Глава 4. Троечник

Воскресенье я просидел за столом Ромы, обложившись его учебниками, и к вечеру у меня было готово заключение по объекту — которое, к сожалению, не радовало. Я надеялся, что школьная программа как велосипед: раз научился, дальше само поедет. Выяснилось, что велосипед за эти годы у меня угнали.

Ночь ничего не решила. В понедельник мать подняла меня в семь, накормила той же пшенной кашей и на пороге сунула мне в карман пятнадцать копеек.

— На буфет. И после консультации сразу домой, слышишь? Нечего шататься.

— Слышу, — сказал я.

— Он слышит. — Она поправила мне воротник, потому что не поправить не могла. — Иди уже, слышащий.

Тася выскользнула из квартиры раньше меня, я только и увидел хвост и портфель.

До школы я дошел сам, дорогу уже знал.

У ворот толпился народ, а я до них так и не добрался: меня притормозила доска объявлений перед крыльцом. Там, за стеклом, между графиком дежурств и приказом о летней практике, висел отпечатанный на машинке лист: «Результаты пробного испытания. 11-е классы».

Я стал читать сверху: «Ясенева К. — 471». Дальше шли неизвестные мне фамилии с четыреста двадцатью и четыреста десятью баллами, а ближе к тремстам пятидесяти фамилии уже стояли плотно, впритык друг другу. Примерно там же, насколько я понял, кончались люди, которых в этой школе воспринимали всерьез.

Свою фамилию я отыскал в нижней трети: «Гончаров Р. — 306», сразу после «Савченко В. — 309».

Так-так… Бывший Ромка набрал триста шесть из пятисот. Я прикинул, что к чему. По-нашему выходила тройка, да и та с натяжкой. Теперь я понимал, почему мать Ромки ничего особенного от сына не ждала в этом Испытании.

— Чего застыл, Гончар? Не можешь свою фамилию найти? Внизу ищи!

Рыжий с портфелем через плечо как из-под земли вырос. Велосипеда при нем сегодня не было, и оттого он казался ниже и спокойнее.

— Да нашел уже… — хмыкнул я. — Стою перевариваю.

— Ну-ну. — Он заглянул в список, нашел там что-то свое, крякнул и потерял к доске интерес. — Пошли, а то у Клавдии опять глаз дергаться будет.

У крыльца нас перехватили двое. Одного, длинного и сутулого, с челкой на глазах, я видел впервые. Второго, коренастого, с косым чубом и глазами человека, который всегда что-то продает, тоже, но он на этот счет имел другое мнение.

— Гончаров, — вполголоса сказал коренастый, оттеснив меня плечом от потока. — Ну чего? Как договаривались, да?

Я внимательно посмотрел на него. В той жизни ко мне так подходили снабженцы, когда хотели получить подпись задним числом. О чем договаривался с ним Рома, я понятия не имел и узнать не мог, зато прекрасно понимал этот жанр: сейчас главное было не сказать ни «да», ни «нет».

— Все в силе, — сказал я. — Детали потом.

— Детали потом, — со значением повторил коренастый и сделал длинному какой-то знак бровями. — Ну, ты понял. Витек своих не забывает.

И они втянулись в толпу. Я остался с ценным знанием, что коренастого зовут Витек, что я ему что-то обещал и своих он не забывает. С учетом того, что «своим» у него числился теперь я, звучало это как угроза.

В двенадцатом кабинете пахло мелом и мастикой, а народу набилось полторы нормы: консультацию по математике давали общую для всех, кто шел на Испытание.

Свой класс я вычислял по косвенным признакам: кто кивнул, кто подвинулся. Рыжий уверенно упал за последнюю парту у окна и хлопнул ладонью по соседнему стулу, из чего следовало, что место Ромы — здесь. Задняя парта. Я не удивился.

Клавдия Петровна оказалась сухонькой, седой и подвижной женщиной с очками на цепочке. Меня она отыскала взглядом сразу, как только вошла, и очки при этом опустила.

— Пришел, Гончаров? Живот прошел?

— Прошел, Клавдия Петровна.

— Быстро он у тебя… — фыркнула она, после чего подержала меня на прицеле еще секунду. — В субботу разбирали планиметрию. Возьмешь конспект у Савченко, раз здоровье у тебя такое… подвижное. Садись.

Я сел. Рыжий рядом делал вид, что его тут нет, и получалось у него, надо сказать, мастерски: годы тренировок.

— Пробник разобрали не все, — сказала Клавдия Петровна классу. — Ясенева, к доске. Четырнадцатое, с параметром.

Из-за первой парты у стены поднялась девушка, которую я до этого не заметил. Темная коса, простое лицо, никаких бантиков. Она уверенно прошла к доске и по-хозяйски взяла мел.

Решала Ясенева молча, а Клавдия Петровна так же молча кивала.

— Видел? — с уважением шепнул рыжий и наклонился ко мне. — Она четыреста семьдесят один балл набрала на пробнике! Ее уже в Новосибирск зовут, в Политех. А мне бы триста набрать, я в мореходку хочу, там выше не спрашивают.

— Наберешь, — сказал я.

— Если списать дадут, — поправил он и с чистой совестью вернулся к своему занятию. Он выводил на последней странице тетради якорь.

Класс переписывал решение с доски. Я тоже смотрел туда, и мне становилось нехорошо.

Да, задачу с параметром я понимал. Но в том и беда, что понимал я ее, как пенсионер — футбол по телевизору: вижу, что игра хорошая, а сам на поле выйду — упаду на первом же рывке. Производные я помнил через два на третье. Тригонометрию — обрывками: «синус на косинус», дальше туман. В той жизни я считал всерьез и много, но уже давно за меня это делали программы, а руками я проверял порядок величин. Здесь такой способ не годился, потому что требовалось взять и решить, на бланке, ручкой, по шагам, и оформить все как положено, а в этом я тоже ничего не смыслил.

Ясенева дописала, положила мел и пошла на место. По дороге окинула взглядом класс, мазнув равнодушным взглядом по задней парте.

Меня это, к собственному удивлению, задело. Не за себя, мне-то что, я в этой школе без году неделя. За Рому. Парень просидел тут одиннадцать лет, но оставался для всех, кроме Рыжего, пустым местом.

После перемены Клавдия Петровна объявила классный час, и вот он оказался полезнее консультации.

— Порядок Испытания, — сказала она и постучала указкой по доске, где висел плакат с гербом. — Слушаем все, включая тех, кто уже все знает. Испытание проводится по пяти предметам, по каждому максимальное число баллов равняется ста. То, сколько вы наберете, определит в вашей жизни все: вузы, распределение, стипендию. В конкурс идут только баллы Испытания. Аттестат подтверждает, что школу вы окончили, но оценки в нем на поступление не влияют. Апелляция — в трехдневный срок. Теперь то, о чем спрашивают родители. Результаты Испытания публикуются под индивидуальными кодами — фамилий, школ и классов в списках нет. Код знаете вы, школа и комиссия. Пробники — наше внутреннее дело. Захотите кричать о себе на весь город — кричите, закон вам это разрешает. Но вот СМИ на это права не имеют.

— А почему так? — спросили с первых парт.

— Потому что вам всего по семнадцать лет, — сказала Клавдия Петровна с интонацией человека, который объясняет это каждый год. — Чтобы никакая контора не выкупила вас на корню, пока не поумнели. Испытание выявляет умных, а государство бережет дураков, понятно? Это называется заботой.

Класс посмеялся, но мне было не смешно, потому что не все сказанное оказалось понятно.

Из школы мы выходили втроем — я, Рыжий и Витек, который по дороге успел взять с меня еще одно неопределенное обещание. У ворот нас ждали.

Парень в белой рубашке стоял, привалившись к столбу, и двое его вчерашних корешей скучали рядом.

— Гончаров! — Черкасов оттолкнулся от столба и загородил дорогу. Говорил он явно не мне, а на публику, и народ начал подтягиваться: человек десять из нашего и параллельного. — Слушай, тут слух ходит, что ты в институт собрался, да? Или врут?

— А если и собрался, тебе-то что? — спокойно поинтересовался я.

— Слыхали? — Черкасов обвел зрителей широким жестом. — Гончар собрался в институт! Ну точно кретин! Ты свои баллы на пробнике видел, чучело? Ставлю сотню, что больше трехсот двадцати не наберет! Тимур, зафиксируй.

Крепкий парень рядом с ним — Тимур, стало быть, — достал записную книжку и деловито спросил:

— Кто против? Гончар, поставишь?

Народ вокруг рассмеялся. Витек рядом со мной мучился, я видел: сотня есть сотня, где такие деньги взять, но и дружба есть дружба.

А вот Рыжий не мучился. Просто засопел и с кулаками полез вперед, но я придержал его за плечо.

— Ну? — Черкасов ждал, наклонив голову. По всей вероятности, ему нужно было, чтобы я испугался или полез в бутылку, годился любой вариант.

— Побереги сотню, — сказал я. — Пригодится. А я на деньги не спорю.

И пошел через ворота.

За спиной помолчали, потом кто-то хихикнул. Витек догнал меня и горячо зашептал, что против Черкаса ставить было нельзя, но если по-тихому, то он бы помог, вошел бы в долю, и Пашка вот свидетель. Рыжий шел с другой стороны и молча сопел.

Когда мы расстались на перекрестке, дальше я пошел, считая в уме. И выходило вот что.

Триста шесть баллов — Ромкин потолок, и никто в этой школе, включая Клавдию Петровну, не ждал от него ничего другого. Мне же нужно было… сколько? Для института хватило бы четырехсот, думаю. Значит, к тому и надо стремиться.

Удивительно, но желание такое возникло не из стремления к лучшему будущему, я пока еще не настолько освоился в этом теле и мире, а из-за Черкасова. Хотелось поставить его на место.

Что касается его сотки…

Я мог бы поставить пятнадцать буфетных копеек, выданных матерью, которые так и пролежали в кармане без дела, потому что вспомнил про еду уже за воротами. Есть не хотелось. Хотелось, чтобы поскорее наступило завтра и можно было начать работать.

Ну ладно, сказал я себе. Поиграем.

С тем и дошел. Дома я пообедал, отчитался матери, что консультация прошла нормально — это даже не было враньем, — и заперся в комнате. На стол легло все хозяйство Ромы: учебники, задачники, тетради за два года. Разложив их по предметам, я пошел по порядку.

Математика. Тут все стало ясно еще в кабинете номер двенадцать: пять лет школьной программы, из которых у меня в голове осталось от силы полтора. За пять ночей поднять это честным трудом нельзя. Просто физически невозможно.

Физика. Тут я полистал задачник и повеселел: это была сфера моей работы. Законы никуда не делись, они и в этом мире держали мосты и краны. Требовалось только вспомнить школьный язык, на котором про них положено писать.

Сочинение и русский… Так, ну это терпимо, потому что писать я умел, все-таки полжизни строчил отчеты, докладные и объяснительные. Да и начитанность у меня была своя, взрослая.

История. Это я оставил напоследок, как самое сомнительное, и не зря. Первая половина учебника читалась как родная — все те же войны, те же даты. Тут все сходилось.

Вот только потом даты начинали плыть: году в восемьдесят третьем страна сворачивала на дорогу, которой я не помнил. Сворачивала сначала полегоньку, проселками, а в девяносто первом уходила в поля совсем. Референдум. Еще референдум. Какая-то коронация в девяносто третьем, фонд, программа, «восточный сдвиг» — страница за страницей шла история страны, в которой я не жил ни дня. Любой местный знал все это как само собой разумеющееся. Я же смотрел в эти страницы, как в чужой разговорник: вроде буквы наши, а жизнь не моя. Учить это предстояло не как историю, а как легенду — слово из шпионских романов подвернулось само.

Отодвинув учебник, я подвел итог. Пять предметов. Ночей до субботы — по пальцам пересчитать. Один предмет я вытяну сам, полтора — с натяжкой, а математика и история лежали за пределами любых «постараемся». Без чуда объект в срок не сдавался.

За ужином я старался быть Ромой. Мать подкладывала мне котлеты и рассказывала про свое отделение: у них лежал дед, который сбежал курить через окно — с первого этажа, но все равно герой. Отец пришел с разгрузки, поел молча, послушал про деда, сказал «дожили» и ушел к телевизору. Тася сидела со своей книгой, но читалось ей сегодня, по-моему, плоховато: карандаш так и проторчал весь ужин за ухом без дела.

— Ты чего смурной? — спросила мать, собирая тарелки. — Устал? Не сиди сегодня допоздна.

— Не буду, — пообещал я.

Это было первое обещание за день, которое я беззастенчиво собирался нарушить, причем с размахом.Дождавшись, пока в квартире стихнет, и закрыв за собой дверь, я сел перед разложенным на столе бедствием. Чудо у меня было.

Впрочем, я посидел еще немного, честно оттягивая решение. Сопротивлялось во мне что-то простое, из детства: списывать — западло.

Забавно, что сорокапятилетний мужик, торговавшийся с поставщиками без всякого стыда, уперся в правило с последней парты. Но тут была и иная сторона. Если я провалюсь, расплачиваться будут не абстрактные баллы, а конкретная женщина, которая верит, что сын у нее живой.

— Работаем с тем, что есть, — сказал я вслух.

После чего сформулировал запрос системе: «Средства подготовки к Единому испытанию».

Серое окно сразу развернулось, будто дежурило под дверью.

По запросу доступна позиция: Карта Испытания.

Состав: перечень тем, статистическая модель вариантов, эталоны оформления решений.

«Готовые ответы», — уточнил я на всякий случай.

Готовые решения и ответы не предоставляются.

Предоставляется инструмент.

Результат обеспечивает пользователь.

Вот так. Инструмент, а не результат. Я поймал себя на неожиданном чувстве: формулировка мне понравилась. С системой, которая продает лопату, а копать заставляет самостоятельно, у меня было о чем разговаривать.

«Стоимость», — спросил я.

Доступные формы оплаты:

1. Кома, 20 часов.

2. Блокировка инженерных навыков, 38 часов, и утрата вкуса, 7 суток.

3. Сокращение срока жизни, 8 часов.

Я прочитал этот странный прайс и сразу представил картину: выпускник Гончаров двадцать часов лежит бревном, мать звонит в скорую, вся легенда летит в мусор. Первый вариант не годился. Третья позиция была короче всех и совершенно мне не нравилась. Восемь часов жизни — это звучало почти безобидно, подумаешь, одна ночь. Но крался в этом какой-то подвох, а рисковать не хотелось.

«А в рассрочку? — спросил я, торгуясь скорее по привычке. — Блокировку частями, по десять часов».

Не допускается амортизация носителя.

Я хмыкнул. Носителя. Переводили этот прайс, судя по всему, с какого-то очень канцелярского языка, и местами перевод хромал: слово «носитель» явно приехало из инструкции к магнитофону. Система вообще любила слова, которые сидели во фразе как пиджак с чужого плеча, — «жилплощадь освобождена» я ей тоже пока не забыл. И вернулся к делу.

Оставалась вторая позиция. Тридцать восемь часов без профессии и неделя без вкуса. Вкус — ладно: есть в такую неделю мне все равно было некогда. Над первой половиной я просидел дольше, чем над всем прайсом. Тело мне выдали чужое, город чужой, даже семья пока шла по документам. Целиком через перерождение я перенес только свою профессию. И система ткнула пальцем ровно в нее: сдайте в залог единственное свое, гражданин, получите ссуду.

Так… На этой неделе инженерка нужна мне для одной физики, а физика по расписанию стояла четвертой, за математикой. Надеюсь, тридцать восемь часов можно прожить на школьной арифметике.

«Форма оплаты два», — сказал я.

Позиция: Карта Испытания.

Оплата: блокировка инженерных навыков, 38 часов; утрата вкуса, 7 суток.

Списание начнется немедленно.

Подтвердите.

Я посмотрел на слово «немедленно» и подтвердил — тем же способом, каким когда-то нажал «Да» под водой: не рукой, а всем собой.

Покупка совершена.

Материалы предоставлены.

Благодарим за использование сервиса.

Окно свернулось. Я сидел и прислушивался к себе, ожидая чего-нибудь: звона в ушах, горечи во рту, тоски. Ничего не происходило. Только за окном возился в тополе воробей, а на кухне мать готовила на завтра, и еще минуту назад оттуда тянуло жареным луком. Сейчас с таким же успехом могло пахнуть газетой.

Вторую часть цены я проверил на холодильнике. Он завелся за стеной и загудел. Еще утром я слышал в этом звуке и подсевший пускатель, и люфт, и усталость железа. Теперь холодильник просто гудел. Там в памяти и знаниях, где всю жизнь лежала моя профессия, было теперь ровно, гладко. Заштукатурено.

Потом я вспомнил про слово «предоставлены» и стал искать. В комнате ничего не прибавилось: стол, учебники, кровать, вымпелы. Я заглянул под расписание, поднял задачник, а потом потянул на себя ящик стола — тот самый, где у Ромы жили сломанные ручки и старые батарейки.

Поверх этого хлама лежала стопка серых листов, точь-в-точь как расписание, с теми же прыгающими буквами, и на верхнем в правом углу стояло: «Для служебного пользования».

Похоже, просто материализовалась из ниоткуда.

Вынув увесистую стопку, листов на сто, я разложил ее на столе и начал изучать.

Итак, что мы имеем? Перечень тем по математике, с пометками, какие берут в каждом варианте. Частоты. Разборы типовых ошибок. Эталон оформления. И отдельно — нормы выставления баллов: за что проверяющему положено снимать их, за что прощать, где коридор от и до.

История шла отдельной пачкой, на первом листе которой было написано: «Период 1991–2003. Опорные факты».

Глядя на это богатство, я азартно потер руки. Так-так-так…

Лопату мне выдали, да, но копать предстояло самому.

Осталось всего ничего: выучить… и не спалиться.