Глава 9 · Два имени

Александр Сергеевич пригласил меня сесть рядом за стол.

— Давайте займемся вашей заявкой, Роман, — крякнув, опустился он на стул, и по тому, как нервно, даже чуть суетливо отец Нины начал раздвигать оставшиеся там чашки, было понятно, что тяжелый разговор не прошел для него бесследно. — Нина, принеси из кабинета бумагу и карандаш, пожалуйста.

Наверное, сейчас было не время заниматься делами, Александру Сергеевичу следовало отдохнуть и прийти в себя, все-таки не каждый день приходится отзывать собственное слово, подставляясь перед Домом и фактически разрывая связи с донельзя влиятельным семейством. Но мы с Ниной, коротко переглянувшись, одновременно решили не перечить и не обострять, сделав вид, что визит Воронцовых был досадным недоразумением, не более того.

Так что Нина почти сразу же принесла стопку чистых листов, карандаш и пару ручек, а я принялся схематично набрасывать устройство читалки и объяснять, как она работает. По ходу дела Ланской задал несколько вопросов, попросил дополнить рисунок, а потом перешел к тому, кто что сделал.

Кажется, идея его увлекла, потому что через несколько минут отсутствующее выражение лица сменилось живой заинтересованностью. Ничего не скрывая и не приукрашивая, я рассказал про однокурсника Глеба Оболенского, который собрал прототип из лабораторных деталей под мою программу. Александр Сергеевич задумчиво покивал, крутя перед собой листок с чертежом и что-то мысленно прикидывая, а потом отдельно уточнил, какие решения предложил Глеб, а какие получил от меня.

— Выходит, устройство разработали вы, а Оболенский развел плату под доступные детали, — решил он, вникнув в ситуацию.

— Выходит, так.

— Значит, в заявке автором укажем вас. Описание сегодня вечером допишите и пришлите мне, — деловито потребовал Ланской, — а я подготовлю документы.

Мне стало неловко, и я попытался возразить:

— Александр Сергеевич…

Но он, бросив лукавый взгляд на дочь, перебил:

— Это не обсуждается, Роман. Раз уж у вас с Ниной все так серьезно, мой отцовский долг обеспечить ее избраннику максимальную поддержку. Опять же, то, на что у меня уйдет час, у вас отнимет куда больше, а ведь у вас и других дел полно. Лучше проведите с Ниной высвободившееся время.

Это было неожиданно, но очень приятно. Признаться, до этого разговора представлялось, что сначала он будет долго обдумывать мою идею и прикидывать, стоит ли вообще тратить на это время и силы. Но Ланской решил действовать без промедления и начать прямо сегодня же вечером.

Ну что ж, мне это было только на пользу, и, обрадовавшись, я пообещал, что к вечеру все будет.

Нина, до того несколько рассеянно слушавшая наш разговор, поднялась и сказала, что отлучится на пару минут переодеться. Я проводил ее взглядом и придвинул к себе рисунок.

На самом деле я понимал, что мне ужасно повезло, ведь я рассчитывал всего лишь получить совет насчет того, куда мне обращаться, а Александр Сергеевич взялся за оформление сам. Ведь он прав: сколько бы я без него провозился с этими бумагами? Месяц, два, год? Или вообще сдался бы на полпути, не выдержав столкновения с местной бюрократией. Я ведь даже не знал, насколько в этом мире с такими вещами все запущено.

— А сам прототип вам привезти? — спросил я, сдвигая бумаги на край стола, чтобы оставить схему Ланскому, пусть будет на глазах, чтобы не забывалось.

— Для подачи не нужно, — покачал он головой. — Но посмотреть я бы хотел. — И еще раз взглянул на рисунок. — Вы это сами придумали? В восемнадцать лет?

— Сам, — ответил я.

Про электронные книги из прежнего мира ему все равно не расскажешь, да и, в конце концов, сама идея была на поверхности. И сказать, вот было бы здорово, если бы все книги можно было засунуть в одну, — это еще не значит сделать работающую модель. А я-то ее сделал. Ну, во всяком случае, начал.

— Только экран пока не тот, — покачал я головой. — Мне хочется сделать такой, чтобы читать как с бумаги. На таком типе экрана изображение останется и без питания, а ток понадобится, только чтобы сменить страницу.

— Хм, — усмехнулся Ланской. — Интересная мысль. — При этом испытующе посмотрел мне в глаза: — И что, вы уже знаете, как сделать?

На это я объяснил сам принцип работы с заряженными частицами в жидкости, но сразу оговорился, что до рабочего экземпляра еще далеко. Упомянул только, что Маша Юсупова обещала предоставить стенд для опытов.

Александр Сергеевич отложил карандаш, который до того машинально крутил в руке.

— Вот с этим не спешите выступать перед публикой. Когда сможете описать, как изготовить такой экран, приходите. Подготовим отдельную заявку. Экран, с которого удобно читать, как с бумаги… Такой, думаю, нужен будет далеко не одним студентам.

Он снова взял рисунок читалки, будто никак не мог оставить его в покое, и я невольно улыбнулся.

Еще немного пообсуждав детали, мы решили с подачей не тянуть: завтра он уже отнесет заявку и ходатайство об экспертизе. Пошлины внесет сам — Александр Сергеевич утверждал, что суммы там незначительные, это не будет ему в тягость, — а я потом верну деньги. Готового патента завтра у меня, конечно, не будет, но зато дату подачи мы закрепим. После этого я подписал заявление и доверенность, а к схеме пообещал приложить даты показов и имена тех, кто видел прибор.

Нина вернулась в гостиную спустя несколько минут — уже готовая и в куртке.

— Ну что, вы закончили или мне гулять одной? — насмешливо спросила она, и я подорвался с места.

— Все, Нина, мы закончили, — сказал Александр Сергеевич и забрал все нарисованные мной схемы.

— Ну, тогда идем, Ромка! — воскликнула она.

— Роман, вечером жду письма, — предупредил ее отец еще раз, и я клятвенно заверил, что все будет, потому что никому это не надо так, как мне самому.

С этим мы и распрощались, причем Ланской проводил нас до самой двери, и я почувствовал, как благодарен за все этому усталому, мягкому человеку, который, когда это по-настоящему понадобилось его дочери, проявил невероятную силу, решимость и, если уж по правде, чуткость. Ту, на которую ее мать оказалась не способна.

Когда мы вышли на улицу, Нина тут же схватила меня за руку и, как таран, куда-то потащила.

Два квартала мы пробежали почти галопом, пока не оказалось, что Нина вела меня к подвальному окошку пекарни. Видимо, на нервной почве перед визитом Воронцовых она не могла есть, а потом, когда напряжение отпустило, на нее накатил зверский голод, и Нина, несмотря на спортивные запреты, купила целую кучу пирожков с яблоками.

Впихнула кулек мне, вытащила себе один и, придерживая за край бумажки, принялась дуть на горячую начинку. А вот я позорно обжег язык. Пирожки в самом деле были чудо как хороши: не мамины с вишней, конечно, но для заведения общепита просто сказка. Румяные, поджаристые, сладкие и в то же время с чуть терпкой кислинкой. В общем, я, не заметив, стрескал сразу два, остальные оставив Нине.

Так за пирожками и болтовней мы не заметили, как обошли пять кварталов, прогулялись по скверу, лавируя между вечерними собачниками, и вышли обратно к дому Нины. И несмотря на то, что гулять так я мог всю ночь, а потом еще день и, может, даже еще одну ночь, время поджимало: и меня, и ее. Пришлось договориться, что еще раз встретимся в среду, чтобы успеть повидаться до моего отъезда.

У калитки Нина задержала меня за руку, сняла перчатку, и я почувствовал, какая у нее холодная ладонь. Накрыл ее второй рукой, чтобы согреть, и мы простояли так еще немного, пока охранник в будке старательно изучал журнал. Уходить не хотелось, но, пересилив себя, я попрощался, а у угла обернулся. Нина стояла у калитки и махала мне.

До метро я шел, едва слышно напевая «Я свободен», и ноги на радостях почти не касались грешной земли. В припеве я легко взял высокую ноту — чего раньше вообще не мог, — и голос прозвучал ровно, без напряжения. Прохожий с собакой покосился на меня, а я повторил припев и улыбнулся. Хотелось поскорее взять гитару и попробовать спеть песню целиком.

У выхода из метро я вспомнил и позвонил домой. Было уже поздно, но мне хотелось рассказать об опровержении, чтобы мать больше не волновалась из-за той газетной статьи.

— Ромка, ты чего так поздно? — испуганно спросила она. — Случилось что?

— Наоборот, мам, — поспешно заверил я. — Та газета… короче, они напечатали опровержение. Причем на первой полосе и с извинениями.

Мать на той стороне так громко выдохнула от облегчения, что я это услышал и почувствовал дуновение ветра.

— Слава богу. Значит, тебя теперь на олимпиаду от университета отправят? — тут же спросила она. — Сбережешь деньги, сынок.

Вот ведь… Я понимал, что мать, как бы она ни скрывала, волнуют затраты на поездку. Ну да ничего, я только начал. Вот доведу до ума читалку, потом еще что-нибудь сделаю, и родители — пусть и не настоящие, но ставшие мне родными, — наконец заживут без оглядки на деньги. Так-то они не нуждаются, но хотелось бы, чтобы могли позволить себе больше.

— Нет, — покачал я головой, хоть мать этого и не видела, — тут пока ничего не изменилось. Поеду сам, как и говорил. И спасибо за те сорок рублей, получил их.

— Хорошо, что дошли, — несколько разочарованно проговорила она, давая понять, что поддержит меня в любом случае. — А газету нам сохрани, хочу сама прочитать, как они извиняются. И спасибо, что позвонил. А то я с тех пор только и думаю, как у тебя там дела.

Передавая трубку отцу, мать сама рассказала ему об опровержении.

— Ну, поздравляю, сынок! — услышал я смешливый голос отца. — Хорошо, что ты отмылся. И что на первой странице — тоже важно, а то, бывает, гадость напишут на всю страну, а извинятся так, что никто и не заметит.

Я рассмеялся, тут он был прав. Никому из нас не нравится чувствовать себя неправым, извиниться — это труднее, чем вообще не совершать ошибок.

— Спасибо, пап. Сам рад, что с газетой разобрался.

Попрощавшись с родителями, я убрал коммуникатор. До общаги оставалось немного, и по дороге я еще раз обдумал предстоящий разговор с Глебом Оболенским. Теперь, по здравом размышлении, я оценивал ситуацию по-другому. Ланской так охотно подключился и взялся за дело, что я неожиданно понял, что мне вообще нет смысла завязываться с той конторой, и без нее есть люди, готовые помочь с изготовлением и испытаниями. Это я и собирался объяснить Глебу, надеясь на его здравомыслие. Все-таки разочаровываться в людях вообще тяжело, а когда вас связывают не только дружеские отношения, но и общее дело, это становится еще труднее.

Глеба я нашел на кухне в конце коридора. Он, как всегда, был занят делом, стараясь не терять времени понапрасну: снял с прототипа рамку и поправлял отверткой кнопку. Рядом остывал чай, подернувшийся противной пленочкой.

— В комнате уже спят, — сказал он вместо приветствия. — Не стал там возиться. Ну, что у Ланских? Все нормально?

— Да, с Воронцовыми разобрались. — Я сел напротив. — Глеб, что тебя больше всего привлекает у Немова? Я хочу понять, чего ты сам ждешь от этой работы.

— Да всего! — Он отложил отвертку. — Ты же там был. Стеллаж с деталями, Ром! Я за одним резистором в лабораторию неделю хожу, а там подошел и взял. Стол нормальный, паяльник, которым паять можно, а не дрова колоть. Туманов на мои вопросы отвечает, объясняет, что я сделал не так. И за работу обещали платить, мне стипендии тоже не хватает. А еще я хочу сам вести сборку. Чтобы покупатели знали, кто сделал прибор, и с вопросами ко мне обращались.

— Давай попробуем довести читалку сами. Я готов вложить свои деньги, оплатить детали и твою работу. Изготовление корпуса можно заказать.

— Сколько ты готов вложить?

— Триста рублей точно, — уверенно сказал я, в конце концов, дружба стоила куда больше. А деньги — ерунда, все потом окупится. — У меня на сберкнижке тысяча, могу часть снять. Проценты потеряю, но это не страшно, переживу. На поездку в Питер деньги отложены отдельно.

Глеб посмотрел на меня с удивлением.

— Триста своих? Ты серьезно?

— Вполне, — пожал я плечами. — Составь смету на два прибора с корпусами и нормальным питанием. Свою работу тоже включи. Посчитаешь — обсудим, на что хватит, и начнем. Я хочу заняться этим уже на этой неделе.

— Я считал смету для Немова, — заметил Глеб, лицо у него при этом было какое-то странное, задумчивое, и в глаза он старался не смотреть, а я, честно говоря, не понимал причины.

— Переделай ее под два прототипа, которые мы соберем сами.

— Где соберем? — нервно огрызнулся Глеб.

Почему-то казалось, что мое предложение его не столько обрадовало, сколько разозлило. И это было странно — прямо очень странно.

— Корпус я на подоконнике выпилю? — еще больше распалился Глеб. — Стенд у Бережного по средам на час, и тот для практикума, а не для наших испытаний!

— Я знаком с предпринимателем, Даней Берестовым, мы встретились у Голицыных. Он просил помочь с регулятором термошкафа, который трижды вернули из ремонта с той же неисправностью. Я подсказал, что проверить. Через него можно связаться с мастером, который этим ремонтом занимался.

— Ты хочешь, чтобы мастер по термошкафам делал читалки? — фыркнул Глеб, весь скривившись, и меня даже покоробило то, каким тоном это было сказано.

— Мне нужны корпуса. Завтра позвоню Дане и узнаю, есть ли в той мастерской нужное оборудование. Если есть, закажем два корпуса по твоим чертежам. Сборкой займешься ты. А к Бережному я в среду пойду сам, попрошу выделить время на стенде вне практикума. Если не сможет, спрошу, к кому еще обратиться.

— Ты еще ни с кем не договорился, — сказал Глеб с досадой. — Это все пустые разговоры. А у них уже — уже! — есть мастерская, налажены закупки, да и Туманов готов помочь. Двадцать пятого ноября они утвердят бюджет, и если сейчас откажемся, придется ждать до января. Да и два образца — это только начало. Где ты потом партию закажешь?

Я подумал о Георгии Илларионовиче Голицыне. У него была ремонтная база, где мы с Глебом наблюдали проверку датчика давления. Там работали люди, которые могли бы наладить сборку. С проверенным прибором можно было прийти к Георгию Илларионовичу и предложить совместное производство.

— Я могу обратиться к Голицыну, в конце концов. У них производственных мощностей точно побольше, чем у Немова с Тумановым.

— Рома, ты себя слышишь? Где ты и где Голицыны? Ты кем себя возомнил?

— Глеб, за спрос денег не берут, тем более с изготовителем партии будем договариваться после испытаний, — ответил я. — Ты сам видел, как Туманов оценил твою работу. А теперь представь: у нас два прибора в корпусах, каждый отработал по сто часов. Мы сможем показать покупателям, сколько читалка пашет от батареек, и сами будем знать, где у нее слабые места. С таким результатом проще договориться о производстве на наших условиях.

— Допустим. Мою работу ты оплатишь. А потом, с продаж, как будем получать?

— Запишем в договоре с изготовителем, сколько он будет платить нам за каждую проданную читалку. Немов предлагает десять процентов от прибыли, которую сам же посчитает. А мы будем знать, сколько нам причитается с каждого прибора. К примеру, мне Левон за каждый набор «Мафии» рубль отдает, — это наше условие. Набор стоит семь рублей. У читалки цена будет совсем другая.

— Рубль из семи? — переспросил Глеб и задумался. — А кто будет искать покупателей? Ты же скоро уедешь в Питер.

— Вернусь тридцатого и займусь покупателями. Меня уже знают по песням и дискам, я засветился в утреннем шоу Лики Стрельцовой, а теперь еще и газета прославила. Когда читалка будет готова, устроим показ. Я постараюсь собрать побольше народу, а ты расскажешь про читалку. Сам покажешь, что сделал, ответишь на вопросы. Пусть будущие покупатели с тобой познакомятся.

Глеб отодвинул прототип, чтобы поставить перед собой чашку.

— То есть плату и сборку я буду вести сам? Ты не начнешь указывать, какую деталь куда ставить?

— Это ты лучше меня знаешь, — заверил я, ничуть не кривя душой. — Технические решения будешь принимать сам. А готовые приборы вместе проверим, прежде чем продавать.

— А если потом найдешь завод и передашь туда мои чертежи? Они наладят выпуск, а я останусь без работы и без денег?

— Чтобы ничего такого не было, нам с тобой нужен договор. У тебя будет доля от продаж на всех выпусках, даже если сборкой займется завод. И в описании прибора останется твоя фамилия, как разработчика платы. Это условие я готов подписать.

— На такой показ я бы Туманова позвал, — сказал Глеб после паузы. — Пусть посмотрит, что у нас получилось. Вообще, надо было сразу так договориться.

Я достал из сумки тетрадь и ручку, вырвал чистый лист и положил между нами.

— Давай сейчас запишем, кто за что отвечает, сколько вкладывает и как будем делить доход. — Я протянул ему ручку. — Подпишем оба. Потом решим, на каких условиях готовы работать с Немовым. Можем вместе ему написать и объяснить, что два образца доведем за свой счет, а производство партии будем обсуждать отдельно.

Глеб задумался, и лицо у него сделалось очень напряженным. С минуту он молчал, а потом покачал головой. И ручку не взял.

— Я уже дал слово, Ром. Немов ждет меня двадцать пятого с ответом про партию. Туманов на меня рассчитывает, прямо сказал, что сборку доверит мне. Они под это людей собирают. А я теперь от своих обещаний откажусь? Мне потом никто не поверит. И Туманов тоже.

Про то, что Глебу доверят сборку, в воскресенье речи не было. Когда они успели это обсудить? Выяснять я пока не стал: сначала надо было договориться между собой.

— Сам показ отменять не придется, — сказал я. — Поедешь и покажешь читалку. А про партию я поговорю с Немовым, объясню, что деньги на доводку у нас появились и теперь мы готовы сами оплатить изготовление образцов. Предложу обсудить договор, по которому разработка останется нашей. Если хочешь, поговорим с ним вместе. Тебе не придется одному объясняться за нас обоих.

— Поздно! — Глеб неожиданно стукнул ладонью по столу, и прототип подпрыгнул. — Где ты раньше был со своими обещаниями? — С каждым словом он все больше горячился и повышал голос, да так, что под конец уже почти кричал: — Их деньги тебя не устроили, так ты свои вытащил. А что, раньше у тебя этих денег не было? Мог бы сразу вложить! Я неделю с ними переписывался, все согласовал, а ты пришел с обещаниями и предлагаешь начать заново! Ни стенда у тебя нет, ни мастерской. Мастера ты даже не видел. А если триста рублей расхода превратятся в пятьсот? Ты узнал, сколько корпуса будут стоить? Два одинаковых экрана достать сможешь? Через неделю уедешь, и мне одному придется все это решать. У Немова в мастерскую можно в среду прийти, там уже работать можно! А не когда ты с олимпиады вернешься!

Он опомнился и понизил голос, вспомнив про спящих за стеной людей, но сердиться не перестал. Я пока что молчал, давая ему выговориться. Еще недавно он с интересом обсуждал, как устроим показ, а стоило предложить изменить договоренность с фирмой, как он вспылил. При этом насчет расходов и мастерской возразил по делу, ведь я действительно еще не знал, что удастся заказать через Даню.

— Глеб, я предлагаю тебе выбор, — вкрадчиво проговорил я, понимая, что это последнее предложение с моей стороны. — Если хочешь работать у Туманова — это твое дело. Но ты раздаешь обещания за двоих, хотя моего согласия не получил. Только учти, это моя идея, поэтому мою программу, материалы и имя без моего разрешения использовать нельзя. Давай все-таки договоримся между собой и вместе решим, кому и что сможем предложить.

— Нет, — уперся Глеб. — Двадцать пятого я поеду и скажу то, о чем договорился. Со своей платой я разберусь сам. А ты со своей программой разбирайся сам, раз она у тебя такая отдельная.

Ну что ж, пожалуй, теперь было сказано достаточно.

Я встал и положил ручку на чистый лист, на котором мы так ничего и не написали. Глеб к нему не притронулся: придвинул прототип и снова взялся за кнопку.

В коридоре было темно и тихо. Я вспомнил, как Глеб поднимал в «Ярусе» бокал за наш прототип. Совсем недавно мы радовались первой работающей читалке, а теперь не могли договориться о том, что с ней делать дальше. Жалко было потерять товарища, с которым столько вечеров просидел над одной платой. Про заявку на патент я ему так и не сказал.

Когда я вернулся в комнату, Кан уже спал. Я включил настольную лампу и повернул ее к стене, чтобы свет не падал ему в лицо. Открыл почту, закончил для Александра Сергеевича описание устройства и перечислил показы с датами и именами тех, кто видел прибор. Проверил письмо и отправил. Потом написал Левону:

«Левон, пришли мне, пожалуйста, до моего отъезда двадцать третьего ноября отчет по наборам: сколько продано, какие полностью оплачены и кто их купил».

Срок задания системы заканчивался тридцатого. Нужно было успеть разобраться с учетом до поездки, пока учеба и олимпиада не заняли все время.

Тетрадь с октябрьскими набросками я убрал в ящик, после чего выключил лампу.

* * *

Утром мы с Каном пробежали свой круг, а когда вернулись и я начал собирать сумку, на коммуникатор пришло сообщение:

'Роман, доброе утро!

Комплект документов на патент принят полностью, без нареканий. Заявке присвоен номер 2003132507, дата подачи 18 ноября 2003 года. Ходатайство об экспертизе по существу принято вместе с заявкой. По бюллетеням ничего близкого к вашему прибору не нашел; это, конечно, не гарантия, но хороший знак.

Квитанции у меня, расчет пришлю.

Ланской А. С.'.

Вот это да! На дворе было раннее утро, а Александр Сергеевич уже успел все сделать. На самом деле я даже не знал, как его благодарить. Поэтому просто написал «Большое спасибо, Александр Сергеевич!»

— Чего ты там сияешь? — спросил Кан, натягивая свитер. — Нина?

— Нина тоже. Потом расскажу.

После кунштюка в исполнении Глеба я потерял изрядную часть наивности и решил не говорить о патенте пока никому. Ланские знают — и достаточно.

Теперь можно было спокойно заняться переговорами о производстве… но не в ущерб учебе.

Так что, убрав коммуникатор в карман, я взял задачник и пошел на лекцию.