Глава 8 · При всех

Папка со всеми моими документами, касающимися произошедшего в клубе, лежала раскрытой перед ректором, когда его секретарь Быстрова впустила нас с Германом Павловичем Крыловым в кабинет.

Арвид Янович Калнынь уже сидел за длинным столом для совещаний, устроившись справа от ректора.

— Садитесь, Роман, — указал Лев Анатольевич Серебряков на левую сторону, не отрываясь от бумаг. — Герман Павлович, здесь все, что вы приложили, или будет что-то еще?

— Все, что есть на сегодня, Лев Анатольевич, — ответил Крылов, усаживаясь рядом со мной. — Копии заверены в деканате, оригиналы у Гончарова.

— Есть еще кое-что, чего нет в папке, — вмешался я, хотя меня пока не спрашивали. — Вчера человек, студент нашего вуза, организовавший снимок с поцелуем, отнес в отделение свою переписку с заказчиком. Бумаги у пристава, приложить их я не могу, но за свои слова отвечаю.

Серебряков поднял голову и посмотрел на меня поверх бумаг.

— И заказчика вы мне, разумеется, не назовете.

— Пока не назову, Лев Анатольевич, — пожал я плечами, — потому что владелец номера, который фигурирует в переписке, еще не установлен, а голословно бросаться фамилиями не хочу. Да и пришел не за этим.

— А зачем же? — заинтересованно откинулся в кресле ректор и сложил руки на животе.

— Хочу вернуть свое место в делегации, — уверенно сказал я. Что бы они там ни думали, моей вины в случившемся в клубе не было, и я твердо знал, что имею полное право на место в олимпиадной группе. — Арвид Янович приостановил мое участие до выяснения обстоятельств. Так вот, они выяснились, и подтверждение лежит у вас на столе. Теперь я хочу понять, какое условие допуска нарушаю сегодня. И прошу снять приостановление, пока список не ушел.

Калнынь неодобрительно поправил очки.

— Условий отбора вы не нарушали, Роман, я вам это говорил еще в пятницу и повторю сейчас, — мягко сказал он, растягивая гласные, хотя обращался я не к нему, а к ректору. — Но наша проверка будет длиться до двадцать восьмого, и она не закончена. Состав утвержден, седьмой по отбору включен вместо вас и уже уведомлен. Переписывать список перед самой отправкой из-за бумаг, которые поступили сегодня утром, я не стану, извините.

Ну да, порядок есть порядок, это я уже слышал.

— Список оформляете вы, Арвид Янович, вот только жалоба уже лежит перед ректором, и решение по ней принимать ему, — спокойно заметил Крылов. — Лев Анатольевич, перед вами исчерпывающие доказательства невиновности Гончарова. Студент вправе получить по ней ответ до того, как список уйдет, иначе зачем мы здесь собрались?

Серебряков молча выслушал наши препирательства, закрыл папку и положил на нее ладонь.

— Я изучил все, и спорить тут не с чем, — веско сказал он. — Кроме того, я вам верю, молодой человек… Но приостановление все-таки сохраню до конца проверки.

Вот тебе и «верю». Крылов рядом со мной еле слышно вздохнул, а я молчал и ждал продолжения. Идя сюда, я чего-то такого и ожидал, но сейчас было очень интересно, как он все это объяснит.

— Проверку начали, и ее надо закончить, а не обрывать на полдороге из-за одной папки, какой бы полной она ни была, — продолжил Серебряков. — Седьмого участника мы уже включили. Человек получил направление, родители знают, кафедра знает. Выбросить его сегодня, чтобы вернуть вас, — значит устроить два скандала вместо одного, а отвечать за оба придется мне. Состав поедет в утвержденном виде. Арвид Янович, после нашего разговора отправляйте.

Калнынь удовлетворенно кивнул — почему-то ему с самого начала хотелось выкинуть меня из перечня участников. Такое ощущение, что сама тень скандала уже вызывала у него неодобрение, потому что не соответствовала написанному в инструкции, а на мою невиновность Калныню было плевать с высокой колокольни.

Мне стало по-настоящему горько. Если с Калнынем все было понятно еще с пятницы: чиновник-бумагомарака, — то вот ректор… Ну признал же, что верит мне, и все равно оставил приостановление в силе. И дураком его не назовешь, в том-то и дело. Ему просто так удобнее, это способ сбросить с себя груз ответственности, ну а то, что этот груз задавит меня, так лес рубят — щепки летят. Как говорится, се ля ви.

— Лев Анатольевич, можно я озвучу свои мысли? — сказал я.

— Что ж, озвучивайте, — нехотя кивнул он.

— Список сейчас уйдет. Результаты проверки появятся уже после. И, даже если претензий ко мне не окажется, в делегацию меня уже не вернут, потому что она к тому времени будет в Петербурге без меня. Я ничего не путаю?

— Ничего не путаете, — подтвердил ректор, при этом глядя мне в глаза. — Все так.

— Тогда это не приостановление, а отказ, только названный помягче. И решение приняли вы, а не учебное управление.

— Да, я, — согласился он без всякого удовольствия. — Я его подпишу, если вы об этом.

— Об этом. Прошу прямо сегодня выдать мне письменный ответ на жалобу. Герману Павловичу нужно как-то аргументировать мое отсутствие, а мне не хочется потом оправдываться, почему я, студент МГУ, поехал на олимпиаду сам по себе.

Серебряков взглянул на Крылова, тот кивнул, после чего ректор нажал кнопку и продиктовал Быстровой ответ, глядя в окно. Печатала она быстро, и вскоре я держал лист с подписью и печатью: «Материалы рассмотрены. Приостановление сохраняется до конца проверки. Состав делегации направляется в утвержденном виде».

Я убрал лист в свою папку. Теперь у меня был подписанный отказ, и отвечать за него придется уже лично ректору, хотя он пока об этом и не догадывается. А зря. Желание отстоять свои права и заставить пожалеть об этом всех, кто задвигал меня в угоду своим мелочным интересам, росло с каждой минутой.

— Лев Анатольевич, Гончаров подал личную заявку на отбор, и оргкомитет ее принял, — заметил Крылов. — Отсутствие в течение недели, пока он будет на отборе, я ему оформлю как учебное, преподаватели предупреждены.

— Оформляйте, — не стал чинить препон ректор. — Студентом университета Гончаров в любом случае остается, независимо от того, с делегацией он едет или сам по себе.

Крылов поднялся первым, я следом, и мы практически вместе вышли из кабинета ректора.

А у выхода из приемной я остановил Крылова.

— Спасибо вам, Герман Павлович, — сказал я. — Для меня очень важно, что вы до последнего пытались мне помочь.

— Мелочи, Гончаров, — сухо ответил Крылов. — Удачи на отборе и выше нос! А сейчас идите в деканат, там лежит ответ на ваш утренний запрос. И не ходите с таким лицом, в деканате девушки испугаются, а они у нас там нежные барышни!

Он улыбнулся, а я оценил его попытку хоть как-то сгладить мне настроение.

Постаравшись справиться с бушующими эмоциями, я еще раз поблагодарил его и отправился к лифтам. Кроме всего уже известного, мне требовалось выяснить одну сугубо практическую вещь, а именно, имею ли я право на премию финала, проходя в него самостоятельно.

Девочки в деканате меня не испугались, напротив, охотно заулыбались и тут же выдали присланный оргкомитетом факс с ответом на мой запрос. Я прочитал: «Самостоятельные участники имеют право на премии финала наравне с участниками, направленными вузами. Премия за первое место — пять тысяч рублей». Больше, чем Немов из «Контур-прибора» обещал на всю партию, и без его условий. На такие деньги можно самим довести читалку, проверить ее как следует и собрать первую маленькую партию, ни у кого ничего не спрашивая.

Только сначала мне предстояло пройти отбор, а затем выиграть финал. Причем за дорогу и общежитие платить надо было из своих, а возмещение полагалось только финалистам и неизвестно когда. Ну ладно, чего прибедняться: на поездку мать уже переслала мне сорок рублей из заработка за диски. Еще тысяча, полученная от Воронцова, лежала на сберкнижке: я берег ее на будущие расходы, а при досрочном снятии еще и терял проценты, так что отныне мне пришлось входить в режим жесткой, жесточайшей экономии. В итоге билет я решил брать на утренний воскресный поезд, на самое неудобное время, чтобы заплатить поменьше, но успеть к регистрации.

И все же злость на ректора никуда не делась, она сидела внутри холодным твердым комком. Но у меня появилось дело: доехать, пройти отбор и попасть в финал. А там посмотрим, кому университет захочет приписать мой результат.

Вернувшись в общагу, я позвонил Глебу из комнаты, пока Кан был на тренировке.

— Это я. Слушай, по поводу показа читалки. Сейчас был у ректора, университет отказал окончательно, бумага подписана. Так что в Питер я поеду сам, через отбор, других вариантов не осталось. И на показ к Немову двадцать пятого не попаду.

— Понял… — ответил он, и голос у него был чужой. — Значит, двадцать пятого ты точно будешь в Питере.

— Точно, Глеб. И еще одно: нам с тобой надо поговорить, только не по телефону. Сегодня вечером я буду у Ланских, вернусь поздно. Дождешься меня или тебе удобнее пересечься завтра с утра?

— Дождусь, — сказал он. — Приходи, когда вернешься, я все равно с прототипом сижу, мне не до сна.

Вот же паразит, как он «тонко» ввернул шпильку, вот он мол какой молодец, сидит с нашим общим проектом, ночей не спит, качая колыбель, а я такой-сякой то по олимпиадам шляюсь, то по светским раутам. Злиться на него было глупо, что с пацана взять, но еще одну зарубку на память я сделал.

Закончив с Глебом, я набрал Марину Абдуллину из студсовета.

— Марин, привет, это Рома. У тебя собрание этажа уже начинается?

— Начинается, — ответила она, и я услышал, как за ее спиной гремят стульями. — Ты придешь?

— Не получится, дела. Но говорить про Корфа можешь открыто. Вчера он сам отдал переписку в участке и подписал объяснение.

— Хорошо. А газету ты уже видел? Денис принес.

— Сегодня еще не успел. Напечатали опровержение?

— Ага, прям на первой полосе. И заголовок хороший: «Роман Гончаров стал жертвой подставы». Сейчас прочту. Подожди, включу громкую связь, ребята тоже послушают.

В коммуникаторе зашуршала бумага.

— Ребята, потише! Гончаров на связи. Начнем с газеты, которую в четверг все так охотно обсуждали.

Стульями греметь перестали, и Марина начала читать:

— «От редакции. В номере от 13 ноября в заметке „Другая сторона Романа Гончарова“ отдел светской хроники допустил ошибку. Опубликованные снимки подлинные, однако их истолкование не соответствует действительности».

Этот текст я уже слышал в кабинете Руднева. Но дальше появилась обещанная им фамилия:

— «Заказ постановочного поцелуя признал при свидетелях Феликс Корф. По заявлению участницы событий, поцелуй был заранее организован за плату и без ведома Романа Гончарова. На кадрах видно, что Гончаров, которого опоили седативным веществом, спит и в происходящем не участвует. Причастность к отравлению Корф отрицает».

— Вот это надо возле его двери повесить! — раздался голос Дениса.

— Дай дочитать, — остановила его Марина.

Она прочла про медицинское заключение и подтвержденную охранником самооборону у входа в клуб, а последние строки произнесла особенно отчетливо:

— «Упоминание Нины Ланской в подписи к снимку не имело оснований. Редакция отзывает прежние оценки поведения Романа Гончарова и приносит извинения ему и Нине Ланской за недостоверную публикацию».

Я сидел с коммуникатором в руке и улыбался. Особенно приятно было слышать собственную фамилию рядом со словом «извинения». Добился-таки.

Ну вот. Феликс хотел, чтобы после той фотографии обо мне заговорила вся общага. Теперь заговорят о нем самом. Причем прочтут это в той самой газете, на которую он рассчитывал.

— Спасибо, Марин.

— Иди по своим делам, Ром, не переживай.

Из общаги я вышел с запасом, потому что опаздывать к Ланским сегодня было нельзя.

Коммуникатор зажужжал уже в метро: «Список отправлен в оргкомитет. Вас в нем нет. Крылов». Я убрал коммуникатор в карман, сейчас мне было не до того. Впереди ждал разговор, от которого зависело больше, чем от этого списка.

* * *

Придя к назначенному времени к дому Ланских, я задержался ненадолго перед знакомой калиткой, ведущей в огороженный двор элитного жилого комплекса, и запросил у системы статус задания.

Задание: добиться прекращения давления Владислава Воронцова из-за ваших отношений с Ниной Ланской.

Условие: требования прекратить отношения должны быть отозваны, а действия по принуждению прекращены.

Срок выполнения: до 23:59 20.12.2003.

Невыполнение принятого задания в установленный срок: постоянное отчуждение собственного навыка игры на гитаре.

Значит, мне нужно, чтобы Влад сам, вслух, отозвал свое требование и остановил тех, кого на нас посылал. Брачная претензия его отца системе была безразлична. А вот мне — нет. И последняя строчка напоминала, что ставка в этом разговоре есть и у меня.

Охранника в будке, видимо, предупредили, к тому же он узнал меня и открыл калитку, а наверху уже нетерпеливо ждала Нина. В домашнем свитере, с волосами, стянутыми в хвост, она была собранной, как перед экзаменом, и мне захотелось обнять ее прямо в прихожей.

— Мама на дежурстве до утра, — сказала она, пока отец вешал мою куртку. — Папа нарочно назначил встречу на сегодня, чтобы поговорить без нее.

Александр Сергеевич пожал мне руку и провел в гостиную, где стол был отодвинут от стены, а вокруг него стояли пять стульев. Один, во главе, занял он сам.

— Садитесь рядом с Ниной, Роман, — сказал он. — Говорить будет она. Вы поддержите, когда понадобится. Спрашивать буду я сам.

Воронцовы явились вовремя, минута в минуту. Михаил Андреевич вошел первым, пожал руку хозяину, а мне лишь коротко кивнул, как тогда в своем кабинете. Влад шел за отцом и широко, приветливо улыбался, будто не на тягостный разговор явился, а на посиделки с баранками.

— Здорова, Ром, — сказал он, протягивая руку через стол.

Еще в среду он назвал меня Романом, а сегодня я уже Рома, будто мы приятели.

— Здравствуй, Влад, — ответил я и руку пожал. Сейчас было не время вставать в третью позицию и проявлять принципиальность, от этой встречи мне требовалась не склока, а результат.

Воронцовы сели напротив нас, и Нина заговорила раньше, чем ее отец успел открыть рот.

— Я попросила папу позвать вас, потому что хочу сказать это вам лично, — решительно начала она, глядя на Михаила Андреевича, и голос у нее был спокойный, только пальцы на столе она сцепила в такой тугой замок, что побелела кожа. — Я выбрала Рому. Получится у нас с ним что-то или нет, неважно. Главное, здесь и сейчас я люблю его. Это моя жизнь, и я больше не хочу, чтобы в нее лезли. Не хочу, чтобы звонили моему отцу, чтобы кто-то подкарауливал Рому у калитки, а газеты печатали клевету. Мне нужно — вот прямо сейчас — услышать от вас, что это все закончилось. — Она замолчала на мгновение, а потом добавила: — От вас обоих.

Ланской, к его чести, не стал прерывать дочь или показывать, кто тут хозяин. Как раз напротив, он всем своим видом выражал поддержку и полную готовность встать на ее сторону, как бы ни повернулся этот разговор. И заговорил он только тогда, когда Нина закончила.

— Моя дочь уже говорила это вашему сыну, Михаил Андреевич, при нас с женой, — заметил Александр Сергеевич. — Теперь она говорит это вам. Я ее поддерживаю.

— Вы с Виолеттой Павловной поддержали наш уговор с главой вашего Дома, Александр Сергеевич, — напомнил Воронцов. — И тогда не возражали.

— Поэтому я и позвал вас лично. После того, что произошло с Романом…

— Вот это сначала и разберем, — прервал его Воронцов, и лицо у него при этом стало жесткое, как на деловых переговорах. — Вчера вы сказали, что у барона Корфа нашлась переписка с моим сыном. Я спросил Владислава. Он утверждает, что Корф все устроил сам, а теперь пытается свалить вину на него. Я приехал услышать, на чем основаны ваши обвинения. Да и связывать с ними договоренность о браке пока не вижу причин.

Михаил Андреевич повернулся ко мне. Влад рядом с ним по-прежнему безмятежно улыбался. Похоже, отцу он успел рассказать ровно столько, сколько ему было удобно.

— Нет, Михаил Андреевич, — впервые включился в разговор я и взял при этом тот же тон, что и Воронцов. Пусть я и не был таким воротилой, как он, да и опытом подобным не обладал, но сейчас решался вопрос, касающийся моей жизни и жизни самого близкого для меня человека, так что блеять и оправдываться я не собирался. Это пусть Влад обтекает, сюда его привели собственные выкрутасы, и папаше придется это принять. — Мы здесь собрались, чтобы решить вопрос с помолвкой, а не разбирать действия вашего сына. Дело об отравлении и попытке опорочить репутацию уже находится на стадии разбирательства, и в это не можете вмешаться ни Влад, ни вы. Обсуждать версии и оправдания сейчас не имеет смысла, там уже разбирается пристав.

Это стало неприятным сюрпризом для отца Воронцова, и тот перевел хмурый взгляд на сына, но сам Влад не моргнул и глазом.

— Тут мы собрались, — продолжил я, — чтобы вы, Михаил Андреевич, сняли претензию на брак. Все находящиеся в этой комнате понимают, что до тех пор ни я, ни Нина не сможем жить спокойно, потому что вы и ваш сын нам просто не дадите такой возможности. Влад будет подсылать людей, давать поручения, и скандалы пойдут один за другим. А брака этого не будет ни при каких обстоятельствах, все зашло слишком далеко, чтобы продолжать упорствовать и требовать от Нины войти в вашу семью…

— Я никогда этого не сделаю! — дерзко вклинилась Нина.

— Да, она никогда этого не сделает, — повторил я. — И вы, думаю, прекрасно это понимаете.

Немного помолчав, Воронцовы переглянулись, после чего Влад делано громко усмехнулся и откинулся на спинку стула.

— Ром, ну ты даешь! — воскликнул он. — «Подсылать людей», «давать поручения»… Ты прямо как пристав разговариваешь. Давайте без театра, а? Феликс Корф мне не друг и не слуга, просто знакомый, с которым я пару раз выпил. Что он там кому подсыпал и за что платил, я сам узнал только тогда, когда он мне позвонил и начал ныть. И я ему тогда же написал, что это его проблемы, и отвечать за такие шалости ему самому. Кстати, это сообщение у него в переписке есть, ты его наверняка видел, раз уж Феликс все поволок в участок. Вот и все мое участие, честное слово.

Ага. Я ждал, когда он вытащит это сообщение. Про остальные Влад пока предпочитал молчать, но я их тоже прочитал и помнил дословно.

— Видел, — согласился я. — Всю переписку, Влад. Всю. Да, последним сообщением ты самоустранился и повесил все на бедолагу Корфа. Но ведь были и другие сообщения, и они поинтереснее. Что, удивлен? Корф ничего не стер, все сообщения у него сохранились.

Влад слегка побледнел и заиграл желваками.

— Какие еще другие? — нахмурился он. — Что ты несешь? Мы с Корфом обычно созванивались, а набивать текст мне лень.

— Такие, — хмыкнул я. — Одно из «Яруса», в тот самый вечер. Ты просишь передать клофелин официанту и показать на мой бокал, потом подпустить девушку и попросить фотографа снять поцелуй крупно. Потом, на другой день, злорадствуешь, что теперь Нина точно меня бросит.

Нина рядом со мной сидела неподвижно и только сжала лежавшую на столе руку в кулак.

— Кстати, Корф сохранил и уведомление банка о полученных деньгах, отправитель которых — некий Воронцов В. М., — продолжил я. — Откреститься не удастся, потому что вчера вечером дежурный в участке занес все это в протокол и Феликс расписался на каждой странице.

— Даже расписался? — переспросил Михаил Андреевич. Он снял очки и положил их перед собой. — Роман, откуда у вас такие подробности?

Ну вот, мы все же скатились в обсуждение вопроса о виновности Влада, хотя я давал им шанс обойтись без публичного перетряхивания грязного белья, но раз уж Воронцов сам хочет услышать это все вслух, кто я такой, чтобы ему отказывать!

— Своими глазами видел, Михаил Андреевич, — повернулся я к старшему Воронцову. — Корф показал мне переписку, да и в участок мы ездили вместе.

— Про перевод ты мне не сказал, — холодно заметил Михаил Андреевич, обращаясь к сыну, но при этом на него не глядя, так и сидя с каменным лицом. — И про протокол тоже.

— Номер в коммуникаторе можно подписать хоть «Влад», хоть «Дед Мороз», — поспешно сказал Влад. — Феликс мог сам себе написать от моего имени, с него станется. Так что давайте дождемся проверки, а потом поговорим, как взрослые люди. Мне скрывать нечего.

Я вынужден был отдать ему должное. Там, где Корф выглядел как жалкий профан, Воронцов-младший был настоящим профи. Врал он уверенно, беззастенчиво и при этом держался так, будто весь мир в его руках, а сам он — едва ли не королевских кровей аристократ, только по недоразумению попавший в нашу компанию и вынужденный давать объяснения о пустяках, которые и яйца выеденного не стоят.

— С переводом я разберусь, — жестко сказал Михаил Андреевич, и на его скулах отчетливо заиграли желваки. — А кто и с чьего номера переписывался с Корфом под видом моего сына, выясню. До этого я ни за что не признаю, что Влад замазан в таких глупостях. Какие-то полуголые девицы, какой-то порошок… Бред! И отказываться от договоренности с главой вашего Дома Ланских на основании чужого пересказа тем более не стану, Александр Сергеевич.

— Я не прошу вас признать участие Влада, Михаил Андреевич, — сказал я. — Но совсем недавно вы мне лично обещали, что нас с Ниной оставят в покое. А Влад и сейчас считает, что имеет право решать за Нину, и даже не отрицает этого.

— Да не собираюсь я ни на ком насильно жениться, — бросил Влад.

— Тогда перестань гадить! — поймал его на слове я и невольно слегка повысил голос. Не надо было этого делать, но неожиданно прорвалось само. — Расследование уже идет, прятаться от него я тебе помогать не собираюсь. Но ждать его окончания, учитывая, что в любой момент кто-нибудь посообразительнее Феликса может меня подставить, тоже не буду. — Я перевел взгляд на его отца и спокойно уведомил: — Михаил Андреевич, из всего этого, начиная с Кречетова и тех амбалов в парке, заканчивая сегодняшним разговором… Это отличная история, согласитесь. За такую клубничку журналисты будут готовы отдать мне первые полосы, а с учетом того, что все мои слова будут подтверждены документально… Вам оно надо?

— Так, стоп! — вмешался Влад и резко повернулся к Нине. — Нин, я тебя уговаривать не собираюсь. Только не надо выставлять меня так, будто я за тобой бегаю или силой заставляю выйти за себя замуж! Я вообще не…

— Тогда зачем ты подсылал к Роме Демьяна, Влад? — перебила Нина, и спокойствия в ее голосе больше не было. — Мне все равно, нужна тебе свадьба или нет. Я хочу услышать, что ты оставишь нас в покое. Дай слово чести!

— Михаил Андреевич, — вмешался в перепалку отец Нины, Александр Сергеевич, и голос его заметно потяжелел. — Вы сейчас напомнили, что мы с Виолеттой согласились на этот брак. Так вот, я больше не согласен. Это всего лишь договоренность на словах, мы ничего не подписывали, я не получал от вас никаких преференций и имею право отказаться. Обстоятельства изменились настолько сильно, что упорство не имеет смысла, и я прямо сейчас, при свидетелях, прошу вас отказаться от этого союза.

— После одного разговора с Гончаровым вы решили вот так запросто разбрасываться своей репутацией? — насмешливо спросил Воронцов, и глаза его сделались колючими и ледяными. — А как же слово главы Дома? Вас не смущает, что теперь все будут знать, что вы не даете себе труда выполнять собственные обещания?

— Это уже неважно, — неторопливо и веско сказал Ланской, и все притихли, ощущая, как важно для него то, что сейчас будет сказано. — Давая такое обещание, я был неправ, нельзя решать за другого человека, с кем ему вступать в брак. Как бы это ни отразилось на моей репутации, сейчас я поступаю правильно. Прости меня, дочка, — бросил он короткий взгляд на Нину, и я заметил, что в глазах у нее появились сдерживаемые слезы, — я виноват. Прежде всего перед тобой. И сейчас исправляю свою ошибку. Ну а то, что расплачиваюсь репутацией своего Дома — так это цена за допущенную мной несправедливость. От которой моя дочь уже пострадала, и не только она. — Он подался вперед. — Я как отец спрашиваю: кто из вас двоих решил, что мою дочь можно унизить такой подсадной фотографией, да еще и ославить на всю страну?

— Я ничего подобного не поручал! — резко ответил Воронцов-старший. — Если Владислав к этому причастен, я с ним разберусь. Но отказываться от договоренности сейчас, пока все на нервах… Давайте закончим проверку и вернемся к этому разговору.

— Чтобы я еще месяц ждала, когда мне разрешат быть с Ромой? — едко спросила Нина. — Я не выйду за Влада, Михаил Андреевич. Ни после проверки, ни когда-либо еще. И мать меня не уговорит, если вы на это рассчитываете.

— Виолетта Павловна тоже согласилась на этот брак, — напомнил он Александру Сергеевичу.

— С женой я поговорю сам. И главе Дома тоже сам объясню, почему не стану заставлять дочь выходить замуж. Мое решение вы услышали. Если вы намерены добиваться этого брака дальше, приходить в мой дом с таким разговором больше не нужно. Ни вам, ни вашим людям.

Воронцов-старший долго смотрел на Александра Сергеевича. Тот ждал ответа. Нина разжала пальцы и положила ладонь на стол рядом с моей.

— Отец, а почему мы вообще должны уступать какому-то Гончарову? — не выдержал Влад. — Кто он вообще такой? По какому…

— Помолчи, Владислав! — оборвал его Воронцов. — Я с Александром Сергеевичем разговариваю!

Потом он перевел взгляд на отца Нины.

— Александр Сергеевич, я рассчитывал породниться с вашей семьей, — произнес он с обидой, которую даже не пытался скрыть. — Но добиваться родства с людьми, которые готовы выставить меня за дверь, я не стану. Главе вашего Дома объясню, почему наш уговор больше не имеет смысла. — Он повернулся к сыну. — Владислав, решено: этого брака не будет. И я не хочу снова выслушивать новую историю про каких-то твоих знакомых, которые якобы сами все устроили. Если ты еще кому-то что-то поручал в отношении этой парочки влюбленных голубков, немедленно отмени. Здесь, при нас. И сам откажись от любых претензий.

Влад помедлил, глядя на отца, и по лицу было видно, что говорить ему тошно.

— Ладно, — выдавил он. — При всех так при всех. Нина, Роман, никаких требований и претензий к вам у меня больше нет. И давить больше не буду, ни сам, ни через кого-то еще. Устраивает?

— Вполне, — ответил я.

Михаил Андреевич надел очки.

— Александр Сергеевич, — сказал он, повернувшись к хозяину дома. — От договоренности о браке я отказываюсь. Главе вашего Дома сообщу сам. Претензии на брак у Дома Воронцовых больше нет. А что касается проверки у пристава… — глянув на сына, он хмыкнул, — пусть идет своим чередом. — Он повернулся ко мне. — Не думайте, Роман, что я буду просить вас забрать заявление. Если Влад виновен, он ответит за свои действия сам.

— Это тот ответ, которого я ждал, Михаил Андреевич, — медленно кивнул Александр Сергеевич и, кажется, только теперь позволил себе откинуться на спинку стула. — Я его принимаю. И спасибо, что приехали сами.

Нина при всех положила ладонь на мою руку, лежавшую на столе.

— Тогда у меня все, — сказала она. — Больше мне от вас ничего не нужно.

Воронцовы поднялись. Михаил Андреевич пожал руку Александру Сергеевичу и мне, Влад кивнул нам, и в прихожей они молча оделись. Дверь за ними закрыл сам Александр Сергеевич.

Я наконец позволил себе обнять Нину. Система напомнила о себе, пока мы стояли в прихожей.

Задание о прекращении давления выполнено.

Требования прекратить отношения отозваны. Действия по принуждению прекращены.

Награда:

«Вокальное мастерство» — уровень мастера; абсолютный музыкальный слух. Способности постоянные.

Прочитав, я выдохнул. Голос мастера и абсолютный слух — это прекрасно, но больше всего я был рад тому, что вся эта средневековая хрень с Воронцовыми наконец-то закончилась. Ну и то, что сохранил умение играть на гитаре, тоже очень радовало. Только сейчас я понял, как сильно боялся потерять навык.

Я обнял Нину крепче. Ей нельзя было рассказать про награду, но она и без того знала, почему я рад.

— Пойдем погуляем? — предложила она.

— Обязательно. Но сначала мне нужно поговорить с твоим отцом.

— О чем? — не поняла Нина. — Он не против наших встреч.

— Надо посоветоваться по патенту на мою читалку, — сказал я. — Хочу подать заявку. Интересно, сколько продлится экспертиза?

За спиной раздался шорох шагов Александра Сергеевича и его голос:

— Может затянуться и на год, Роман. Но я вам помогу это дело ускорить.