Глава 3. Пользовательское соглашение
Окно висело передо мной и деваться никуда не собиралось. Я посмотрел сквозь него на серые буквы. Они держались уверенно, по-хозяйски, мол, висим по праву, снимать не сметь.
— Выбираю вас, значит, — вполголоса сказал я. — Кого именно? И из чего я выбирал, можно узнать?
Окно промолчало.
По аллее прошла тетка с бидоном, посмотрела на меня с сомнением и на всякий случай прибавила шагу. Понять ее было можно: сидит на лавке лохматый парень и беседует с воздухом. Для города, где меня, судя по утру, каждый второй знал в лицо как Ольгиного сына, слава дурачка была лишней.
Я попробовал иначе: молча, про себя. «Ты меня слышишь?»
Окно мигнуло и перестроилось.
Запрос принят.
Доступные разделы:
«Магазин» — «Задания» — «Баланс» — «Профиль»
Значит, вслух не обязательно. Уже легче, раз беседовать с этой непонятной системой можно молча.
«Кто ты?» — спросил я.
Окно даже не шелохнулось.
«Почему я здесь?»
Тот же результат. На «кто» и «почему» система принципиально не отвечала. Зато на слово «Магазин» окно сразу отозвалось.
Раздел «Магазин»
Категории:
«Информация» — «Навыки» — «Вмешательства»
Оплата: эквивалент неудобств.
Стоимость определяется при выборе позиции.
Я хмыкнул. Всю жизнь я читал техзадания, сметы и договоры поставки и по первым строчкам обычно понимал, кто передо мной: солидный поставщик или шарашкина контора. Эти строчки были написаны грамотно. Ни одного лишнего слова.
Была у нас в НИИ юрисконсульт Роза Наумовна, строгая дама. Она учила молодых: договор читают с конца, потому что все интересное прячут в приложениях, мелким шрифтом. Я мысленно извинился перед Розой Наумовной: конца у этого договора не показывали. Пришлось читать с того места, которое открывалось, — с каталога.
Он оказался длинным и подробным. Информация: справки, сводки, подборки — все, что уже где-то записано и опубликовано. Навыки: от стенографии до вождения грузовика, с примечанием «устанавливается единовременно». Вмешательства: без расшифровки, «условия уточняются индивидуально» — и вот эта строчка понравилась мне меньше всего, потому что в прайсах так пишут про самое дорогое.
Цены меня окончательно добили. Напротив позиции «Каталог эстрады Союза, 1991–2003, полный» значилось: «3 дня без обоняния». Напротив какой-то справочной подборки — «6 часов мигрени». Ни рублей, ни копеек. Система продавала услуги за неудобства, как за твердую валюту, и, судя по уверенности формулировок, курс у нее не плавал.
«А деньгами можно?» — без особой надежды спросил я.
Окно даже не мигнуло. Понятно. Мои семнадцать копеек здесь не котировались.
«Результаты Единого испытания этого года», — мысленно набрал я, уже понимая, что наглею.
Сведения о будущих событиях не предоставляются.
И на том спасибо. Система, у которой можно купить завтрашнюю газету, была бы совсем скучной. Эта хотя бы играла по правилам, и правила у нее имелись: будущее не продается, «почему» не обсуждается, оплата неудобствами, сдачи не ждите.
Раздел «Задания» был короткий:
Активных заданий нет.
Рекомендуем проверять раздел регулярно.
Рекомендуем? Ну-ну. «Магазин»-то еще ладно. Но задания? Кто кому здесь собирался давать задания и, главное, зачем?
«Баланс» был еще короче:
Стартовый взнос: списан.
Активные списания: отсутствуют.
«Что было списано взносом?» — спросил я.
Тишина стояла такая же ровная, как на «почему». Я спросил иначе: чем списан, в каком размере. С тем же успехом можно было допрашивать холодильник «Полюс». Единственное, чего я добился, — окно аккуратно свернуло «Баланс» и вернуло меня в главное меню.
Вот тут стало по-настоящему неуютно, потому что от меня явно что-то скрывали.
Оставался «Профиль».
Профиль пользователя
Роман Гончаров. Возраст: 17.
Совместимость профилей: 99,2%.
Договор: недоступно.
«Договор: недоступно» — это было даже смешно. Договор, стало быть, существует, вам его не покажут, но вы по нему живете. Знакомая музыка: у нас так подключали интернет и оформляли кредиты, только там хотя бы выдавали ксерокопию с нечитаемой печатью.
«Совместимость профилей: 99,2%». Очевидно, что речь шла о теле Ромки и обо мне, но гадать на эту тему было как-то неуютно.
А вот дальше я задал вопрос, который крутился у меня с самого утра, с той минуты, когда я увидел в зеркале чужого парня со шрамом.
«Где Рома?»
Окно мгновенно ответило, будто ждало:
Информация о предыдущем владельце профиля тарифом не предусмотрена.
— Жмоты, — вслух сказал я, забыв про конспирацию.
Чайка на парапете посмотрела на меня с пониманием. Тариф у них, видите ли. Про мертвый каталог эстрады — пожалуйста, за три дня без обоняния. Про живого мальчишку, в чьем теле я сегодня проснулся, — не предусмотрено.
Но я не первый год работал с системами, которые не хотят отвечать. Приборы, бухгалтерия, отдел кадров — все они устроены одинаково: на человеческий вопрос молчат, на правильно составленный запрос отвечают, потому что обязаны. Значит, надо было перестать спрашивать как человек и начать спрашивать как машина.
«Основание передачи профиля пользователю», — сформулировал я, как в служебной записке.
Окно помедлило — в первый раз за весь разговор — и выдало:
Профиль передан в порядке освобождения.
Жилплощадь освобождена 31.05.2003.
Числа я умею быстро читать, работа такая. А тут глянул… и после этого сидел не двигаясь, наверное, с минуту.
Тридцать первое мая. Неделю назад. «Тот случай», после которого Рома ходил сам не свой. Маленькая пауза перед «без моря», с полвздоха, которую я утром заметил. Все аккуратно и страшно сходилось.
Романа Гончарова, выпускника семнадцати лет, неделю назад вытащили из моря. Врачи его откачали, мать теперь слушает по ночам его дыхание, отец просит «без моря». Семья считает, что мальчик выжил.
А система решила иначе. У нее жилплощадь была освобождена тридцать первого числа, о чем имелась запись.
— Жилплощадь, — вслух повторил я.
Я решил считать, что у системы просто казенный словарь, где покойник называется «выбывшим». Решил… и не смог. Потому что если это не словарь, а точность, то выходило вот что: мальчика не стало еще тогда, на воде, тридцать первого. А то, что последние дни ело кашу, молчало и бродило по квартире, то, на что мать говорила «после того случая», — было пустой квартирой с включенным светом. До сегодняшнего утра, когда в нее вселили меня.
Я свернул все разделы одним усилием, как смахивают со стола. Окно сразу погасло без возражений.
— Хватит на сегодня, — сказал я системе, чайке и морю.
Сидеть на месте я больше не мог. Пошел вниз, к набережной, по широкой лестнице со стертыми ступенями. Тело у Ромы было молодое, сбежал я играючи, не запыхавшись, и за эту легкость мне тоже стало неловко, как за чужую вещь, которую взял поносить.
Набережная тянулась вдоль моря дугой: бетонный парапет, фонари на чугунных ногах, внизу узкий пляж с перевернутыми лодками. Народу в этот час гуляло немного. У парапета стоял мужчина с газетой, дальше две мамаши катали коляски и мальчишки пускали по воде камни, соревнуясь, чей дальше проскачет. Дойдя до свободного куска парапета, я оперся на него локтями и стал смотреть.
Справа открывался порт. Краны стояли над пирсами, все шесть, и один из них медленно, без рывков вел груз. Я уже смотрел на них сегодня и тогда еще поймал себя на мысли, что ищу среди шести кабин одну, а которую — сам не знаю. Там работал человек, сегодня стоявший на разгрузке и просивший передать, чтобы после консультации я шел сразу домой. Человек, у которого неделю назад чуть не утонул сын.
Не «чуть».
Вот в чем было дело, и вот от чего я не мог отвернуться, сколько ни разглядывай краны. Для всех — «чуть не утонул», обошлось, скоро экзамены. А на самом деле не обошлось. Мальчишка семнадцати лет, у которого над кроватью висели вымпелы с якорями, а на тетради было выведено с нажимом «Гончаров Роман, 11 „Б“», тридцать первого мая утонул в этом самом море. Насовсем. И никто на свете об этом не знал, кроме меня и серого окна.
Стоя, я смотрел на воду и пытался понять, что по этому поводу чувствую. Получалось плохо, потому что чувств было множество.
Я его не убивал. И даже не знал. Не просился в его комнату, не выбирал его тело по каталогу, я вообще, если разбираться, нажал одну-единственную кнопку, и то не рукой. Формально ко мне претензий быть не могло. Я это ясно понимал, но легче мне не становилось. Потому что квартира, в которую меня вселили, не была свободной. Она была освобождена. Между этими словами лежала целая чужая жизнь, и разницу я чувствовал кожей.
Он ведь чего-то ждал от этого лета. Не бывает семнадцати лет без планов на лето, это я помнил еще по себе. О чем он мечтал, я не знал: комната его о хозяине рассказывала скупо — вымпелы да учебники. Ну так у меня и времени было — одно утро. Разберусь. Теперь это, выходит, моя обязанность: я один на всем белом свете мог еще выяснить, о чем мечтал Рома Гончаров, потому что всем остальным он теперь будет отвечать моими словами.
Мать грела ему кашу. Тася читала свою книгу с карандашом за столом напротив него — сколько лет они так просидели, за одной клеенкой в подсолнухах? Отец, может, ходил с ним на рыбалку и на футбол. У них у всех был Рома. А достался им я — дядька сорока пяти лет, который влез в чужую жизнь.
Признаваться было нельзя, это я понимал даже в своем нынешнем разобранном состоянии. Моя искренность тут никому бы не помогла, а мать просто убила бы. Значит, и вопрос стоял другой.
Как мне теперь жить.
Меня уже вселили в это тело, вот в чем штука, и кнопки отмены я в сером окне не нашел, хотя честно искал, по всем разделам. Оставалось сформулировать одно правило.
Прожить эту жизнь так, чтобы за нее не было стыдно ни мне… ни ему, Ромке Гончарову.
И сразу после этого что-то во мне впервые за это бесконечное утро встало на место. Вот оно, мое пользовательское соглашение.
Оттолкнувшись от парапета, хотел купить газировки, но автомат остался далеко, и я просто пошел домой. У мальчишек за спиной камень допрыгнул до четвертого гребня, и они заорали так, будто выиграли кубок города. Я им позавидовал и заторопился.
Обратная дорога в гору далась тяжелее. Солнце вылезло в зенит и по-настоящему, по-южному пекло, рубашка прилипла к спине.
У гастронома все так же таскали ящики, афиша «Утра Венеры» обещала три сеанса, а во дворе на Космонавтов было пусто и сонно: белье на веревках, кошка в тени гаражей-«ракушек».
На обратном пути я задержался у почтамта перед стендом с тарифами. Мобильная связь в этом мире все-таки была: стандарт «Волна», аппараты «Вега» и «Сокол», подключение по записи… Вот только цены на связь были конские. Явно не для семьи Ромки.
Зато к окошкам переговорного сидела очередь. Получалось, что тут развивали космос вместо смартфонов и, скорее всего, интернета.
И мне это было на руку. Дома человека с моими странностями вычислили бы за вечер: у каждого за спиной тянется цифровой след: фотографии, комментарии, кто с кем и когда. Поисковик здесь, может, и существовал, но искать ему было нечего: про людей эта сеть ничего не знала. Слухи здесь ходили пешком, с авоськой, через очередь на почтамте…
И тут меня окликнули:
— Гончар! Стоять!
Меня догнал рыжий — тот самый, которого я утром встретил у школьных ворот. Велосипед у него был взрослый, со звонком и багажником, а сам он из тех парней, у которых веснушки не сходят даже зимой. Он затормозил подошвами по асфальту и уставился на меня с живым интересом.
— Ты чего слился? — спросил он. — Я тебе машу, а ты развернулся и потопал.
— Голова разболелась, — сказал я. Совести моей это почти не противоречило: голова сегодня действительно работала на пределе паспортных характеристик.
— Ясно. — Рыжий покивал с полным пониманием. — А я Клавдии сказал, что у тебя живот. Так что ты до понедельника определись, что у тебя.
— Почему живот-то?
— А что еще бывает? — искренне удивился он и полез в багажную сумку. — Держи, кстати. Раздавали, велели тебе занести, мы ж в одном дворе. Только не потеряй, у Клавдии на тебя и так глаз дергается.
Он сунул мне вчетверо сложенный серый листок, и я убрал его в карман, к шоколадке.
— Спасибо, — сказал я.
— Да не за что. — Он уже разворачивал велосипед, потом притормозил и оглянулся: — Ты это. Готовишься вообще?
— Готовлюсь.
— Ну и зря, — с чувством сказал он. — Все равно спишем… И вот еще, Ром, какое дело… — Он оглянулся, хотя улица была пустая. — Черкаса утром у ворот видел?
Я вспомнил парня в белой рубашке и кивнул.
— Ну. Он что-то там про меня говорил, надо бы подойти уточнить, что имел в виду.
— Ты это… лучше к нему не подходи. Он вчера всем сказал, что тебе после купания одна дорога — в порт, грузчиком. И то по блату, через батю. Идиоты эти там ржали, как ненормальные.
— Пусть болтает, — сказал я.
Рыжий поглядел на меня с большим сомнением.
— Ты когда тонул, головой не приложился? Черкасов-старший твоему бате наряды подписывает. Игорек потому и смелый, знает, что ваша семья от его отца зависит. Так что лучше не лезь. Себе дороже.
— Понял, — сказал я.
— То-то, — сказал рыжий с отеческой интонацией.
И довольный укатил, вихляя передним колесом между бельевых веревок. Посмотрев ему вслед, я подумал, что имени его так и не знаю, а спросить теперь нельзя будет уже никогда. Такая у меня начиналась жизнь: половину людей в ней я помнил в лицо, но не знал по имени.
Про Игоря Черкасова я тоже подумал. Дурачок он, конечно, малолетний, но Рыжий был убедителен. Что-то в этом мире все-таки не так радужно, раз мне искренне советуют не связываться с Черкасом ради своего отца.
Дома уже пахло обедом. Мать выглянула из кухни с половником, оглядела меня, убедилась, что целый, и кивнула на стол.
— Явился. Ромка! Я же просила, чтобы сразу домой!
— Просто прогулялся, мам, — сказал я. — Голову хотел проветрить.
— Проветрил? Садись, борщ горячий еще. — Она наполнила тарелку, поставила и села напротив с недочищенной картофелиной. — Ну, как консультация?
— Нормально, — сказал я.
Слово легко прошло, а осадок остался, второй за день. Врать этой женщине было все равно что обсчитывать слепого. Я пообещал себе, что это временно, по производственной необходимости, и налег на борщ. Суп был густой, с фасолью. В той жизни я такой варил сам, по кастрюле на неделю, и по вкусу мой не стоял даже рядом.
— «Нормально», — повторила мать и вздохнула. — Поел бы по-человечески с утра, а то умчался голодный… Таська! Иди борщ есть, сколько звать!
Девчонка неохотно притащилась, села на свое место и пристроила книгу к сахарнице. На меня посмотрела поверх страницы, и мне на секунду показалось, что сейчас она что-нибудь спросит — про консультацию, например, или про то, где ходил. Но она не спросила.
После борща я вручил Таське вторую шоколадку, немного подтаявшую, после чего ушел к себе, в комнату с вымпелами, закрыл дверь и достал из кармана серый листок. Печать была допотопная: буквы прыгали, но читались: «ЕДИНОЕ ИСПЫТАНИЕ. Расписание для выпускников 11 классов. Школа № 3».
Ниже шла таблица на пять строк: сочинение, история, математика, физика, русский язык. Напротив первой строки стояло: «14 июня, суббота, 9:00».
Разгладив листок на столе поверх учебников Ромы, я сел на его кровать и задумался.
Так… Значит, у меня есть семь дней, чтобы выучить пять предметов.
Интересно, если завалить Испытание, хотя бы в дворники меня возьмут?