Глава 2. Не мой мир

Из ванной я вышел с новым лицом и старыми вопросами. Лицо было еще ничего себе, вполне смазливый паренек оказался, а вот вопросы — так себе.

В прихожей меня перехватила мать. Она прошлась по мне взглядом: поправила воротник, сняла с плеча нитку и перевесила сумку с одного моего плеча на другое, хотя мне было все равно.

— Седьмое июня, с моря дует, как в марте, — сказала она. — А он в одной рубашке. Продует, и здравствуй, ангина, перед самым Испытанием.

— Не продует, — сказал я.

— Все так говорят, а потом я им банки ставлю. — Она отступила на шаг, оглядела меня целиком и махнула рукой: — Иди уже. После консультации сразу домой. И к морю не подходи, я тебя прошу.

— Ладно, — сказал я.

Седьмое июня. Первая твердая единица информации за все утро. Оставалось выяснить сущие пустяки: год, город и почему я во всем этом участвую.

Дверь за мной закрылась, и я остался на лестничной клетке один: в чужом подъезде, в чужом теле и в чужих кедах. Кеды, кстати, сидели отлично.

Тем временем за соседской дверью вздохнул и брякнул цепью Полкан. Я мысленно пожелал ему доброго утра. С кем-то в этом доме надо было налаживать отношения, и пес подходил лучше всего, потому что он единственный не заметил бы, что я не тот Рома.

Во дворе пахло теплой пылью. У подъезда на лавке со спинкой сидели две старушки: одна с семечками, вторая с газетой, — и обе посмотрели на меня без всякой пощады.

— Гончаров, — сказала та, что с семечками, — экзамены-то скоро?

— Скоро, — сказал я.

— Худой какой. Ольга тебя не кормит, что ли?

— Кормит, — заступился я за мать, которую знал полтора часа. — Кашей.

— Кашей, — повторила старушка с таким осуждением, будто я сознался в чем-то нехорошем, и обе закивали.

Я пошел через двор, мимо тополя, по которому, если верить шрамам на коленках из чужого детства, кто-то когда-то лазил. Двор как двор: турник, перекладина для ковров, гаражи-«ракушки» вдоль забора. Если бы меня разбудили здесь и сказали, что это тысяча девятьсот восемьдесят пятый, я бы поверил не глядя.

И тут из соседнего подъезда вышли двое парней с тетрадями под мышкой, заспанные, в одинаковых спортивных штанах. Косяк, вспомнил я собственный план. Одиннадцатиклассники в начале июня ходят косяками — пристраивайся и плыви. Я занял позицию метрах в десяти позади и поплыл.

Шли мы длинной улицей, вдоль акаций и панелек. Пацаны впереди обсуждали, застукает их физичка со шпорами или нет, и сходились на том, что Севу в том году не застукала, а Сева готовился хуже.

Слушая их как радио, я запоминал фамилии и изучал город вокруг. Он явно был южный, с невысокими зданиями, весь в белых стенах и зеленых заборах, и с каждым кварталом мне становилось спокойнее и тревожнее одновременно.

Спокойнее потому, что я такие города знал и любил: у нас в таких жили бабушки, к ним ездили на поездах с вафельными полотенцами. Тревожнее потому, что этот город притворялся знакомым, а вблизи все было чуть-чуть не то.

Аккуратные вывески, уж очень чистые урны. На балконах сушилось белье, а на стенах не висело ни одной спутниковой тарелки или кондиционера. У гастронома гладко выбритый грузчик в чистой униформе носил ящики с бутылками, и никто не курил у него над душой…

Я не сразу сообразил, чего мне не хватает, а когда понял, остановился. Тут не было рекламы. Совсем. Ни щита с кредитом, ни распродажи, ни телефона с отрывными хвостиками на столбе. Как в кино про старое время.

Школа открылась за поворотом, я увидел белую сталинку с колоннами, у ворот которой кучковался народ моего нового возраста, человек тридцать: с тетрадями, с сумками, кто-то жевал, кто-то повторял вслух. Обычная толпа перед обычным экзаменом, во все времена одинаковая.

— Гончар! — крикнули от ворот. — Ты идешь?

Спросил это рыжий крепкий парень, махнул рукой и, не дожидаясь ответа, полез в толпу дальше. Я на всякий случай кивнул… и вот тут притормозил.

Расклад был простой. За воротами — тридцать человек, и все они знают Рому Гончарова с первого класса: как он пишет, как отвечает, над чем смеется и что у него спрашивать нельзя. Я не знал, даже за какой партой он сидит. Консультация по математике, с которой я в последний раз имел дело в прошлой жизни, мне бы не помогла, а вот засыпаться на «привет, а чего ты вчера не позвонил?» я мог за первые же пять минут.

Экзаменов я сдал порядочно, и не только в институте: всю жизнь то аттестация, то переаттестация, то комиссия по технике безопасности, — ничего сложного, потому что билет можно выучить. А вот неслучившийся разговор с человеком, который знает тебя лучше, чем ты его, выучить нельзя.

Любой прибор перед включением проверяют на стенде, а не в бою. Мне нужен был стенд: город, люди, цены, газеты. Данные. С данными я умел работать, а без них никак.

До ворот я все-таки дошел — посмотреть издали, с другой стороны улицы. У ворот стояли трое. Старший, рослый, в белой рубашке с закатанными рукавами, что-то рассказывал, а двое смеялись. Меня он заметил через улицу — и голоса не понизил:

— Оба-на! Всплыл, глядите!

Сказано было не мне, но про меня, причем для публики. Его собеседники расхохотались.

Парня в белой рубашке я видел впервые, а он меня, судя по всему, знал хорошо. Наверное, стоило пойти на рожон и подраться, но у меня на сегодня были дела поважнее.

— Не сегодня, — сказал я школе.

И, развернувшись, пошел вниз по улице, туда, где позванивал трамвай. Совесть попробовала что-то вякнуть про прогул, но я ей напомнил, что вообще-то мне сорок пять и справка от родителей мне не положена по возрасту. Совесть заткнулась. С ней вообще стало проще договариваться, с тех пор как все остальное усложнилось.

Подошел красно-желтый трамвай. Я поднялся, и он, деловито гремя, тронулся.

— Проходим, не стоим в дверях, — сказала кондукторша, тетка в форменной жилетке и с сумкой на ремне через плечо. — Оплачиваем проезд.

Я протянул ей монету из своих буфетных капиталов. Она отсчитала сдачу — пять копеек, — оторвала билет и повернулась к следующему пассажиру. Проезд стоил десять.

Убрав билет в нагрудный карман, я попытался вспомнить, сколько стоил трамвай в моем детстве. Выходило похоже. Пока все сходилось: прошлое как прошлое, южный город, лето близко.

Одно не билось. В моей молодости у каждого второго пацана уже была труба — какой-нибудь кирпичик «Сименс» в чехле на ремне, гордость и разорение семьи. Здесь трубы не было ни у кого. У аптеки стоял таксофон, у булочной второй, и к ним тянулись очереди. Получается, люди тут жили без мобильных? Странно.

Народу в вагоне ехало немного. Впереди сидел дед с пацаном, у которого поперек коленей лежали удочки и на поворотах норовили съездить старику по уху.

— А за удочки тоже платить? — спросил мальчик у кондукторши, очевидно надеясь, что платить не надо.

— За удочки — если места занимают, — сказала кондукторша.

— Они у деда на коленях.

— Значит, дед занимает, — подвела итог тетка, и по вагону прошел смешок.

Дед крякнул, но спорить не стал.

Через пару минут с передней площадки зашел мужчина в рабочей куртке и спросил:

— С пятерки будет сдача?

— А мельче нету? — спросила кондукторша.

— Мельче жена забрала.

— Все вы так говорите, — выдала кондукторша загадочную фразу и полезла в сумку.

Мужчина держал в руке зелено-серую, новенькую купюру. Я посмотрел на нее и охренел.

Потому что из овальной рамки смотрел немолодой человек в очках с широким умным лицом, и под портретом шла подпись. Я эту фамилию знал со школы. Королев. Сергей Павлович Королев, главный конструктор на пятирублевой купюре.

Сердце у меня ухнуло — буднично так, по-рабочему, оно за это утро уже наухалось.

Черт… Деньги — это не какой-то там календарь на кухне, потому что там может быть что угодно, хоть котята, хоть орбитальная станция. А деньги — документ. Деньги государство рисует всерьез, а на банкнотах моей страны Королева не было никогда. Уж я-то это помнил хорошо, потому что считал каждый месяц с большим вниманием.

Напротив меня две старушки обсуждали рассаду.

— А я ему говорю: не сажай в новолуние, энергия падает, корни и побеги плохо защищены… — говорила одна. — А он сажает.

— Зять? — спросила вторая.

— Зять. Инженером работает, а в лунный календарь не верит.

Я сидел, смотрел на пробегающие акации и чувствовал себя этим зятем. Я тоже был инженер и тоже переставал верить, только не в лунный календарь, а в собственную рабочую гипотезу. Которая говорила, что я в прошлом, и еще час назад выглядела убедительно.

На остановке в центре я вышел. У киоска «Печать» стоял стенд со свежими газетами за стеклом, и я подошел вплотную.

«Светлогорский вестник». Суббота, 7 июня 2003 года.

Попутно выяснился город: Светлогорск. Название мне не говорило ровным счетом ничего, а вот число — очень даже.

Две тысячи третий. Капец… В две тысячи третьем мне было двадцать два, я заканчивал институт и играл в группе, у которой было большое будущее. Это нам так казалось, а будущее оказалось занято. Никаким семнадцатилетним Ромой я в две тысячи третьем не был, значит, это не мое «раньше».

Начал читать заголовки, и чем больше читал, тем сильнее вытягивалось мое лицо: порт принял рекордную путину, в парке открывают летнюю эстраду, городская доска почета пополнилась…

Я поискал хоть одну негативную статью… и не нашел. Либо жаловаться тут было не принято, либо… в стране ничего не болело, а я такого не помнил ни в каком году своей жизни.

Дальше пошел пешком, обращая внимание на все большие несоответствия.

К примеру, гастроном на углу. Здание с высокими витринами и вкусным запахом, который не спутаешь: молоко, бумага и что-то копченое. Я зашел.

Хлеб стоил двадцать пять копеек. Молоко разливали в бидоны. Продавщица в накрахмаленной наколке щелкала на счетах так, что любой калькулятор сгорел бы со стыда. Очередь не толпилась, никто никого не давил.

Я вышел, ничего не купив, и у входа взял из автомата стакан газировки с сиропом за три копейки. Брызги от лопающихся пузырьков ударили в нос, как в детстве.

Из открытого окна кафе через улицу играла музыка. Хорошо поставленный мужской голос пел что-то про белый теплоход и про то, что осень еще нескоро. Я поймал себя на том, что пальцами по стакану подбираю аккорды, песня была простая, складная и незнакомая. Мог бы сыграть, но никогда ее не слышал.

Допив газировку, я поставил стакан обратно на решетку автомата донышком вверх, как полагается.

У кинотеатра «Чайка» висела афиша на весь щит: оранжевые облака, серебристый корабль входит в них носом, и огромными буквами выведено: «УТРО ВЕНЕРЫ». Ниже помельче: «сеансы 12:00, 15:00, 18:00». У афиши спорили двое пацанов лет двенадцати.

— А батя говорит, на Венере жарища и кислотные облака, — заявил один.

— Так это ж кино-о-о… — протянул второй. — Я третий раз пойду.

В моем две тысячи третьем снимали кино про другое, и Венерой там не пахло. Все больше про бандитов, зэков и ментов.

Постояв у афиши, я достал из кармана шоколадку и съел ее, глядя на серебристый корабль. «Аленка» была на вкус точно такая, как в детстве. Вторая шоколадка осталась в кармане. Я ее не тронул. Почему — объяснить не мог, но даже разворачивать не стал.

Возле рынка, у длинного ряда с черешней и зеленью, стояла желтая «Волга» с шашечками на борту. Таксист, дядька в кепке, протирал тряпкой боковое зеркало. У лобового стекла болталась картонная елочка.

Меня накрыло без предупреждения.

В феврале я точно так же протирал зеркало — только не на «Волге», а на битой корейской машинке, на стоянке у вокзала в конце смены. Салон я всегда прибирал сам: пассажир может простить водителю что угодно, кроме чужих крошек на сиденье.

В такси я пошел после сокращения, когда выяснилось, что инженер моих лет рынку интересен примерно как ламповый телевизор: работает, но куда его ставить? Рация хрипела. На том конце сидела диспетчер Люда, женщина монументальная и добрая, которая между заказами вязала что-то бесконечное, всех водителей звала «золотко», а слушалась ее вся смена, включая начальство, беспрекословно.

— Гончаров, золотко, до конца смены час, — сказала Люда. — Возьмешь еще заказ? Заречье, недалеко.

— Не возьму, — сказал я. — У меня сегодня дело.

— Дело у него, — сказала Люда в эфир, ни к кому не обращаясь. — Слыхали? Побрился небось?

— Побрился, — сказал я.

— Ну, с богом, золотко.

Я выключил рацию, бросил тряпку в багажник, и на этом обрывок кончался. Что за дело, куда я собрался таким парадным — непонятно. Там, где у людей лежит ответ, у меня была ровная заштукатуренная стена, та же самая, что утром с шоколадкой. Я поскребся в нее и ничего не нашел.

— Парень, ты едешь или стоишь? — спросил таксист. Оказалось, я застыл в двух шагах от его машины и смотрел сквозь зеркало куда-то в февраль.

— Стою, — честно сказал я.

— Ну, стой-стой, — согласился он миролюбиво и вернулся к зеркалу. — Стоять у нас не запрещено.

Я пошел вниз, к морю. Улица шла под уклон, и море появлялось в просветах между домами, сначала полоской, потом все шире, серо-синее, в мелкой чешуе. Мать просила к морю не подходить. Я честно не собирался приближаться, хотел только посмотреть на него с высокого берега, а это, как известно любому школьнику, совсем другое дело.

Наверху, в сквере над спуском, стояли лавочки. Я сел на крайнюю. Справа, за деревьями, открывался порт: пирсы, склады и над ними длинношеие портальные краны, штук шесть.

Один из хоботов медленно волочил груз, и я невольно оценил работу: чисто, без рывков, крановщик знал свое дело. Где-то там, на одном из них, сидел сейчас человек, который считал меня своим сыном и просил передать, чтобы после консультации я шел сразу домой. Разгрузка у них.

Я смотрел на краны и пытался угадать, который из них его. Зачем — неясно: узнать я все равно не мог. Над пирсами деловито и склочно орали чайки.

Ладно, сказал я себе. Подобьем итоги сбора данных.

Календарь на кухне: станция «Мир-2», семь лет на орбите. Наш «Мир» — один, без номера — в две тысячи первом свели с орбиты в океан, я тогда сильно расстроился, помню. Деньги с Королевым, которых никогда не было. Кино про Венеру, второй месяц аншлага. Песня про белый теплоход, которую я могу сыграть и не могу узнать. Газета без единой плохой новости. И семнадцатилетний Рома Гончаров две тысячи третьего года выпуска, у которого мои имя, фамилия и чужая жизнь.

В общем, с такими доводами не поспоришь. По отдельности каждый пункт еще можно было притянуть за уши, но вместе они складывались в ответ, который я оттягивал с самого утра.

Это не мое прошлое. Это вообще не прошлое. Это не мой мир.

Кто-то взял страну моего детства и дочертил ее дальше другим карандашом. Заодно закрылся и пункт о потерянных трех месяцах: ничего не терялось — просто мой февраль остался в другом календаре.

Внутри у меня похолодело, хотя с моря дул теплый ветер.

Я сидел на лавке, смотрел на чужое море и понимал, что до дома отсюда не добраться ни на каком трамвае. Семнадцать копеек лежали в кармане, а ехать было некуда: мой адрес остался в другом мире, вместе с моей страной, группой и человеком, которому я всю жизнь покупал вторую шоколадку.

И тогда воздух передо мной сгустился.

Он собрался в прямоугольник, серый, ровный, со скругленными углами, как окно на старом рабочем компьютере. Такое я уже видел, когда тонул…

Добро пожаловать, пользователь.

Перенос завершен.

Стартовый взнос списан. Хорошего дня!

Окно висело в воздухе, не мешая чайкам, и терпеливо ждало.

— Какой еще взнос? — спросил я вслух.

Окно мигнуло и добавило:

Спасибо, что выбираете нас.