Глава 25. Литерный

Со вторника я засел за учебники, как и обещал парням у парапета.

У геймеров моего мира это называлось гриндом. Когда делаешь одно и то же, пока не станешь сильнее. Здесь я называл это проще — зубрежкой. С утра математика, после обеда физика, вечером все остальное, и так по кругу, пока строчки не начинали расползаться.

Сначала я гонял базу: формулы, определения, типовые ходы — все то, что после Испытания с чистой совестью выбросил из головы. И вот тогда-то и ощутил, насколько проще стало запоминать.

Формулы, которые тогда приходилось вспоминать с усилием, теперь схватывались сразу и не забывались. Очевидно, так работал бонус за перевыполнение задания системы.

Таська приносила мне бутерброды и ставила тарелку на угол стола, подальше от тетрадей, чтобы случайно не запачкать.

— Ешь, гений, — говорила она. — Ты вчера про обед забыл, так что мама велела мне за тобой следить.

Сама она усаживалась рядом на подоконник со своим «Человеком-амфибией» и в мои формулы не лезла. Кино про Ихтиандра я в детстве знал наизусть, но вот книгу так и не осилил. Глядя на Таську, я начинал подозревать, что зря.

Мать выключала мне свет, зевая:

— Все, Ромка, второй час ночи. Ложись спать, глаза испортишь. Все одно спать надо, так лучше ночью, как все.

Она была права, так что спорить я не стал, а просто перенес зубрежку на утро и вставал с отцовской сменой. Отец в мои дела не лез. Заглядывая ко мне по дороге на кухню, он опускал ладонь мне на затылок и спрашивал примерно одно и то же, просто разными словами:

— Опять не завтракавши сидишь, Ром?

— Позавтракаю, пап. Вот только дорешаю.

А потом пошли письма.

Почтальонша носила их пачками, перетянутыми резинкой, и однажды, не выдержав, пожаловалась матери:

— Вы бы, хозяйка, абонентский ящик завели, как у конторы. Сумка у меня хоть и казенная, а не резиновая: столько писем на один адрес я отродясь не носила.

Сходив после получения аттестатов в библиотеку, я выписал из справочника для поступающих адреса и разослал письма, так что теперь приемные комиссии отвечали. Пели все одну песню: и общежитие нового типа, и повышенная стипендия, и самая передовая в стране наука.

— «Лаборатории мирового уровня, столовая с трехразовым питанием…» Ромка, а МГУ-то как стелет! Может, туда? — Отложив письмо, мать посмотрела на отца.

— Стелить все мастера, Оль, — отозвался отец из-за «Светлогорского вестника». — Ты лучше посмотри, что у них с общежитием написано, где парню жить придется. Не в лаборатории же мирового уровня.

Писала и ближняя, и дальняя родня, включая ту, что вспомнила о нас только этим летом. Писали и вовсе незнакомые люди — просто «Светлогорск, школа номер три, Гончарову», и школа исправно передавала. Из одного такого конверта выпала фотокарточка девушки и список ее достоинств. Достоинства были такие, что я покраснел, потому что читали письмо всей семьей.

— «А еще я хозяйственная, веселая, окончила курсы кройки, жду ответа»… — с выражением прочитала мать. — Отвечать будем, жених?

— Он занят, — отрезала Таська. — Он же сказал всем, что девушки потом, чего они все к нему лезут?

Я на всякий случай уткнулся в задачник поглубже. Капец, в семнадцать лет меня уже сватают по переписке.

Город помаленьку остывал и переключался на обычную жизнь. Да, на улице на меня еще оглядывались, но уже без ажиотажа, и только тетя Катя с первого этажа исправно докладывала матери, кто из соседей что про нас сказал. По большей части хорошее, но пошли и первые звоночки. С чего-то решили, что Гончаровы зазнались, «из грязи в князи» и прочую подобную ерунду тетя Катя приносила исправно. В общем, всегда добавляла ложку дегтя. Возможно, сама и придумывала. Так сказать, превентивно. Вот только стоит мне облажаться в Новосибирске… Ох, как они все оторвутся! Нет, нельзя лажать.

С этими мыслями я еще активнее грыз гранит науки. Слава богу, в моем случае срабатывало что-то вроде мышечной памяти, только в смысле знаний. Многое, что я зубрил, находило старые участки и отделы, а там и полочки в мозгу, куда когда-то другой я складывал выученное в школе и политехе.

К середине июля я перебрался в библиотеку, потому что Таська достала меня своими бутербродами, заставляя есть их каждый час и запивать сладким чаем собственного приготовления. А в читальном зале хотя бы никто не заглядывал в комнату и не хихикал над ухом, читая Ильфа и Петрова.

Как-то раз, придя туда, я увидел, что у окна за столом сидит Кира Ясенева, а перед ней лежат три раскрытых сборника разом.

— Надо же… Гончаров, — вполголоса удивилась она, когда я подошел. — А я думала, знаменитости дома готовятся.

— Сбежал, — объяснил я. — Дома то обед, то родня по телефону, то мать письма вслух читает, то батя одобрительно хмыкает. Сбивают. А тут тишина.

Она посмотрела на задачник у меня под мышкой и покачала головой:

— Этот отложи, Ром, он слишком простой. Я тут сборники прошлых всесоюзных олимпиад откопала, в дальнем шкафу лежали. — Она подвинула мне стопку со своего стола: — Бери из этих. Уровень совсем другой, я проверяла.

— Спасибо, Кира. Сама-то далеко по ним продвинулась?

— Достаточно, чтобы понять, как мало времени. — Кира придвинула к себе верхний сборник. — Все, Гончаров, не отвлекай меня. Считай, что нас тут двое и оба заняты.

— Молодые люди, — не отрываясь от формуляров, призвала к порядку строгая женщина за стойкой, — в читальном зале разговаривают шепотом. А лучше — никак.

Мы уткнулись каждый в свое. Больше почти не разговаривали, но зубрилось рядом с ней почему-то лучше. Кира щелкала задачи одну за другой, не поднимая головы, и отставать было стыдно.

Задачи из ее стопки поначалу шли туго: с виду школьные, а внутри у каждой второе дно. Зато и запоминались намертво, вместе с ходами, на которых я спотыкался. Под конец недели строгая библиотекарша Маргарита Павловна сжалилась и выдала мне половину стопки на дом.

После двадцатого июля, когда я занимался уже дома, в коридоре затрезвонил телефон. Звонил директор.

— Гончаров? Зайди в школу, тебе пакет. Из Новосибирска, между прочим.

В кабинете он выложил передо мной плотный конверт с гербом. Печать была сургучная.

— Расписывайся и вскрывай при мне, — велел Семен Аркадьевич. — Я, Роман, такой же любопытный, как и ты, только совесть не позволяет чужие письма читать. Хотя мог бы воспользоваться служебным положением.

В конверте лежали три бумаги. Первая была короткая: «Гончаров Роман Петрович допущен к участию во всесоюзном подтверждении результатов Единого испытания, проводимом с первого по пятое августа 2003 года в городе Новосибирске». Вторая была подлиннее: «При себе иметь: паспорт, карточку результата Единого испытания. Явка на вокзал не позднее чем за час до отправления, к уполномоченному Государственной комиссии по области».

— Вот это и есть главное, — постучал по строчке через мое плечо Семен Аркадьевич. — Он вашу группу до Батайска довезет, а там вагон прицепят к скорому «Обь», и соберется уже вся областная делегация. Дорога, жилье и питание — за счет комиссии, обратные талоны выдадут в Новосибирске. А согласие родителей на поездку несовершеннолетнего школа взяла заранее, когда мы отправляли материалы после областной проверки, так что об этом, Роман, не думай.

Третьей была плотная бумага с водяными знаками. Вверху стояла надпись: «Литерный талон. Предъявителю предоставляется место в литерном вагоне», ниже шли номер поезда, вагон и место, а под ними жирным шрифтом стояли дата и время отправления, двадцать седьмое июля, и дата прибытия, тридцатое.

— Литерный, — с уважением прочитал директор. — В мое время в таких вагонах одно начальство и ездило. Что ж, Роман, школьная часть на этом кончилась. Дальше все зависит от тебя.

Под ребрами екнуло. До этой минуты Новосибирск был чем-то абстрактным, а теперь у него появились номер поезда, вагон и место.

— Спасибо, Семен Аркадьевич. За все спасибо.

— Иди уже. — Он отвернулся к окну, но уши у него покраснели точно так же, как тогда, в машине, когда он вез нас с отцом из области. — И это… Вернешься — зайди, расскажешь. Не в газете же мне про своих учеников читать. Клавдию Петровну позовем, чайку попьем, да?

— Обязательно, Семен Аркадьевич, — улыбнулся я.

Дома талон изучили всей семьей. Поднеся его к лампе, мать потрогала водяные знаки.

— «Предъявителю предоставляется место в литерном вагоне», — вслух прочитала Таська все подряд, до типографского номера внизу. — Значит, тебя повезут отдельно от людей. Как посылку.

— Двадцать седьмое, понятно, — сказал отец, взглянув на дату, и пошел к антресолям за чемоданом. Оттуда донеслось: — Значит, собираться пора, Ромка.

— Я пока не могу, бать, — отмахнулся я. — Потом.

И вернулся к задачникам, только зубрежка не шла. Из головы не выходил Столяров, который тогда, в области, бросил мне уже в спину: «Таких результатов Испытание еще не видело. Надеюсь, ты не посрамишь честь области». Я тогда промолчал, потому что отвечать было нечего: ведь и сам не знал, зачем еду, мне просто велели.

А вот теперь знал точно. Ехал я не оправдываться и не отбывать номер. Я ехал выигрывать.

В пятницу закрыл последний сборник из Кириной стопки и отнес всю пачку обратно в библиотеку.

Вечером дома было тихо, только за стеной вполголоса переговаривались родители.

— …и носки шерстяные положи, Петь. Сибирь все-таки, а ночи там и в августе холодные.

— Положу, Оль, — отозвался отец. — Ты еще одеяло ему в чемодан утрамбуй. И ушанку не забудь, мало ли.

Таська за своей дверью шуршала страницами.

***

Утром в субботу мать раскрыла на моей кровати чемодан и первым делом уложила на дно свитер.

— Носки шерстяные, две пары, — отсчитала она, добавляя сверху. — И куртку бери, Ромка, не спорь. Это же Сибирь, там и летом ночи ледяные.

— Мам, я на неделю еду, — напомнил я. — В Новосибирске сейчас такое же лето, ну, может, на пару градусов прохладнее нашего.

— Вот на эти пару градусов и оденешься.

Спорить я не стал, потому что мать в такие минуты слышала только себя. Зато отец, заглянув по дороге на кухню, оценил растущую гору вещей и молча переложил половину обратно в шкаф.

— Петь! — возмутилась мать. — А если там холода ударят?

— Не декабрь там, Оль, а июль-август, — отозвался отец, вернув на полку и одеяло, которое я проглядел. — Будет мерзнуть — купит что-нибудь. Он у нас теперь парень с деньгами, сотня Черкасова так и лежит нетронутая. Возьмет с собой, мало ли.

Со второй сумкой вышло хуже, ведь в нее мать укладывала еду. Пирожки с картошкой, пирожки с яйцом, вареные яйца, огурцы, помидоры, зеленый лук, чеснок, отварная курица, соль в спичечном коробке. Сумка росла на глазах и к обеду перестала закрываться.

— Мам, нас же там кормить будут, — попробовал я. — За казенный счет, в бумаге так и написано.

— Знаю я, какое оно, казенное, — постановила мать, утрамбовывая очередной кулек. — Поешь домашнего, потом спасибо скажешь.

После чего она принесла из своей комнаты плоский деревянный футляр с крышкой на пазах.

— А это от деда, на удачу. Сам выстругал, ручки складывать.

Футляр я уложил в чемодан, поверх документов.

Гитару собрал сам: протер деку, ослабил струны, чтобы не повело в дороге, и застегнул чехол на все пуговицы.

— А гитара тебе там зачем? — удивилась Таська, следившая за сборами с порога. — Ты же на олимпиаду едешь, а не на конкурс песни.

— Поезд идет трое с лишним суток, Тась, — объяснил я. — Учеба учебой, но живому человеку нужно иногда подышать, понимаешь?

Таська посмотрела на меня удивленно, потом кивнула.

— Извини, Ром. Просто не все во дворе радуются за тебя. Некоторые ждут, что ты провалишься.

— Не провалюсь, — пообещал я.

Вечером, когда сумки выстроились в коридоре, отец позвал меня на кухню, выложил на стол деньги и разделил их на три кучки.

— Смотри, Ром. Одну часть клади в кошелек и держи на виду. Вторую спрячь во внутренний карман, к документам. Ну а третья — это твой НЗ, спрячь в носок, на самое дно чемодана. — Он пододвинул кучки ко мне по одной. — В дороге всякое бывает, а так хоть весь капитал разом не потеряешь.

— Пап, там же литерный вагон. Небось и охрана имеется.

— Охрана охраной, а порядок порядком. — Отец поднялся и уже от двери добавил: — Мать не учи, пусть собирает как знает. Ей так спокойнее, а ты не надорвешься, если на пару кило больше потаскаешь.

***

В воскресенье я проснулся раньше будильника и, стараясь не скрипеть дверями, выбрался из дома.

Город еще спал. Я прошел пустыми дворами, мимо закрытого киоска, и оказался на Косе. Утренняя вода была спокойная, и на всем берегу ни души.

Тут, у этой воды, тридцать первого мая кончился Ромка. Я жил в его доме, носил его имя и обнимал его мать, а сюда за все лето так ни разу и не зашел дальше сухого песка. Даже на дне рождения Пашки сидел спиной к воде. Долг висел на мне с самого первого дня, и уезжать с ним я не хотел.

Можно было, конечно, дождаться помощи от системы: полный курс плавания, снятие страха, что там еще отыщется в каталоге. Только этот долг я должен оплатить сам.

Раздевшись, сложил одежду на песок и направился к воде. Шел, едва передвигая ватные ноги и пытаясь унять колотящееся от ужаса сердце.

Зашел по щиколотку. По колено. Вода за ночь не остыла, но дыхание сделалось частым и рваным, судорожным. Сердце панически рвалось из груди. Прикрыв глаза, я постоял, дождался, пока оно слегка уймется, убедившись, что умирать никто не собирается, и пошел глубже. По пояс. По грудь.

Дальше дно уходило вниз. Туда я не полез, просто повернул вдоль берега и оттолкнулся там, где в случае чего мог встать.

Первые гребки вышли судорожными. Я хлебнул морской воды, закашлялся и чуть не повернул к берегу. Потом откуда-то из прошлой жизни, из бассейна, куда я ходил, пришел ритм: гребок, выдох в воду, вдох над водой. Тело слушалось, и дыхание выровнялось.

Я отошел от берега настолько, чтобы не доставать ногами, перевернулся на спину и замер, раскинув руки. Надо мной висело пустое утреннее небо, вода держала, и ничего страшного ни в том, ни в другом не было.

Обратно я плыл не спеша. У самого берега встал на дно и постоял по пояс в волнах, привыкая к простой мысли, что вода — это снова просто вода.

— Дальше я сам, Ромка, — сказал я вслух.

После чего обсох, оделся и пошел домой, где уже гремели посудой.

За завтраком я ел за двоих, потому что после купания голод проснулся зверский. Отец поглядывал на мои мокрые волосы, но спрашивать ни о чем не стал.

— И Кире помогай, если что, — спохватилась мать, провожая меня из кухни. — Директор же на весь зал сказал: вдвоем от школы едете. Вы там на весь город одни, а кругом чужие.

— Мам, это Кире-то помощь нужна? Скорее уж она меня на буксире потащит.

К поезду мы приехали за час, как предписывала бумага. На перроне пахло нагретыми шпалами и дымом, у столба с табличкой «Светлогорск» топтались голуби, и я сразу понял, что тихих проводов не получится. У зеленого литерного вагона с кремовой полосой по борту толпилось полкласса, и командовала погрузкой, конечно, Ирка Мавриди.

— Чемодан под нижнюю полку, сумку наверх, гитару отдельно, не кантовать! — распорядилась она. — Гончаров, у тебя какая полка? Нижняя? Значит, под свою и задвинешь.

Она же сунула мне конверт с теми самыми снимками на школьном крыльце, которые я так и не забрал из школы.

— Твои два экземпляра, Гончаров. Один тебе, а второй в Новосибирск повезешь, будешь показывать, какой у тебя замечательный класс.

— Покажу обязательно, Ир. Пусть завидуют, какие у нас девчонки красивые.

— Скажешь тоже, — фыркнула Мавриди. Потом уставилась на Наташку и вздохнула: — Сейчас-то чего ревешь?

— Я не реву, — открестилась Гурьева. — Солнце в глаза ударило.

— Гончаров, привези мне из Сибири кедровую шишку! — заорал через головы Зайченко.

Пришла и тетя Катя с первого этажа, хотя ее, кажется, никто не звал.

— От всего подъезда я Ромку провожать пришла, Оля, — объяснила она матери. — Велено передать, чтобы ехал спокойно. Мы уж тут за него всем домом болеем!

У того же вагона стояли и Ясеневы: Кира, ее мать и высокий сутулый мужчина в летней шляпе. Мавриди отнесла Кире ее конверт со снимками, а моя мать пошла знакомиться.

— Так вы, значит, Кирина мама? — обрадовалась она. — А пирожки вы ей в дорогу положили?

— Бутерброды, — растерялась та. — Она больше не съест.

— Какие бутерброды, трое суток ехать! Ромка, слышишь? Поделишься.

— Спасибо, не надо, — подумав, ответила Кира. — Я в поезде не ем.

— В поезде все едят, — отрезала мать. Кирина мама на это только кивнула.

Уполномоченный Госкомиссии, сухой мужчина с папкой, нашел нас в этой толпе сам.

— Гончаров Роман Петрович? — Он отметил меня в списке и вернул талон. — Документы и карточку результата держите при себе. Посадка за пятнадцать минут, из вагона до отправления не выходить.

Он двинулся дальше по перрону, к кучке незнакомых ребят с чемоданами, таких же, как я, только из соседних городов и районов.

Его место занял Пашка.

— Ромыч, ты там вернись с победой, понял? — потребовал он и потряс мою ладонь. — Я же теперь всем говорю, что мы с тобой десять лет за одной партой просидели!

— Врешь ведь, Паш, — улыбнулся я, вспомнив, что удалось узнать о настоящем Ромке по рассказам классной. — Нас Клавдия Петровна рассаживала чуть не каждый год.

— Для истории сойдет! — отмахнулся он и сунул мне тетрадь в клеенчатой обложке. — И вот еще. Распишись свежим числом, вроде как твой последний автограф перед олимпиадой. Потом дороже будет.

— Ручку тогда давай, дальновидный.

Из-за Пашкиного плеча выдвинулся Витек и оттер рыжего в сторону.

— Давай, Гончар. — Он пожал руку коротко, по-деловому. — Вернешься — я тебя квасом угощу домашним. Настоящим, холодным, из погреба, а не тем, что из ларька.

Директор подошел уже под конец. Сперва он отыскал в толпе уполномоченного и передал ему запечатанный конверт — характеристика и школьные бумаги, все как положено, — и только потом повернулся ко мне.

— Ну, вот и все, Роман, — сказал Семен Аркадьевич, пожав мне ладонь и не сразу отпустив. — Скажу коротко. Возвращайся с победой.

Обняв меня так, что хрустнули лопатки, мать сунула мне в руки сумку с провизией.

— Пирожки, яйца и курицу съешьте в первый же день, Ромка, испортятся! И звони с вокзалов, слышишь? На больших станциях переговорные есть, я узнавала.

— Ну, Ром. — Отец протянул руку и стиснул мою ладонь. — Телеграмму дай сразу, как доедете. Не домой, а мне на работу, в диспетчерскую: там быстрее принесут, я сам матери передам.

— Дам, пап.

— И вот еще что. Неважно, как там все пройдет. Ты нас с матерью уже сделал самыми счастливыми, когда родился, понял?

— Понял, пап.

Последней подошла Таська и, оглянувшись на мать, протянула мне «Аленку».

— Держи. Только ешь, когда будешь читать что-то интересное. Так вкуснее.

— Спасибо, Тась. С меня сибирский сувенир.

— Два, — деловито уточнила сестренка. — Тебя же почти две недели не будет. И книжки посмотри там интересные для меня.

Кира указание уполномоченного приняла буквально. Молча обняла мать, кивнула отцу и ушла в вагон, пока остальные еще прощались.

Проводница в отглаженном кителе сверила мой талон со своим списком и посторонилась, пропуская в тамбур.

— Наш поезд, молодой человек, отправляется минута в минуту, — предупредила она вслед. — На станциях от вагона далеко не отходить, догонять будете за свой счет.

Внутри литерный вагон оказался не чета обычным: ковровая дорожка во весь коридор, белые занавески, тишина.

Я нашел свое купе и откатил дверь.

Внутри было все под стать: две полки вместо четырех, лампа под матерчатым абажуром, на столике стаканы в тяжелых подстаканниках.

А еще там лежала стопка знакомых сборников. За ней, у окна, с карандашом в руке сидела Кира.

— Гончаров? — удивилась она, подняв голову. — Ну конечно. Кто же еще.

— Одноклассников, выходит, селят вместе? — спросил я, задвигая чемодан под полку.

— Городских — вместе, так уполномоченный распределил. — Кира подвинула стопку, освобождая мне половину столика. — Устраивайся. До Новосибирска ехать трое с лишним суток, все успеем. И позаниматься, и разобраться. В Новосибирске таких, как мы, будет тысяча. Один лишний балл может поднять тебя в итоговом рейтинге на десятки позиций.

— Ага, — согласился я, пристраивая гитару в угол. — Будем готовиться. Но на всякий случай предупреждаю сразу, что петь по заявкам не стану.

— Нужны мне твои песни, Гончаров. — Кира снова склонилась над сборником. — Задачи решай.

Поезд дернулся и мягко пошел. За окном поплыл перрон. Там мать махала обеими руками и что-то кричала, отец поднял ладонь, Пашка бежал за вагоном и тоже что-то орал, а Таська просто стояла и смотрела.

Потом перрон кончился, и мимо окна двинулся город: пакгаузы, портовые краны над заборами, водонапорная башня, дальний блеск залива с ниточкой Косы. Потом кончился и город, спрятавшись за лесополосой.

Я сел напротив Киры и придвинул к себе верхний задачник.

До Новосибирска было еще далеко, а соревнование началось прямо сейчас.

Конец первой книги