Глава 23. Моя семья

Проснулся я от того, что в коридоре гремел голос матери. По обрывкам фраз выходило, что она уже давно висела на телефоне и сдаваться не собиралась.

— Да, Зоя! Пятьсот! Пять-сот! Полных! Да не кричи ты так, я и без того оглохла!.. Что значит «врешь»? По телевизору с самого утра показывают! И в газете, соседка божится, напечатано!

А я лежал, смотрел в потолок, и в голову почему-то лезли мысли не про телевидение или карточку Испытания, а про Никиту Трубецкого. Один недовольный господин с дачи изволил пожаловаться, и целый наряд городовых поехал на Косу собирать школьников.

Вопрос, который я вчера так и не успел додумать, никуда не делся. Откуда? Откуда в Союзе аристократы с громкими фамилиями? Когда они вообще успели народиться?

Уж как-то не сходилось это с тем, что я зубрил перед Испытанием по новейшей истории.

Вчера на крыльце меня кольнуло, что парень с блокнотом не слышал про Кипелова. Ладно бы про песню — про самого Кипелова, начавшего выступать еще в восьмидесятые. В те годы уже гремели и «Лейся, песня», и «Поющие сердца», и «Ария», где он был вокалистом…

Выходит, наши миры разъехались не в девяносто первом, а раньше. И разъехались целиком, всем земным шаром, отчего и технологии отстали. То-то здесь при лунной программе народ ходит с кнопочными коммуникаторами, доступными далеко не каждому. Словно общество пошло развиваться не в угоду потребителю, а на пользу всего человечества.

Мысль засела занозой, так что, пока мама обзванивала родственников, я сходил к Таське за ее учебниками и книгами. Были у нее всякого рода энциклопедии, включая «Мою страну». И вот оттуда-то я, вернувшись в кровать, выловил много интересного. Картинка, как ни странно, сложилась.

Перелом в этом мире начался, похоже, с самого обычного дня.

Конец восемьдесят второго: новый генеральный секретарь, дисциплина и борьба с приписками. У нас от Андропова остались одни анекдоты о том, как днем в кинотеатрах ловили прогульщиков и спрашивали, почему не на работе. Здесь начиналось с тех же облав, а кончилось иначе. Прожил он и тут недолго, только перед смертью успел то, чего не успел у нас. Собрал свой последний пленум и оставил после себя не одного преемника-старика, а целую обойму пятидесятилетних реформаторов. Судя по тому, что имена их были мне неизвестны, собирал толковых, с программой на десять лет вперед. Эти фамилии я к экзамену зубрил списком и забыл на следующий день. А вот программу вообще не учил и теперь с интересом проглатывал пункт за пунктом в энциклопедии.

Начиналась программа реформаторов с мелочей, которые никто тогда не воспринял всерьез. Разрешили промысловые патенты — сапожникам, портным, частным извозчикам, дачникам. Вернули верующим храмы. Пустили артели и семейный подряд на селе. Потом мелочи кончились: хозрасчет на заводах, кооперативы, твердые цены только на хлеб, свет и транспорт, остальное — как рынок скажет. А вот митингов с трибун и парада суверенитетов здесь не случилось. Цитату из учебника новейшей истории я помнил дословно: «Ради светлого будущего порядок в хозяйстве прежде идеологии». На экзамене я ее цитировал не задумываясь — и зря, подумать там было о чем.

Национальные республики не разбежались в одну ночь. С ними годами торговались, с каждой отдельно: кому долги, кому нефть, кому железная дорога. Кончился развод тем самым Августовским соглашением девяносто первого — «разошлись без крови», как я писал в экзаменационном листе. Каждая ушла со своим хозяйством, но с прилично урезанными территориями в сравнении с моим миром, а то, что осталось, назвали Российским Союзом. Впрочем, некоторые республики решили не отделяться, даже сохранив при этом прежние наименования, — забавно то, что после всех пертурбаций их в Союзе стало почти вдвое больше.

Так что СССР, который я по привычке поминаю, кончился и здесь. Только у нас его уронили с грохотом, а тут разбирали аккуратно, чтобы никому не навредить и не пролить крови, по описи, целых восемь лет. Понятно, что никто и не спорил, ради суверенитета тамошние лидеры были готовы отдать хоть половину территорий.

А дальше началось то, чего у нас не случилось. Заводы и нефть тут никому не раздавали и не распродавали за копейки. Всем совершеннолетним гражданам Союза выписали именные сертификаты, которые собрали в народные фонды. Управлять ими поначалу нанимали топовых менеджеров из-за бугра, а к ним приставили наших — набираться опыта. Эти фонды по сей день раз в год перечисляют людям «фондовые» — мать зовет их тринадцатой зарплатой.

У нас за похожую бумажку в свое время давали, если повезет, две бутылки водки. Олигархов здесь не завелось, но появилось кое-что другое: наследственность и преемственность, что даже поощрялось. Директора как сидели на заводах, так и сидят, только кресла теперь стараются передать детям. Тот же Черкасов-старший со своим грузовым районом — из той же породы, разве что помельче.

— Да не веришь — включи телевизор, Зойка! — распиналась мать из коридора. — Прямо сейчас включи, я подожду! Что значит «антенна барахлит»? Какая антенна, Зой? Вы почему кабельное не подключили? Ну так слушай! С помехами!

Про царя был отдельный параграф с портретом. После развода страна почти год не могла решить, кто будет наверху. Избранного президента боялись все разом: парламент — что тот его подомнет, национальные республики внутри Союза — что выборы главного превратятся в войну большинства с меньшинствами.

И тогда нашелся ход конем, который сначала никто не воспринял всерьез: посадить наверх человека, который не может ничего. Наследственного и неправящего. Кресло, которое нельзя выиграть, а значит, и драться за него незачем. Голосовали, кстати, не за вопрос «хотите ли царя», а за Уложение целиком, с парламентом, гарантиями и социальными статьями, а царь шел в комплекте, как символ. Пятьдесят восемь процентов «за». Из множества наследников за границей отыскали самого прямого, проверили родство по архивам и для верности по крови, а корону выдали, считай, под расписку: собственности назад не требовать, приказов не отдавать, в оперативное управление и политику не соваться.

С тех пор в Союзе царствует, но не правит Романов. У нас про таких говорили — свадебный генерал. Здесь используют выражение покрасивее: символ непрерывности.

А сиятельства вылупились даже не из короны, а еще раньше. Еще при технократах эмигрантам открыли дорогу: сначала на гастроли и в архивы, потом с деньгами. Дворянские общества начинались как краеведческие кружки: герб срисовать, могилу прадеда разыскать, усадьбу сфотографировать. К реставрации они подошли уже готовой корпорацией, и когда через год после коронации вышел закон о достоинствах, кружки стали реестром. Кто доказал происхождение и присягнул Уложению, тому вернули фамилию, герб и место в Дворянском собрании. Фамилию, но не имущество. Ни дворцов, ни земли, ни налоговых поблажек, ни права командовать хоть одним городовым, так что по бумагам сиятельный Никита Трубецкой — такой же гражданин, как мой отец.

Кстати, за особые заслуги жалуют и новые дома, и старая знать, если верить светской хронике, зовет таких выскочками.

А самый смешной пункт этого параграфа я вспомнил только теперь. Корни у себя тогда нашли и те, кому по должности полагалось их не иметь: обкомовские, исполкомовские, комсомольские вожаки. У каждого второго внезапно отыскалась бабушка-дворянка или прадед-белогвардеец. Архивные конторы, если верить той же хронике, работали в три смены, а кому корней не досталось, тем позже выправили новые дома — за заслуги перед отечеством. У нас начальство меняло партбилеты на малиновые пиджаки, здесь — на гербы. Липовые родословные, кстати, всплывают до сих пор, и для здешних судов чести это хлеб.

Только на бумаге титул пуст, а по факту при нем состоит все, чего в законе не напишешь: деньги, приглашения ко двору, попечительские советы, знакомые в каждом банке и списки, куда с улицы не попадают. Вроде особого статуса в программе лояльности, ведь прав никаких не дает. Зато тебя пропускают без очереди и улыбаются на входе. Вчерашних городовых на Косу погнал, скорее всего, обычный рефлекс: большой человек недоволен — беги. Закон подтянулся позже, когда пристав извинялся перед нами и втолковывал Трубецкому, что порядок один для всех.

И вот что занятно. Закон все же победил. Да, сначала служба прогнулась, но потом сама и выпрямилась, и, судя по лицу молодого городового Соболева, выпрямляться ей нравилось куда больше. Выходило, что вчера в Светлогорске порядок выиграл у сиятельства со счетом «один — ноль». Правда, что-то мне подсказывало, что матч у нас с Трубецким не последний.

И одно в этой стройной картинке все-таки настырно свербило. Уж больно гладко у них тут все прошло. Реформы — вовремя, цены отрегулировали в нужном порядке, и даже республики уходили по одной, с досмотром на выходе и без единой большой драки. Как будто наверху кто-то заранее знал, где рванет, и загодя стелил соломку. Что, если это был кто-то вроде меня? Попаданец с системой?

Я повертел эту мысль так и эдак и отложил. Но пометку себе сделал. Надо будет покопать и в этом направлении.

В коридоре мать перевела дух и набрала следующий номер. Судя по услышанным мною обрывкам, родню она обзванивала по алфавиту, и страна у нас оказалась куда больше, чем я думал.

Выкинув из мыслей Трубецкого с его родословной, я слез с кровати и поплелся на кухню, где бубнил телевизор. И попал к самому началу сюжета: на экране, на крыльце отделения, стоял я с гитарой, а бегущая строка внизу сообщала: «Рекордсмен страны — из Светлогорска».

— Тридцать раз уже показали, — гордо сообщила Таська, не отрываясь от экрана. — Я считала. Мам! Опять Ромку показывают!

Газету принесли Пашка с Витьком — они с утра успели сгонять на Косу за скатертями и Пашкиным бидоном и на обратном пути взяли в киоске несколько штук «Светлогорского вестника».

— Специальный воскресный выпуск, — со вкусом объявил Пашка, развернув газету на кухонном столе. — Такого, продавщица сказала, со времен наводнения не было. Читай вслух, Таська!

На второй полосе под заголовком «ТЕПЕРЬ ПОЗДРАВЛЯЕМ ТОГО» почти целиком уместилось мое вчерашнее интервью — «по записи Приазовского телевидения», как значилось в сноске, — и фотография: я с гитарой на ступеньках. Подпись под статьей была та же, что и в прошлый раз: «В. Радаева». Умеет же признавать ошибки красиво: ни слова оправданий, только в самом низу, петитом: «Редакция благодарит всех, кто умеет ждать правду».

А потом началось.

Первой пришла тетя Катя с первого этажа. Заявилась она по-соседски, с миской абрикосов и видом человека, который лично помогал мне готовиться к рекорду.

— А я что говорила, Оля? — объявила она с порога. — Я еще весной тебе говорила: помяни мое слово, Гончаровы себя покажут! А ты что? Вот то-то же!

За ней потянулись соседи из нашего подъезда, потом из остальных, дальше Тасина Алька, которая с порога завизжала так, что Полкан за стеной завыл волком.

— Тась! Таська! Это правда все?!

К полудню дверь перестала закрываться в принципе, и мать бросила телефон, потому что родня начала прибывать уже лично.

Тетя Зоя с мужем Геной привезли арбуз размером с Таську.

— Оля, я как в газете прочитала, так сразу Гене говорю: едем! — прогремела она на всю квартиру. — Я всегда говорила, что Ромка в нашу породу, в умную! Гена, подтверди!

Гена молча кивнул и сел к столу, поближе к пирогу.

Потом ворвался дядя Толик, мамин брат, снова с портфелем. Расцеловав мать, он обеими руками потряс мою ладонь, был усажен пить чай и есть арбуз, полчаса промолчал с загадочным лицом, а потом все-таки не выдержал:

— Ромыч, тут такая темка есть. Песню твою, ну, ту с крыльца, на мини-диски записать. Весь юг сметет! Доля пополам, ну, почти пополам…

— Толик, — обронила мать, не оборачиваясь, и дядя стих до вечера. Но, судя по тому, как мычал себе под нос «Я свободен», бизнес-идея его не оставляла и прямо-таки поедом ела.

Явились и те, кого не узнал бы, скорее всего, и сам Ромка. Какие-то троюродные дяди, тети, бабушки и племянники из области, которые, по словам матери, в последний раз писали, когда Таська родилась, а на свадьбе родителей просидели с такими лицами, будто зашли по ошибке. Теперь они сияли, тискали Таську и звали в гости всех нас разом. А уж когда облобызали меня всего, запачкав помадой, я извинился и пошел умываться.

— Мы, Гончаровы, всегда друг за друга держались, — объявил самый старший из них, когда я вернулся. — Ты, Роман, помни: своя родня — она первая.

На всякий случай я кивал всем подряд. Выручала Таська. Она как бы невзначай терлась рядом и бубнила под нос вроде считалки: дядя Костя из Приазовска, баба Шура — мамина крестная, а вон те, с виноградом, — с хутора. Я подхватывал и обнимался с родней так, будто помнил ее всю жизнь.

Один раз все-таки засыпался: перепутал бабу Шуру с тетей Дашей, а они, как выяснилось, лет десять друг с другом не разговаривают. Таська замяла — свалила все на мою славу и недосып, — но, улучив минуту, зашипела мне в ухо:

— Ты чего? Баба Шура тебя маленького на горшок сажала!

— Тебе-то откуда знать, Таська? — удивился я.

— Мама на фотографиях показывала, — объяснила Таська и уплыла к гостям с самым светским видом.

Мать принимала всех одинаково: чай, пирог, абрикосы. Только один раз, столкнувшись со мной в коридоре, шепнула с невозможным ехидством:

— Видал? А на юбилее деда Николы они нам даже места не нашли.

Во дворе тем временем дежурили журналисты, уже другие, приезжие. Мать вынесла им пирожков, которые тут же сфотографировали.

К вечеру, когда схлынули даже троюродные родственники, в дверь длинно, начальственно позвонили.

На пороге стоял Черкасов-старший. Начальника грузового района я видел впервые, но догадался, потому что Игорь был его копией, только жиже. Сам Игорь стоял на полшага позади, изучая коврик. А за ними, на лестнице, обнаружились Неверовы полным составом: мать с высокой прической, в нарядной блузке, щуплый отец и Руслан, глядевший в стену.

— Петр… э-э… — начал Черкасов-старший и запнулся.

— Просто Петр, Олег Иванович, — усмехнулся отец. — Отчество мое вы сроду не спрашивали.

— Петр! Дорогой! — Черкасов-старший решил не расслышать упрека и двинулся в прихожую, протягивая обе руки. — Да мы же по-соседски, поздравить! Такое событие, такое событие для всего порта! Читали, смотрели, гордимся! Какого ты сына воспитал!

Отец молча пожал руку, и незваные гости замялись на пороге, пока мать не позвала их в квартиру, усадив за стол и выставив бутылку коньяка да три стопки. Мест всем не хватило, так что Таська, я и Игорь с Русланом остались стоять.

— Налью, — вызвался отец Руслана и засуетился. — Щас, щас…

Мужики рекордно быстро выпили за меня, за рекорд, за хозяйку, и напряжение спало. Потом Черкасов-старший долго тряс отцовскую руку, искренне хвалил мамин пирог, не очень искренне — квартиру, потом зачем-то залил патокой Таську, заставив ту краснеть и смущаться, и взял быка за рога:

— Петр, ты же понимаешь, с нарядами этими недоразумение вышло. Лето, сам знаешь, неразбериха, диспетчеры напутали. С понедельника выходишь на новый кран, наряды первой очереди, как лучшему человеку. И это, путевочку я тебе выхлопочу, от порта, на двоих с супругой! Санаторий — во! — Он показал большой палец. — На побережье, царские места: там государевы дачи стоят, а рядом простым людям санаторий выстроили, чтобы, значит, дышали одним воздухом!

— Наряды по очереди положены, — сказал отец. — Очередь подойдет — выйду.

— По очереди, по очереди! — с готовностью закивал Черкасов-старший. — Вот она и подошла, очередь твоя, Петр! Аккурат сегодня!

Мать под столом наступила отцу на ногу, и тот не стал уточнять, почему очередь подходит по воскресеньям.

— Игорь! — Черкасов-старший обернулся к сыну так резко, что тот вздрогнул. — Ну?

Парень повернулся ко мне, весь побагровев, и смотрел куда угодно, только не на меня.

— Гончаров, это… — выдавил он. — Короче… Рома, я извиниться пришел. Я тогда наговорил на Косе… про мошенника и вообще. Был неправ. Ну, то есть совсем неправ, ты извини.

— И что еще, Игорь? — с нажимом спросил Черкасов-старший.

— И поздравляю, — пыхтя закончил Игорь. — Результат у тебя… ну… исторический.

— А еще что ты забыл, я спрашиваю? — Голос у Черкасова-старшего набрал начальственную высоту, и мужик, не дождавшись, отвесил сыну звонкий подзатыльник. — Долг! Долг верни, позорище! Весь город знает, что Черкасовы спорили и не расплатились! Из-за твоего длинного языка!

Игорь полез в карман, но Черкасов-старший опередил сына: сам вытащил новенькую сотенную и положил передо мной на скатерть, разгладив ладонью.

— Проспорено — свято, — веско сказал он. — Черкасовы долги отдают.

Сотня лежала на скатерти и была побольше месячной маминой зарплаты. Я взял ее и убрал в карман без церемоний. Ну а что? Выиграна при свидетелях, и спорить их никто не заставлял, ведь сами же предложили.

— Спасибо, Игорь, — кивнул я. — Извинения принимаются. Проехали.

Игорь выдохнул так, что колыхнулась занавеска, и сел.

Настала очередь Неверовых. Мать Руслана вытолкнула сына вперед и сладко запела:

— А мы, Оленька, всегда говорили — золотая у вас семья! Я и Руслану всегда ставила Романа в пример…

— Да что вы говорите, — отозвалась мать с той ласковостью, от которой у меня заныли зубы.

Неверова поперхнулась. Щуплый отец Руслана, до сих пор молчавший, вдруг коротко усмехнулся и подтолкнул сына:

— Давай, Руслан. Делай то, за чем пришли.

— Таисия, — просипел Руслан, глядя на Таську исподлобья. Скулы его заалели. — Прости меня, пожалуйста. Что дразнил и вообще… в общем, за все прости. Больше не повторится.

Таська выдержала мхатовскую паузу, после чего царственно разрешила:

— Ладно уж. Прощаю. Только учти, что у меня теперь брат — знаменитость, его вся страна знает. Так что ты думай в следующий раз, что говоришь.

— Да понял я, понял, — с облегчением пробормотал Руслан.

Провожали гостей всей семьей. Черкасов-старший с порога еще раз пожал отцу руку и уже из-за двери крикнул про путевку и про то, что порт своими людьми гордится. С лестницы еще долго доносился его начальственный голос, потом хлопнула дверь подъезда, и стало тихо.

— Своими людьми он гордится, — повторил отец и покачал головой. — Месяц, считай, на старом кране мной гордился, аж наряды забывал выписывать.

— Петя, — только и сказала мать.

— Молчу. — Отец посмотрел на меня, и в углах глаз у него собрались морщинки. — А путевку, Оль, возьмем. Если по профсоюзной линии оформят, как людям положено, — возьмем. Море там, говорят, не чета нашему. Царское.

Вечером, когда посуда была перемыта, а Таська уснула прямо на диване под бубнящий телевизор, по которому меня показывали, по ее счету, в сорок первый раз, система наконец подала голос.

Персональное задание выполнено.

Наименование: публичное выступление.

Зафиксированная длительность выступления: 00:22:40.

Рейтинг одобрения материалов о персоне пользователя среди читателей и зрителей: 97,02%.

Награда начислена: постоянное улучшение навыка «публичные выступления» на 50% от текущего уровня.

Бонус за превышение целевого показателя: улучшение способности быстрого запоминания (скорость и объем повышены на 50%).

Поздравления условиями обслуживания не предусмотрены.

«Поздравления условиями обслуживания не предусмотрены»? Это мне так мягко намекают, что клиент лох, и обойдется без поздравлений. Ладно.

Но вообще, офигеть, конечно… Девяносто семь процентов одобрения? Такого я даже в своем мире не припомню. И ведь реальные цифры, ведь вряд ли система будет что-то подкручивать в мою пользу.

Интересно, кто там, в оставшихся трех процентах? Двоих я, пожалуй, знал лично, и один из них сейчас сидел дома и потирал затылок.

А вот бонус меня насторожил. Быстрое запоминание перед подтверждением — уж слишком в кассу. Ощущение, что система вкладывалась в меня, как дядя Толик в мини-диски, только без болтовни про долю. И чем щедрее она платила, тем интереснее было, какой доли она ждет.

Я выключил телевизор, укрыл Таську пледом и постоял у окна. Город внизу засыпал, где-то в порту перекликались краны, и завтра нас ждали аттестаты и директор Семен Аркадьевич, который строго велел не опаздывать.

Ладно. Чего система хочет за свою щедрость, я выясню.

А пока — прорвемся.