Глава 24. Аттестат
К десяти утра школьный актовый зал был полон. Именно тут месяц назад мы проходили Испытание за одиночными столами. Сегодня помещение заставили рядами стульев, на которых сидели выпускники всех классов. Собрались в последний раз в одном зале.
На сцене стоял стол под красной скатертью, а на нем двумя стопками лежали твердые синие корочки. Сбоку, у самого края, приткнули столик поменьше, за ним уже сидела секретарь школы с толстой прошнурованной книгой и двумя запасными ручками.
Семен Аркадьевич вышел к микрофону и оглядел зал.
— Ну что, голуби мои, — сказал он. — Сколько выпусков я проводил, а к этому дню так и не привык. Длинных речей говорить не стану, сегодня бумаги красноречивее меня. Скажу одно. Столько лет вы ходили сюда как на работу, ныли, опаздывали и считали дни до последнего звонка, а с сегодняшнего дня ходить вам пока некуда, и это, по моему опыту, самое трудное. Школа за вас больше не отвечает. Но болеть за вас она будет, тут уж ничего не поделаешь, потому что своих не выбирают.
Зал захлопал. Директор поднял ладонь, дождался тишины и кивнул завучу.
— Начинаем, — объявил он в микрофон.
Завуч, высокая женщина в сером костюме, положила на трибуну свою вечную папку и раскрыла список. Первыми пошли не наши, и фамилии я слушал вполуха. Выходили, поднимались по трем ступенькам, жали директору руку и сворачивали к столику у края, где секретарь придерживала пальцем нужную строку.
— Одиннадцатый «Б». Бариев Тимур!
Дальше пошло по алфавиту: поднимались, жали руку, расписывались, спускались. Тимур, получив свое, отошел к стене и что-то черкнул в записной книжечке. По всей вероятности, и этот день попал у него в хронику жизни. Лера Величко приняла аттестат обеими руками и покраснела так, будто ей вручили орден.
— Гончаров Роман!
Когда я поднялся, Семен Аркадьевич с удовольствием пожал мне руку, выдал корочку, но руку не отпустил.
— Первого августа, в день открытия подтверждения, будешь представлять в Новосибирске всю школу, Роман, — сказал он. Микрофон стоял рядом, и слышно было всем. — Вместе с Кирой. А мы тут в этот день все у телевизора сидеть будем, так и знай, и болеть за вас. За тебя и за Ясеневу.
Зал загудел, а Стас Зайченко завопил на весь актовый:
— А я всегда говорил, что Гончаров — красавчик!
Секретарь развернула ко мне книгу, я расписался и отошел к окну. Аттестат был скромный, спору нет. Троек в нем стояло столько, что рябило в глазах, зато каждую из них заработал сам Ромка безо всяких систем и арендованных умений.
Дальше список пошел своим ходом, фамилия за фамилией. Наташа Гурьева, получив свою корочку, зарыдала прямо на ступеньках, и Аня Черненко, у которой, похоже, платки были наготове с утра, увела ее в сторону. Пашка на второй ступеньке споткнулся, но дошел, а потом не выдержал, расчувствовался и обнял Семена Аркадьевича. Игорь Черкасов взял свое, кивнул и ушел на место не оборачиваясь.
— Ясенева Кира!
Директор вручил ей аттестат последней и руку задержал так же, как мою.
— Горжусь тобой, Кира, — сказал он. — Жду из Новосибирска хороших новостей.
— Спасибо, Семен Аркадьевич, — ответила она и пошла к столику расписываться.
Отдельного выпускного бала третья школа не устраивала: торжественное вручение, последнее напутствие классной, фотография на память — этим школьная часть праздника и заканчивалась. Так что из зала мы разошлись по своим классам.
Двенадцатый кабинет было не узнать. Парты сдвинули к стенам, доску отмыли, а на подоконник кто-то с утра поставил банку с цветами. Клавдия Петровна дождалась, пока Ирка Мавриди загонит всех внутрь и притворит дверь, оглядела нас поверх очков и вздохнула:
— Двоек я вам наставила — на три класса хватило бы. Кому я их теперь ставить буду, спрашивается?
— Другим, Клавдия Петровна, — утешил ее Дима Кравец. — За нами вон целая школа подрастает.
— За вами, Кравец, подрастает такое, что я до пенсии не доживу. — Она сняла очки и протерла их платком. — Ладно. Говорить буду коротко, а то Гурьева сейчас расплачется.
— Я не расплачусь, — всхлипнула Гурьева. — Просто грустно.
Коротко у Клавдии Петровны не вышло. Она вспоминала давние истории, от которых класс начинал ржать раньше, чем она договаривала. Я смеялся со всеми, хотя не помнил ни одной, потому что истории и правда были забавные, особенно если успел уже узнать почти каждого.
Потом Клавдия Петровна прошлась по всем, никого не пропустив: кому-то досталось за почерк, кому-то за характер, кому-то за мать, которая одна тянула троих и заслужила, чтобы сын наконец взялся за ум.
— Редько. Про опоздания свои в мореходке забудь сразу. Корабль — это тебе не первый урок, ждать не станет.
— Так я сегодня же заявление подаю, Клавдия Петровна! — заверил Пашка, прижав аттестат к груди. — Прямо отсюда в мореходку и пойдем с пацанами!
Клавдия Петровна надела очки обратно, и голос у нее сел.
— Хороший вы выпуск… Что бы я вам за все эти годы ни говорила, а такого у меня больше не будет. Идите уже.
— А фотографироваться? — вскинулась Мавриди. — Клавдия Петровна, вы обещали!
Снимки делали на крыльце. Клавдию Петровну Мавриди поставила в середину, сказав, что иначе ничего не получится. Фотограф из ателье долго строил нас по росту, а потом махнул рукой:
— Стойте как стоите, вы у меня и так все в кадре. Смотрим сюда и не моргаем! Сейчас вылетит птичка!
Так и снял: Пашку с аттестатом над головой, Гурьеву с опухшим носом, Черненко с платком, Киру с краю и Клавдию Петровну посередине. Витек, сволочь, поставил мне рожки.
Фотографии пообещали к среде, и Мавриди тут же завела список, кому сколько экземпляров.
А потом Пашка вытащил из-за пазухи новенькую общую тетрадь, еще пахнущую типографией, и пустил ее по кругу.
— Расписываемся, все по очереди! Первая страница — наш класс, остальные — про запас, для будущих знаменитостей!
— Ты бы еще на аттестате подписи собирал, Паша, — покачала головой Мавриди, но ручку взяла.
— На аттестате нельзя, я узнавал! — гордо сообщил Пашка. — А жаль. Поэтому и тетрадь. Гончаров у меня, между прочим, уже на первой строчке.
— Дальновидный ты, рыжий, — оценил Витек, выводя закорючку. — Береги тетрадку. Лет через двадцать дорого будет стоить.
Тут из школьных дверей выглянула завуч.
— Гончаров, к директору. Прямо сейчас. Он ждет.
Пришлось возвращаться.
В кабинете Семен Аркадьевич притворил за мной дверь и остался стоять у окна.
— Ну, давай теперь не на публику, — начал он. — Аттестат у тебя, Роман, скажу прямо, самый скромный во всем сегодняшнем выпуске: троек в нем — как у меня седых волос. И носить этот аттестат будет первый ученик страны. Расскажи кому — не поверят.
— Так, может, оно и к лучшему, Семен Аркадьевич, — сказал я. — Пусть у будущих троечников будет на кого равняться.
— Вот и я так думаю. — Он усмехнулся, вытащил из своей толстой папки знакомый лист и протянул мне. — А теперь второе. Держи нашу с тобой бумагу. Свою часть ты выполнил так, что страна ахнула, и я тянуть со своей не стал: оба ходатайства ушли куда положено еще в июне. И о золотой медали, и о представлении на городскую премию. Как там наверху решат, не мое дело, но школа сделала все, что я обещал. Храни. Будешь академиком — музеи с руками оторвут!
— Скажете тоже, музей еще заслужить надо, — улыбнулся я, складывая договор с нашим пари. — Спасибо, Семен Аркадьевич.
Смешная бумага, а выбрасывать жалко. С нее, если разобраться, у меня тут все и завертелось. Я убрал ее в корочку аттестата.
— Иди уже, Гончаров. — Он отвернулся к окну и хмыкнул: — Вон, кстати, и конвой твой на лавке томится, рыжий с приятелем. И это… В зале я про нашу бумагу нарочно ни слова не сказал. Не их это дело, а наше с тобой.
— Понял, Семен Аркадьевич. Хотя вроде и так вся школа знала.
— Не знала, а слухи ходили, — наставительно сказал директор. — Все, Ромка, давай. В добрый путь!
Пашка с Витьком и правда сидели на лавке у крыльца. Ждали меня.
— Ну наконец-то! — вскочил рыжий, едва я вышел. — Гончар, пошли уже, а то там до обеда принимают, а мне еще анкету заполнять. Ты обещал, между прочим, и ты, Витек, тоже.
— Да идем, идем, — отозвался Витек. — Кто ж тебя одного отпустит, ты там от волнения фамилию свою забудешь.
А за воротами меня окликнули.
Сначала я его даже не узнал, ведь в прошлый раз он вышел на крыльцо своего подъезда с заспанным лицом, в майке, трениках и тапках на босу ногу. Теперь передо мной стоял парень в отглаженной белой рубашке и брюках, с четким пробором. Под мышкой он держал большой конверт.
— Здорово, тезка, — сказал он, протянув руку. — Иду на почту, документы отправлять, гляжу — у вас выпуск. Я потому у ворот и задержался. Поблагодарить тебя хотел.
— Здорово. — Я пожал руку. — Меня-то за что? Я ведь тебя, получается, под всю эту прессу и подставил.
— Да брось… — Он усмехнулся. — После того как ты в телевизоре сказал: дайте, мол, человеку выспаться, журналистов от моего подъезда как ветром сдуло. Впервые за неделю выспался, мать блины напекла на радостях.
— Ну, тогда квиты, тезка.
У ворот с самого утра толклись бабушки и деды, пришедшие встречать своих, и разговор наш они, понятно, не пропустили. Дед с газетой под мышкой громко спросил у соседки по лавке:
— Это который же из них пятьсот набрал?
— Оба и набрали, — не растерялась соседка. — По двести пятьдесят на брата.
Вокруг засмеялись, и мы с тезкой тоже. Он приподнял конверт, показав аккуратно выведенный адрес:
— На экономический документы отправляю, как и собирался. — Он еще раз стиснул мою ладонь. — Удачи в Новосибирске, тезка. А если и там выиграешь, опять всем скажу, что это не я, ха-ха! Уже по привычке.
Он ушел в сторону почты, а Пашка посмотрел ему вслед и признал:
— А он ничего, нормальный. Я бы на его месте до сих пор на тебя дулся.
До мореходки шли пешком, вдоль порта. За заборами ворочались краны, тянуло мазутом и рыбой, и где-то там, на пирсах, шла отцовская смена. Пашка нес свои бумаги в картонной папке и на ходу шевелил губами, повторяя не то анкету, не то клятву.
— Паштет, ты чего там бормочешь? — не выдержал Витек. — Тебя там на учебу принимать будут, а не в разведку зачислять. И не мандражируй, рыжий, тебя с твоими баллами и так с руками оторвут.
— А вдруг спросят, почему я именно в мореходку иду? — отозвался Пашка, не отрывая глаз от папки. — Надо же ответить нормально, а не как обычно.
В приемной под потолком крутился вентилятор, гоняя жару по кругу, а за столом сидела полная женщина со штампом наготове.
— Редько? — Она разложила Пашкины бумаги перед собой. — Так. Аттестат, справка о результате Испытания, фотокарточки, справка из поликлиники… Все на месте. Аттестат остается у нас, вот тебе расписка о приеме документов. В четверг к восьми, натощак, — комиссия на профпригодность. У нас море, Редько, там со слабым сердцем делать нечего.
— Слышали?! — Пашка обернулся к нам, сияя. — Комиссия! Как у летчиков!
— До четверга ты у меня пока абитуриент, а не курсант, — уточнила женщина, но уголки губ у нее дрогнули. — Вот пройдешь комиссию — тогда и про летчиков поговорим. Следующий!
На крыльце Пашка спрятал расписку в опустевшую папку и прижал ее локтем покрепче.
На обратном пути вышли к парапету. День стоял белый от жары, у воды визжала малышня.
Витек взял три кружки кваса и отмахнулся от моей мелочи:
— Убери. Свои люди, сочтемся.
Но я все равно отдал, причем за три кружки. Моя очередь.
Пашка пристроил на парапет тетрадь с автографами и вдруг притих.
— Ну, вот и все, мужики, — проговорил Витек, отхлебнув. — Ты с осени в мореходке, Гончар в конце июля укатит на свою олимпиаду, вернется в августе. А там, думаю, его уже все вузы страны начнут на себя тянуть. А я в городе остаюсь, дел полно. Кто-то же должен за двором смотреть.
— Так до конца июля еще вон сколько! — вскинулся Пашка. — И август потом весь!
— Август весь наш, тут не спорю, — согласился я. — Ну, почти. Только июльские недели вряд ли я вам составлю нормальную компанию. Со вторника сажусь за учебники и до самого поезда, а то и Новосибирска, не вылезу. Меня туда не грамоту вручать зовут. Не хватало еще на всю страну опозориться.
— Вот тебе и погуляли, — огорчился Пашка. — Гончар, ну хоть по воскресеньям-то?
— По воскресеньям буду. — Я отхлебнул кваса. — Про то и речь, парни. Лето такое, как это, у нас, похоже, последнее. Втроем, с квасом и без забот. Дальше уже кто куда, и дай бог хотя бы на каникулах видеться.
Пашка посмотрел на меня, на Витька, открыл рот и закрыл. Витек покрутил кружку, взболтав осадок.
— Значит, гуляем это лето как следует, — решил он. — Чтоб было что вспоминать по вашим кубрикам и общежитиям. И это… — Он смутился. — Надо бы… с девчонками какими-нибудь замутить, а? А то…
Он покраснел, а я, честно говоря, не сразу даже понял, о чем он. А когда дошло, мысленно улыбнулся. Вот же проблему нашел. «Да будут у вас еще девчонки, парни, успеете насладиться прелестями плотской любви! Просто спешить не надо, чтобы не смазать и не испортить…» А вслух сказал:
— Не знаю. — И пожал плечами: — Я хочу по любви, чтобы аж в ушах от чувств звенело. А просто так… Не, так не хочу.
— А мне желательно, — буркнул Пашка. — А то в мореходке пацаны засмеют. Только не с кем.
— Ну, давайте за то, чтобы было с кем! — предложил я.
Мы стукнулись кружками. Квас был теплый, день длинный, и уходить не хотелось никому.
Но домой все равно пришлось идти.
Вечер прошел тепло, по-домашнему, и батя даже приосанился после всех событий и был непривычно разговорчив.
Вот только ночью мне не спалось.
Аттестат с вложенной распиской стоял на полке, рядом лежала карточка с пятьюстами баллами, и выходило, что все школьные бумажные дела я закрыл. Оставалось разве что дождаться официального приглашения на подтверждение, к которому должны приложить билеты и все сопутствующее.
Но было еще одно дело, о котором, кроме меня, не знал никто, и касалось оно системы.
История операций разблокирована? Разблокирована.
Вот и проверим, что в той истории записано.
Я сел на кровати и вызвал раздел.
История операций.
Режим: просмотр. Изменение записей недоступно.
07.06.2003. Стартовый взнос — списан.
Список уходил вниз, и дальше шло знакомое: и заикание, которое я купил себе сам, и дни без вкуса и цвета, и аренда перед экзаменом, и отклоненные предложения со стрелочками в «Отложенные», и недавнее задание с наградой. Каждая строка стояла с датой и пометкой, как в банковской выписке.
Все сходилось, кроме верхней строки. Раньше в разделе «Баланс» висело короткое «Стартовый взнос: списан», и на все мои вопросы о том, что списано и в каком размере, система отмолчалась, а под конец попросту свернула окно.
Зато теперь у строки появилась дата, и это было новостью.
Седьмое июня. Тот самый день, когда я проснулся в Ромкиной комнате и еще не знал ни года, ни города. А жилплощадь, если верить той же системе, освободилась неделей раньше, тридцать первого мая. Выходит, взнос она списала не в тот день, когда Ромки не стало, и не в моем феврале, когда я подо льдом нажал «Да», не читая условий, а тогда, когда я сюда заселился.
Я откинулся к стене. Теперь, когда журнал был передо мной, я повторил свой давний вопрос слово в слово. Состав и основание операции «Стартовый взнос»?
Отказано. Информация недоступна на текущем уровне обслуживания.
Так. Зайдем с другой стороны: чем списан взнос?
Отказано. Информация недоступна на текущем уровне обслуживания.
Ладно, еще попробуем. Какой уровень обслуживания нужен, чтобы прочитать эту строку?
Порядок повышения уровня обслуживания раскрывается при достижении соответствующего уровня.
Тогда ответь, как повысить уровень?
Порядок повышения уровня обслуживания раскрывается при достижении соответствующего уровня.
Даже так? Ну-ну. На колу мочало, начинай сначала…
Тогда последнее, самое неприятное: может ли этот стартовый взнос списаться с меня еще раз?
Операция «Стартовый взнос» исполнена единовременно и повторному исполнению не подлежит.
В июне на те же вопросы система не отвечала, а сегодня хоть и отказала, но уже с обоснованием. Значит, сдвинулось, и уровень обслуживания — величина переменная. Мой уровень меньше чем за месяц вырос уже однажды. Значит, дорасту и до первой строки.
Выясню. Не сейчас, так потом.
Я свернул окно, перевернул подушку прохладной стороной и уснул раньше, чем успел разозлиться.