Глава 1. Вторая шоколадка

Умирал я глупо. Впрочем, жил тоже не особенно умно, так что одно к одному.

Февраль стоял мерзкий: то мороз, то оттепель, — и лед на прудах лежал серый, рыхлый. По дороге я свернул в парк, срезал дорогу мимо лодочной станции. Шел по важному делу — настолько важному, что с утра даже побрился.

Пацана я сначала услышал и только потом увидел.

Визг был такой, что мне сперва показалось, будто это собаку прищемили дверью. Потом у берега страшно закричала женщина, и я увидел метрах в тридцати от берега темную дыру во льду. Посередине моталась рыжая шапка. Она то уходила под воду, то выныривала и орала.

Как действуют в таких случаях правильные люди, я знал из телевизора: вызывают спасателей, находят доску, ложатся на лед и ползут. Спасателей уже вызывала женщина — она бегала по берегу и тыкала в телефон. Доски поблизости не нашлось. Оставалось третье.

Скажу честно: героев в нашей семье не водилось. Я всю жизнь проработал инженером, и из подвигов за мной числилось разве что спасение служебного ноутбука, пойманного на лету у самого пола.

Но тут я никакого решения не принимал. Опомнился уже на льду, на четвереньках, на полпути к дыре, и пока полз, соображение пришло лишь одно, что надо снять куртку, потому что она намокнет и утянет меня на дно. Я стащил ее, бросил рядом и пополз дальше. Лед подо мной хрустел, как вафельный стаканчик.

Рыжая шапка к тому времени орать перестала. Вот это было хуже всего.

Полз я, наверное, секунд двадцать, а по ощущениям — год. Пацан лет восьми держался за кромку одними побелевшими пальцами. Взяв за капюшон, я дернул его и выволок на твердое. И тут лед подо мной решил, что двоих ему много, и треснул.

Вода была не холодной, а обжигающей, как кипяток, только наоборот: опалила меня всего сразу, от ботинок до затылка, и выдавила из груди весь воздух.

Я еще успел толкнуть пацана подальше от края. Он пополз, скуля, а от лодочной станции уже бежали двое мужиков с лестницей.

Сам я зацепился локтями за кромку. Пальцы уже не сжимались, из ног пропала чувствительность, а сердце стучало через раз. Через раз, а потом еще реже.

— Мужик, держись! — кричали с берега.

Я держался… сколько мог, а потом кромка выскользнула из-под локтей, надо мной сомкнулась серая вода, и стало тихо и почти тепло.

И вот там, в этой тишине, поверх темноты зажглось простое серое окошко, как на старом рабочем компьютере с древней виндой:

Продолжить жизнь?

[Да] [Нет]

Ниже мелко серело что-то еще, вроде «условия обслуживания», подчеркнутое, как ссылка. Читать мне было уже нечем.

Чем нажал «Да», не знаю — руки к тому времени уже не слушались. Наверное, просто очень захотел.

***

Разбудил меня будильник, орущий так, будто его резали.

Я хлопнул рукой вправо — там у меня всю жизнь стояла тумбочка, но ее не оказалось. Ладонь ушла в пустоту, я чуть не съехал следом, перевернулся на бок и открыл глаза.

Надо мной был беленый потолок с трещиной над самой головой. Выщерблину в своей спальне я знал как родную, она у меня походила на штопор, а эта была чужая.

Будильник отыскался на стуле возле кровати. Был он механический, с двумя блестящими чашками. Я такие последний раз видел в детстве у бабушки. Прихлопнул его ладонью, и в комнате стало тихо.

Сердце колотилось. Вот это, кстати, была новость: оно бодро и молодо стучало без перебоев, а ведь я в последнее время и на третий этаж поднимался со скрипом. И что-то про свое сердце знал — что-то совсем свежее и очень плохое, с темной водой в главной роли.

Я лежал, слушал этот молодой стук и решительно ничего не понимал.

Первая рабочая гипотеза была такая: откачали. Вытащили, завели сердце, а это больничная палата. Гипотеза продержалась ровно до того, как я рассмотрел комнату.

Она была маленькая, квадратов десять. Письменный стол у окна, на нем стопка учебников. На стене висели синие вымпелы с якорями, а между ними плакат: футболист в незнакомой бело-голубой форме бьет по мячу. За окном шумел тополь. Пахло пылью и чуть-чуть морем.

Ни на реанимацию, ни на тот свет это похоже не было. На мою съемную однушку — тем более.

— Ромка! — крикнул из-за двери женский голос. — Вставай, консультацию проспишь! Сколько тебя будить?

Звали меня. Всю жизнь я был Романом, Ромой, Ромкой. Вот только голоса этого никогда не слышал. И женщину не знал.

— Встаю, — буркнул я.

Сказал… и замер. Голос тоже оказался не мой. Какой-то тонкий, ломкий. Так разговаривают пацаны, у которых усы еще в проекте.

Я сел на кровати… и как-то очень легко это получилось, без кряхтения и ноющей поясницы. А я и забыл, что такое бывает. Руки на одеяле тоже явно были не мои — какие-то худые и длинные, с обгрызенным ногтем на большом пальце и без единой мозоли от отвертки. На левом запястье белела полоска от часов, которых у меня с роду не водилось.

В НИИ, где я оттрубил до самого сокращения, имелась примета: если прибор показывает невозможное, не верь прибору, проверь питание. Я закрыл глаза, посчитал до десяти и открыл. Питание было в порядке. Невозможное осталось на месте. Это не мой дом и не мое тело.

Дальше я перебрал варианты. Сон — вряд ли: слишком уж настойчиво хотелось в туалет и чесался нос. Кома с галлюцинацией — может быть, только галлюцинация вышла подозрительно скучная: где-то варится каша, шумит за окном тополь, а поднял меня будильник. Умирающий мозг, насколько я знал из кино, рисует что-нибудь повеселее. Ну, не знаю, поярче, что ли.

Розыгрыш? Это кем же надо быть, чтобы ради розыгрыша вырастить мне новые руки? Оставался последний вариант, который не лез ни в какие ворота, и я решил пока называть его рабочим.

Отдельно вспомнил про пацана в рыжей шапке. Мужики с лестницей были уже близко — значит, вытащили.

Потом прикинул, кто хватится меня самого. Выходило, что только соседка по площадке, и та не сразу. Искать меня, по совести, было некому. Мысль эта не вызвала удивления, я уже смирился с одиночеством, но сейчас почему-то царапнуло.

Ладно, сказал я себе. Работаем с тем, что есть.

На спинке стула висели темные брюки и клетчатая рубашка. Я оделся. Чужие штаны сели как родные.

На столе, поверх учебников, лежала тетрадь. На обложке синей ручкой было с нажимом выведено: «Гончаров Роман, 11 „Б“».

Гончаров Роман? Моя фамилия и имя, вот только почерк незнакомый. Совпадение добило меня окончательно, и я, как ни странно, почти успокоился. Когда непонятного накапливается столько, что паниковать уже не имеет смысла, остается собирать данные.

За дверью оказался короткий коридор: обои в полосочку, вешалка, ряд фотографий в рамках на стене. К фотографиям я не пошел. Струсил, чего уж там.

По дороге сунулся в ванную, щелкнул выключателем — лампочка не зажглась, а света из коридора дотягивалось ровно столько, что хватило найти раковину. Я плеснул в лицо холодной водой, на выходе вернул выключатель в исходную позицию и на этом закончил знакомство с санузлом.

Из кухни пахло кашей, звякала посуда — там накрывали на стол.

За стеной, у соседей, глухо залаяла собака.

— Полкана опять ни свет ни заря выгуливают, — сказали из кухни. — Рома, ну где ты там?

Полкан. Запомним: за стеной живет Полкан. Первый факт о здешних соседях — и тот собачий.

Кухня была маленькая, метров шесть, и вся какая-то солнечная: клеенка в подсолнухах, белый холодильник с магнитом-ракетой, на подоконнике банки с рассадой. У плиты стояла невысокая женщина в халате, лет сорока на вид.

— Садись, — сказала она и поставила на стол тарелку каши. — Опять до двух за учебниками сидел? Глаза вон красные.

— Угу, — сказал я и сел.

За столом уже ерзала девчонка лет четырнадцати. Худая, густые сердитые брови, хвост на затылке, за ухом карандаш. Перед ней стояла книга, прислоненная к сахарнице, и девчонка читала, зачерпывая кашу вслепую. На меня она посмотрела поверх страницы, одним глазом, как снайпер, и вернулась к чтению.

Каша была пшенная, с маслом. Я ел и осматривался, стараясь не вертеть головой.

На стене между окном и шкафчиком висел отрывной календарь. Первым делом я поискал глазами число — с датой хотелось определиться раньше всего остального, — но листок был мелкий, через кухню не прочитать, а вставать и разглядывать календарь в упор я при девчонке не рискнул.

Впрочем, дата подождет, потому что выше листка с картинки уходила в черное небо белая станция, а понизу шла надпись: «МИР-2. СЕМЬ ЛЕТ НА ОРБИТЕ».

Название было знакомое, но ощущалось как-то неправильно. Кино, наверное, рекламируют, решил я, так и не успев до конца осознать, в чем именно неправильность.

На холодильнике бубнило радио: кто-то бодро пел про чаек и про «не жди меня к обеду». Песню я не знал, хотя за свою жизнь наслушался всякого. Певицу тоже не вспомнил. Непонятного за одно утро набралось с избытком.

— Голова не болит? — спросила женщина, не оборачиваясь от плиты.

— Нет, — сказал я.

— Точно? Ты после того случая смурной ходишь. Врач что сказал: закружится голова, затошнит — сразу к нему.

«После того случая». Какого?

— Все нормально, — сказал я. — Правда.

— «Правда», — передразнила она и вздохнула. — Ох, Ромка. Ладно. Отец до вечера в порту, у них разгрузка. Просил, чтобы после консультации ты сразу домой. Без моря, слышишь? Даже близко не подходи.

— Слышу, — сказал я.

Про море она сказала спокойно, но с заминкой. Значит, город прибрежный, а у меня с морем… что-то случилось.

— Мам, он все утро молчит, — сказала девчонка, не отрываясь от книги.

— И пусть молчит, лишь бы ел, — отрезала мать. — Тася, не задирай брата. Неделя до Испытания, у него голова другим занята.

Тася. Сестру зовут Тася. Мать зовут «мама», а имя выясню позже. До какого-то Испытания — неделя, и по тону выходило, что это не обычная контрольная, а что-то вроде «через неделю война». Консультация — сегодня. Куда нужно идти, я понятия не имел, но у пацана в комнате наверняка есть дневник, а во дворе, слава богу, во все времена ходят одноклассники, за которыми можно пристроиться.

— Во сколько у вас там сегодня? — спросила мать.

— Как обычно, — сказал я ровно.

— К девяти, значит. Успеваешь.

Работать с ней было одно удовольствие: она сама задавала вопрос и сама на него отвечала, мне оставалось не мешать.

— И сегодня чтоб не до ночи над тетрадями. Толку на Испытании от сонного… — Она вдруг замерла с половником в руке и посмотрела на меня внимательно: — Волнуешься?

— Есть немного, — сказал я чистую правду.

— Все волнуются, — успокоила она то ли меня, то ли себя. — Пятьсот баллов никому не нужны. Ты свое набери, сколько сможешь, и хватит. Отец говорит: как сдашь, так и сдашь, в порту людей всегда берут.

Пятьсот баллов? Испытание, стало быть, мерили баллами, и пятьсот, если я правильно понял интонацию, были чем-то вроде недосягаемого максимума.

Я доскреб кашу, потянулся за хлебом через весь стол и зацепил локтем стакан. Тот качнулся к краю, и я рефлекторно поймал его у самого обрыва.

Тася подняла голову от книги и посмотрела на меня уже двумя глазами.

— Ловкий стал, — сказала она. Было непонятно, похвала это или обвинение.

— Стараюсь, — сказал я.

Она хмыкнула и ушла обратно в книгу. Карандаш из-за уха переехал в пальцы, и она что-то коротко черкнула на полях. Надо же. Серьезный ребенок.

После завтрака мать выдала мне спортивную сумку с тетрадями, две монеты «на буфет» и указание не опаздывать. В сумке между тетрадями обнаружился дневник с расписанием, расчерченным аккуратными столбиками до самого лета.

В сегодняшней клетке значилось: «конс. матем., 9:00, каб. 12». Выходило — начало июня. Тонул я в феврале; где-то по дороге потерялись минимум три месяца. Еще одна странность.

Год я поискал отдельно: на обложке, на первой странице, в расписании — и не нашел. Дорогу к школе знать не знал, но одиннадцатиклассники в начале июня ходят косяками, как корюшка, так что я рассчитывал пристроиться к любому.

Окно у Ромы выходило во двор. Пока я собирался, внизу хлопнула подъездная дверь и два голоса заспорили о своем. Слов было не разобрать, кроме одного — «утопленник». На нем оба заржали, дружно, как по команде. Я постоял и послушал. Смеялись люди, которых я не знал. Слово мне не понравилось — и само по себе, и тем, что двор, похоже, знал про меня больше, чем я сам.

Я стоял в прихожей, держал сумку и старательно изображал человека, который понимает, куда идет.

На тумбочке у двери лежали две шоколадки. С оберток смотрела девочка в платке — «Аленка». Хоть что-то в этом доме было мне знакомо.

— Возьми одну, — сказала мать. — Вам с Таськой купила, к чаю. На переменке съешь, а то ты бледный.

Я взял, а потом зачем-то взял вторую.

— Обе-то куда? — удивилась мать.

Я и сам не знал куда, просто потянулся за второй раньше, чем успел подумать, и опомнился уже на полпути к карману.

— Таське отдам, — соврал я. — После консультации.

— Смотри-ка, — сказала мать в пространство. — С каких это пор он с сестрой делится? Доживем, он и посуду помоет.

Соврал я складно, но осадок остался. Для кого я взял шоколадку? Потянулся-то по привычке из той жизни, но вот для кого всегда носил вторую шоколадку, вспомнить не смог. Вообще. На месте ответа было гладко и пусто, как на заштукатуренной стене. Из всего утреннего списка непонятного этот пункт понравился мне меньше всего.

В прихожей висело старое зеркало, наполовину загороженное коробками с обувью. В нем мелькнуло что-то длинное и лохматое, но присматриваться я не стал. Струсил второй раз за утро, а ведь еще девяти не было.

Но выйти из дома, не узнав, в чьем теле нахожусь, я не мог. Есть вещи, которые надо знать до выхода на люди: имя, адрес и лицо. Имя у меня было. Адрес подсказала квитанция за свет на тумбочке: улица Космонавтов, двенадцать. Оставалось лицо.

— Умоюсь еще раз, — сказал я и свернул к ванной.

— Лампочка там перегорела! — крикнула мать из кухни. — Отец придет — вкрутит. Ты утром-то как умывался, на ощупь?

Про свет я уже знал — проверено на себе полчаса назад. И, пожалуй, слава богу, что там было темно: с такими новостями лучше знакомиться постепенно.

Лампочки в этой квартире, как и в моей, жили на антресолях, в жестяной коробке из-под печенья. Я принес с кухни табуретку, вывернул мертвую, вкрутил новую.

Щелкнул выключателем. Загорелся свет.

Над раковиной висело зеркало. Я подошел, открыл кран, умылся, не поднимая головы. Вода пахла хлоркой и была ледяной, некстати вспомнился февральский пруд. Голову я держал опущенной еще секунды три, уже не из хитрости.

Потом поднял.

Из зеркала на меня смотрел долговязый, лохматый, загорелый парень лет семнадцати, с прыщом на подбородке и белым шрамом на левой брови. Я видел его впервые в жизни.

Парень поднял руку и потрогал шрам. Я почувствовал его под пальцами.

— Ром! — донеслось из кухни. — Ну что ты там застрял? Опоздаешь!

— Иду, — ответил я.

Парень в зеркале сказал это вместе со мной.