь?

Вопрос был такой, что, как ни ответь, ошибешься. Нет, уже не люблю? Ветреный. Все еще люблю? Так чего с поцелуями лезешь, гад? В общем, ответить мне было нечего. Хотя удобно, конечно: Кира уехала далеко, значит, сейчас можно не разбираться. Вот только если завтра Кира позвонит и скажет, что соскучилась? Я уже знал, как обрадуюсь. И Нина, глядя на меня, кажется, тоже все поняла.

— Не знаю, Нин, — признался я. — Правда не знаю.

И тут же подумал: «Ну и дурак же ты, Рома».

— Ну вот, — расстроенно сказала Нина. — А мне как с тобой встречаться? Сидеть рядом и гадать, с кем ты сейчас хотел бы быть?

Я мог бы сказать, что мы с Кирой друг другу ничего не обещали. Это даже было бы правдой. Только Нине от такой правды легче бы не стало.

— Давай все-таки попробуем, — предложил я. — Неужели из-за одного вечера…

— Ром, не надо. Я и так еле решилась прийти. Но поняла, что нужно объясниться.

Она отвернулась, и я наконец заткнулся. Попробуем. Отличное предложение: ты пока потерпи, а я подумаю, кого хочу больше.

— Хорошо, — выговорил я. — Давай останемся друзьями. Сходим в кафе?

— Это будет похоже на свидание, — едва заметно улыбнулась Ланская. — Давай просто прогуляемся.

До конца аллеи мы дошли чуть ли не молча, но потом Нина все же перестала отвечать на мои вопросы односложно и рассказала о лекциях на химфаке и тренировках. Потом спросила, как прошел день, и я рассказал ей про нас с Глебом на ремонтной базе и его извечное «Я тебя сделаю!». Нина даже улыбнулась, а я чуть не решил, что все еще поправимо, после чего она рассказала про впечатления Маши Юсуповой и Лизы Голицыной обо мне, которые, как оказалось, перемыли мне все косточки, обсудив с ног до головы, и выдала их вердикт:

— Сволочь ты, Рома, хоть и обаятельный. Маша считает, что ты волочишься за каждой юбкой. Лиза думает, что просто не нашел свою половинку. А я… я им ничего не сказала, хотя они уверены, что ты просто морочишь мне голову.

Что на это ответить, я не знал, поэтому просто промолчал.

А у ступеней все же не удержался:

— В субботу дискотека. Я там спою одну песню, которую ты еще не слышала. Тупую, прилипчивую, но заводную. Придешь?

— Не знаю, Ром. Не обещаю. Попробую.

Она отвела глаза, будто до этого еще могла поддерживать обычный разговор, а теперь устала.

— Ладно, спокойной ночи, — поспешно попрощалась Нина и свернула к метро.

От моей попытки ее приобнять и поцеловать на прощание она ловко — теннисистка! — уклонилась. Вот так вышло, что осязание вернулось ко мне во вторник, понадобилось в четверг и все же оказалось ни к чему.

Уже перед сном, анализируя слова и поведение Нины, я подумал, что за всем этим кроется что-то еще. Возможно, узнав, с кем их дочь проводит время, родители потребовали ограничить общение со мной? Ладно, время покажет.

В пятницу утром на стадионе Кантемир дал мне сделать захват, дождался подшага и перенес вес на другую ногу. Я потянул, как в среду, и повис на его рукаве. Сосед даже не качнулся.

— Кан, ты издеваешься? Раньше же все получалось!

— А сегодня я тебе мешаю, — ухмыльнулся он. — Ты раньше к себе тяни, пока я ногу не переставил для опоры. И сам ногами работай, только руками тут не вытянешь. Смотри…

Он показал несколько раз, после чего сказал:

— Давай сам.

Я попробовал еще, и он придержал меня за локоть, не дав завалиться вперед.

— Хватит, упадешь. Я с борцами договорюсь, и там потренируемся. Они всегда рады новичкам.

— Каким новичкам, Кан, я просто один прием тебя попросил показать.

— Ну вот на них и попрактикуешься. А они на тебе, ха-ха! Только сначала падать тебя научим, а то без этого навыка на первом же броске твоя карьера борца закончится.

Пришлось вернуться к бегу. Дел и без борьбы скопилась масса, и я уже начал задаваться вопросом, не поспешил ли с должностью старосты. Впрочем, ко всему привыкаешь, вот и я должен втянуться — как та кошечка в пылесос.

К восьми я принес Томилину предложение по практикуму. Инженер Евгений Игоревич Бережной мог выделить час в среду после четырех, но старшекурсник, сидевший рядом с тетрадью, уперся: они сами ждали стенд неделю и могли не закончить вовремя.

Немного подумав, Томилин согласился, что отнимать у них часы не дело. В итоге Бережной взялся посмотреть задачу, а мне велели зайти за ответом после отбора и пока ничего группе не обещать. Я вышел с надеждой, что старшие все-таки успеют. Знакомиться с людьми, отняв у них стенд, мне совсем не хотелось.

К четырем в лаборатории собралась вся десятка кандидатов, по первости ребята волновались, перетоптывались на месте и отпускали замечания не по делу, пока Томилин с ходу не разделил нас на три группы, велев молчать и слушать. Правила работы по-томилински были просты и понятны: за час собрать и настроить прибор, а потом передать соседям вместе с инструкцией. Все. Готово, вы молодцы. Причем, по идее, показания у разных групп должны были совпасть с точностью до половины деления. Ну а если не совпадут… тут он не уточнял. Но все поняли, что это либо гильотина, либо для начала расстрел.

Засучив рукава, все рванули к своим приборам, потому что времени на все про все выделили не так чтобы очень много. Нам с Глебом в группу достался третьекурсник Эрнест — хмурый парень в толстых очках. С прибором он работал быстро, но я почти сразу заметил, что показания меняются, стоит ему отпустить металлический корпус.

— Ну-ка, дай, — ничего не объясняя, подвинул я его от прибора и положил на корпус свою руку — показания изменились. — Давай-ка ты, — кивнул я Глебу. Тот приложил свою лапу, и показания вообще ухнули к краю допуска. — Надо корпус заземлить, а потом все заново перепроверить, — покачал я головой и глянул на часы: отведенное нам время истекало.

— Делать вам больше нечего. Будем заниматься ерундой — вообще ничего не успеем. Сейчас настройки собьете, что сдавать будем? — буркнул Эрнест, и толстые очки авторитетно блеснули. Мы все-таки были пацанье зеленое, а он не с мороза пришел, третий курс!

Глеб, не склонный прогибаться перед авторитетами, начал было спорить, но я остановил его.

— Запишем разные результаты на обороте бланка. Как получилось, так получилось.

Добавочного времени нам не никто выделять не собирался, пришлось сдавать прибор так. Эрнест, насупившись и поправив свои толстые очки, предложил зачеркнуть неудобную запись, уж больно красиво без нее получалось, но я не дал, все-таки настройки между измерениями не менялись.

У соседней группы показания вообще вышли за допуск.

Томилин, принимая работу, оглядел прибор, а потом педантично прочитал обе стороны бланка: и эрнестовскую, и нашу, с особым мнением. После чего, что мы знали о расхождении. Эрнест начал было вилять, утверждая, что делали мы все вместе, сообща. Но тут вмешался Глеб с правдой-маткой, и выложил все как было. Томилин хмыкнул, окинул нас взглядом и, не глядя на часы, велел переделывать.

Стараясь не глядеть на Эрнеста, я принялся заземлять корпус. Естественно, прибор пришлось настраивать заново, но теперь уже на время никто не смотрел. Так что теперь показания сняли без спешки и по уму.

На разборе Эрнест заговорил первым:

— Собрали канал, проверили наводку, заземлили корпус. После этого у всех сошлось.

— А почему не заземлили сразу? — спросил Томилин.

— Не хотели терять настройку перед сдачей.

— Ты не хотел, — возразил Глеб. — А ведь мы предлагали!

Эрнест дернул плечом, но спорить при руководителе не стал. Томилин спросил меня, кто обнаружил расхождение, кто записывал и кто переделал соединения. Я ответил, как было. Заодно сказал про кабель, который догадался переложить наш настройщик.

— Хорошо. Всех троих оставлю, — решил Томилин. — Только этот бланк тоже сохраните. В следующий раз все результаты внесите, неудобные в том числе.

Закончив разбор, он задержал меня у стола. Для практикума все-таки нашелся час в среду после четырех. Бережной согласился, задачу велел принести до вторника.

У лифта Глеб нажал кнопку и недовольно выдохнул:

— Слышал, как Эрнест рассказал? Будто мы сразу все вместе придумали.

— Томилин же спросил. Пришлось ему и остальное рассказать.

— А все равно взяли и его. Значит, в следующий раз он опять нас слушать не будет.

Я пожал плечами. Работать парень умел, и теперь нам предстояло встречаться в бюро. Но разочарование Глеба я понимал. Сам ждал, что Эрнесту достанется покрепче, чего уж там.

На этом учебная неделя закончилась и начались общажные выходные.

Ровно в восемь вечера Руслан вытащил аппаратуру из кладовки в большой холл первого этажа. Я помог донести колонку, а Леха Сомов припер усилитель с закрытой крышкой. Вместе с ним пришел Витя Кудрявцев, знакомый Феликса, которого мне описывал Денис.

— Вот этому человеку спасибо скажи, — кивнул на него Леха. — Вчера деталь нашел, я уже вечером впаял.

— У знакомого с физфака выпросил, — пояснил Витя. — Только такую же вернуть надо будет. Слышишь, Лех?

Сомов пообещал и поставил передо мной два микрофона. Тот, что для гитары, отодвинул подальше, как и собирался. Я начал «Крошку мою», он подстроил звук, и Руслан показал большой палец: хрипа больше не было.

Из коридора на звук пришли Жанна с Верой, а за ними невысокая девушка в халате поверх футболки. Жанна позвала ее поближе:

— Кристин, здесь лучше слышно!

Кристина? Та самая, из круга Корфа?

Девушка осталась у колонны и дождалась, пока я закончу куплет.

— А чего так быстро? — спросила она. — Жанна медленнее пела, мне больше понравилось.

— Жанна теперь вообще ничего другого не поет, — пожаловалась Вера.

Я усмехнулся и начал заново, уже не гоня. Слова действительно пошли легче. На припеве Жанна подхватила, а я сбился и засмеялся: вот теперь она меня обогнала.

Феликс появился с Йосей, пока мы пробовали еще раз. Подошел к пульту и дождался конца песни, после чего вывалил свое экспертное мнение. Вернее, вопрос:

— Руслан, ты всерьез собрался ради этой ерунды нормальную музыку останавливать?

— Одна песня, Феликс, ниче страшного. После первого часа поставлю, пока народ не разошелся по коридорам.

— Люди потанцевать придут, а им придется слушать гитариста недоделанного? А потом желающие стихи читать выстроятся, тоже всем разрешишь?

— Со стихами ко мне никто не приходил, — ответил Руслан. — А его девчонки сами попросили.

— Три человека попросили, теперь весь холл должен слушать?

— Феликс, угомонись, это всего четыре минуты. Не понравится народу, больше не позову.

Слушая их, стоя с гитарой, я чувствовал себя довольно глупо. Хотелось вмешаться, только за меня тут и без меня решали, причем отмены пока не предвиделось. Леха попросил Витю подать шнур, и они занялись вторым микрофоном.

— Ну поставь его в конце хотя бы, — предложил Корф. — Кому интересно, те останутся.

— В конце я аппаратуру собирать буду. Мы уже договорились.

— Ты у остальных спроси. Йось, ты же сам говорил, что под гитару только на кухне сидеть.

Лапидус, до этого разглядывавший пульт, неловко усмехнулся и сказал:

— Так я про весь вечер говорил. Одну-то можно.

Феликс повернулся к нему, и Йося поспешно добавил:

— Чего, несколько минуточек не переживем? Я вообще покурить выйду. Пойдем вместе, пока они тут будут подпевать.

Ничего себе поддержал. Спасибо тебе, Йося, от всей души. Но Феликсу даже такой ответ не понравился.

— Да пусть споет, Феля, — сказала Кристина. — Ведь если плохо споет, просто опозорится при всех.

Она подошла к Корфу, взяла его за руку, и тот наконец отступил от пульта.

Ушли они вместе. Йося задержался у стены, будто еще собирался что-то спросить у Руслана. Потом предложил помочь убрать колонки, и я придержал свою, пока он перехватывал ее снизу.

— Тяжелая, зараза, — буркнул он. — Ты, Гончаров, на повороте не торопись, я возьмусь поудобнее, чтобы не выронить.

До кладовки мы донесли ее без разговоров. Уже у двери Жанна напомнила мне, что завтра будет в первом ряду, и потребовала не ускорять припев.

Я пообещал. Для нее я спою, для Веры тоже. И для Кристины, если она не уйдет танцевать. А сам наверняка буду смотреть на вход, высматривая Нину.

Да, не обещала. Но вдруг придет?