Глава 12
Двенадцатое ЕГО правило: «К черту правила!»
Тенденцию просыпаться в компании с головной болью определенно стоило назвать дурной. Иван негромко застонал, не открывая глаз, и наивно попытался сменить положение тела – а вдруг это уменьшит дикое стаккато в висках? В результате телодвижений стопа коснулась чего-то инородного в постели. А конкретно – крепкой волосатой мужской ноги.
Пришлось открыть глаза. На соседней подушке синего сатина безмятежно посапывал успешный столичный адвокат Ростислав Ракитянский. Собственной персоной.
Дыра в сознании – в пару секунд. А потом память послушно выдала преамбулу.
Хорошо, что коньяка они вчера купили только две бутылки…
* * *
Умная мысля приходит опосля – эта народная мудрость настигла Тобольцева, когда они отъехали от Дуниного дома метров на пятьсот.
– Телефон! – просипел он страшным шепотом, просунув голову между сиденьями переднего салона. Там были Тин, с сосредоточенным видом глядящий на дорогу, и Рося, упорно пытающийся стать седьмым в Take 6. Впрочем, в этот музыкальный коллектив Ракитянского все равно бы не взяли – не по вокальному, так по расовому несоответствию.
– Чего – телефон? Ты еще скажи: «Алиса, миелофон!» – Тин притормозил в узком проулке. Дорогу им перегородил оранжевый мусоровоз, то ли только собирающийся, то ли уже успевший выполнить свои непосредственные функции.
– Телефон! – Ваня не стал отвлекаться на треп. – С которого ты звонил! Если он Дунин, если он зарегистрирован на нее… А можно же отследить… И тогда…
Слова кончились. Мысли – наоборот, и были одна страшнее другой.
– А что – телефон? – пожал плечами Тихон. – Вот он – телефон.
Ваня, словно завороженный, смотрел на аппарат в руках Тихого.
– Когда… ты успел?
– Я фокусник, если верить моей дочери. От него надо избавиться. Если сейчас за кем и следят – то за нами.
– Я даже знаю, как избавиться, – неожиданно трезвым голосом вступил в разговор Ракета. А потом выхватил телефон из руки товарища и щелкнул ремнем безопасности. – Помнишь, Тиныч, как в шестом классе мы на спор…
Спустя минуту Ваня и Тин имели прекрасную возможность любоваться через лобовое стекло «Кадиллак Эскалада» на Росю Ракитянского – в своем сером адвокатском костюме и штиблетах – на запятках, если так можно сказать, мусоровоза. Точно в той же позе, в какой они в детстве на трамваях катались. Трудно было вообразить что-то более друг другу не соответствующее, чем московский мусоровоз и московский же адвокат у него на хвосте. Ракета уцепился рукой за какую-то выступающую фиговину – Тин от всей души взмолился, чтобы им не оказался рычаг сброса мусора – и помахал друзьям рукой.
– Интересно, я такой же придурок был? – в пространство салона «эскалады» поинтересовался Тин. Ответить Ваня не успел. Огромная оранжевая машина перед ними пришла в движение, Рося шустро пристроил телефон куда-то во внутренности мусоровоза и аккуратно спрыгнул. Координация Ракеты после бутылки коньяка просто ошеломляла.
– Я – супергерой? – поинтересовался Рося, снова устраиваясь на переднем пассажирском.
– Ты – придурок, – приласкал его Тин, берясь за ручку коробки передач. – Тебя куда, герой-придурок?
А потом они покупали коньяк и что-то еще в супермаркете. Тихон, разумеется, слинял домой. А вот Ракета нагло напросился к Тобольцеву в гости, и это стало началом непростого вечера.
Славке надо было выговориться. И не перед Тином, который все-таки давил и у которого, кроме всего прочего, имелась семья. На ней сосредоточены в первую очередь все его мысли – и это так очевидно, словно печать на лбу стоит.
А вот с Ваней Тобольцевым – в самый раз. Поэтому был долгий вечер, полный коньяка, разговоров и тонких сигарет с ментолом – тоже Росина прихоть. Где-то в середине путаного рассказа о нюансах отношений Ракеты с тою самою судьей Ваня неожиданно среагировал на один из юридических терминов. Цепная реакция умозаключений привела к удивительному выводу. Иван схватился за смартфон. И вдруг понял, что пальцы дрожат – немного, но все равно заметно.
Трубку не брали долго. А когда все же ответили, сонным и сладким голосом, Ваня едва не забыл, что стало причиной звонка. И о чем хотел спросить. Но все-таки вспомнил.
– На кого зарегистрирована симка?!
– Долго же ты соображал, автостопщик…
Он и сейчас соображает долго, на кухне, под любопытным Росиным глазом, с бутербродом с паштетом в руке – потому что ее томный и тягучий голос выбивает. Просто выбивает. И поэтому…
– НА КОГО?!
– Симка корпоративная, оформлена на компанию, которой больше не существует. Клиент подарил давно в знак благодарности.
Сухие деловитые слова. Сонный и нежный голос. Сейчас у него просто треснет голова от всех этих контрастов. И коньяка.
– Ага, понял. Спи, Дульсинея, спи.
– С тобой, Дон Кихот, разве уснешь.
Короткий смешок. Короткие гудки в трубке. Короткими ударами сердце в ребра. И Росино:
– Ванич, ты кому в два ночи звонишь?
* * *
Именно эта мысль сейчас успешно сверлила мозг. Зачем он ей звонил посреди ночи?!
Но умные мысли, как известно, приходят наутро. Отпихнув от себя ногу Ракеты, Ваня сел на кровати. Идею сделать фото Роси в своей постели и отправить Лебедеву все ж таки отмел. Троллинг должен иметь какие-то границы.
И, натянув джинсы и роль гостеприимного хозяина, Ваня Тобольцев отправился на кухню варить кофе.
Выдворить Ракитянского удалось далеко не быстро. Сначала пришлось поить кофе и алкозельцером, потом еще кормить яичницей, потом утешать. Затем позвонил Тихий, это все-таки встряхнуло Славку, и он слинял. А потом позвонила Рох, и линять пришлось уже Ване. Но перед уходом позволил себе небольшое удовольствие под вторую чашку кофе. Точнее, это было удовольствие пополам с необходимостью. Потребностью увериться, что с Дуней все в порядке.
«Привет. Это твой ночной кошмар. Надеюсь, не слишком сильно нарушил твой сон».
«Привет. Не сильно. Я давно на ногах».
Какая трудолюбивая и дисциплинированная царица.
«В себя пришла после половецкого набега?»
«Так это были половцы? А я думала – богатыри».
Это комплимент, что ли? Улыбка оказалась сильнее не желающей сдавать позиции головной боли.
«Мы специалисты широкого профиля. Телефон вчера выбросили, не переживай. И ты не ответила на мой вопрос. Вчера ты выглядела уставшей. Как настроение сегодня?»
«Ну, раз вы выбрасываете чужие вещи, тогда точно половцы)))) Все нормально. У меня все нормально».
Он так и слышал ее ироничные интонации – когда читал про выбрасывающих вещи половцев. Кажется, царица и правда в форме. Но на всякий случай…
«Точно?»
«Я в магазине. Выбираю платье. Это ответ?»
Ответ. Не просто ответ – ведро холодной воды. Он-то думал, Дуня там переживает после вчерашнего, а царица платье покупает. Ну да. Пятница. Его Безупречность Серый Червь. Без нового платья никак. Вторая чашка кофе встала комом в желудке. Губы упрямо сжались.
«Вполне. Понял, отстал. Удачи с платьем».
Не ожидал ответа, но он пришел.
«И тебе удачи».
В унисон со вчерашним прощальным «Удачи тебе, автостопщик. Тебе и твоим друзьям». Тобольцева просто задарили удачей. Ну и где она?
Хотя с учетом того, как у них с Маринкой резко и в гору пошли дела, – может, вот это она? Госпожа Удача? И зря он ее ждет в другом направлении? Вспомнилась фирменная фраза Роси, которую тот любил со снисходительным видом повторять, когда они втроем прогуливали уроки и играли в дурака за школой. «Не везет в картах – в любовь и не суйся». В карты Ване не везло категорически.
* * *
В студии обнаружилась не только Рох, но и Лебедев, которому Марина выщипывала брови под его жалобное поскуливание.
– Ванечка! – Фил попробовал встать с места, но был остановлен неумолимой Маринкиной рукой.
– А ну сидеть! Чуть-чуть осталось.
– Больно! – попытался взбунтоваться Лебедев.
– Рожать больно, – отрезала Рох и щелкнула пинцетом. – А это терпимо. Развел тут, понимаешь ли, заповедник имени Фриды Кало. Ваня, глянь ежедневник – на столе лежит.
Тобольцев повернулся спиной к страданиям Лебедева и принялся перелистывать страницы. Все расписано. Эта неделя. Следующая. Имена – знакомые и совсем нет. А это что такое?
– Марин… – поперхнулся.
– Это только на стадии переговоров, – подошедшая Рох добросердечно похлопала Ивана по спине. – Но если срастется…
Ваня даже зажмурился, представив, что будет, если и в самом деле срастется. Это вам не фотосессия с Буратино.
* * *
Долгожданная встреча с Илюшей прошла совсем не так, как думала Дуня. Они поссорились. Отношения не выясняли, но возникшее вдруг напряжение отчетливо чувствовалось в воздухе. Такие моменты за время их общения можно было пересчитать по пальцам, чтобы вот так – до отчуждения, да еще по глупости. И надо же такому случиться – именно тогда, когда Илья был ей нужен.
Началось все отлично – просто отлично. Дуня в новом платье, он с самолета. И цветы. Илюша купил ей цветы. Дуню почти отпустило. И от своих мыслей-раздумий по поводу их отношений, и от вчерашнего.
Вчерашнее… Утром ей стало плохо. Так плохо, что мысли о затянувшемся романе и кризисе в личной жизни показались мелкими и незначительными по сравнению с тем, куда она влезла. Зачем влезла?! Нет, конечно, Дуняша понимала, зачем. Она вспомнила настоящее детективное «как в кино» расследование на собственном балконе, почти неподвижного Тихого у раскрытого окна, нетрезвого в момент прощания Ракитянского, Ваню… и все это вчера казалось правильным и важным… а осознание пришло сегодня. Как отрезвляющий ледяной душ. Сделалось вдруг очень страшно. Когда вчера они все были в ее квартире – страшновато тоже в конце было, но не настолько. А утром стало совсем.
Дуня пила у окна крепкий кофе и все читала и читала оставленное на подоконнике рядом с распечатанными фото послание, написанное двумя почерками. Вверху – размашистым и неровным: «Телефон забрали, вернем в троекратном размере». Внизу – приписка красивым каллиграфическим: «Шпашибо за коньяк».
И гораздо позже, когда Дуня выбирала и примеряла в магазине платья, то думала совсем не о нарядах. Просто не могла. Хотя Тобольцеву соврала, что все в порядке. В каком, к черту, порядке?! Но Иван прислал такое сообщение… в своем стиле, утреннее, светлое, с ноткой юмора, что ей вдруг не захотелось показать свою слабость. Совсем не захотелось.
Как просто набираются порой легкие ироничные фразы, когда собеседник не видит твоих глаз и не слышит голоса, который совершенно точно все предаст. Можно просто спрятаться за напечатанными на дисплее ничего не значащими словами и остротами.
А потом позвонил Илюша, ни о чем не подозревающий Илюша, и сказал, что едет в аэропорт и совсем скоро приземлится в Москве и что если она хочет, то на ужин с Леней они не останутся, заглянут только на пятнадцать минут передать бумаги, и все. Потому что Илюша хочет пятницу с Дуней и без Лени. И в другой раз Дуня наверняка была бы счастлива, услышав такие слова, но в тот момент она горячо поддержала предложение Ильи, думая о том, что рядом будет мужчина. Кто-то, кто сильнее ее. За кого можно спрятаться, хотя бы на время, и сделать вид, что ничего не произошло.
Поначалу все именно так и было. Он, как всегда, заехал за Дуней в офис. Она спустилась, увидела такого спокойного и уравновешенного Илью, в привычном костюме, в свежей рубашке, словно и не было перелета и дороги, села в привычный «мерседес», обменялась привычными приветствиями, машина тронулась с места и взяла привычный курс на ресторан. Все это притупило остроту не отпускавших ее эмоций, и можно было выдохнуть. И сказать себе, что все в порядке, все хорошо. И телефон выброшен. И зарегистрирован он на чужое имя. И ТАМ вчера услышали мужской голос. В общем, можно было сказать себе все то, что она говорила не прекращая с самого утра.
А Илюша на красном свете светофора нашел ее руку и вдруг поднес к губам. А на коленях Дуня держала цветы. Мужчина рядом был такой хороший, что, наверное, она впервые подумала о том, что это не он ей чего-то недодает, а она. Но Дуняша обязательно постарается и все исправит.
Споткнулась идиллия в ресторане. На конференции, где был Илья, присутствовал деловой партнер Лени. По предварительной договоренности этот партнер передал через Илью оригиналы документов. Пока пили чай и обсуждали некоторые рабочие моменты, Дуняша узнала, что еще один из партнеров Лени продает свою долю в общем деле из-за проблем в семье.
– Я ему прямо сказал, нет денег на увеличение уставного капитала – продавай долю, мы найдем другого партнера, – вещал Леня. – Хоть и знаю я Юрку уже пятнадцать лет, но сам понимаешь, дружба дружбой, а бизнес есть бизнес. Если его баба влезла куда ее не просили и эту дуру протащили по всем СМИ, как последнюю идиотку, извини – твои проблемы. Мой бизнес от этого не должен страдать.
– Вот поэтому я считаю, что женщина не должна вмешиваться не в свои дела, – вставила веское слово в общий разговор Львица, лениво помешивая ложечкой элитный цветочный чай. – Женщина должна создавать в первую очередь уют и комфорт, да, милый?
У Дуни внутри все заледенело.
– И что, – аккуратно поинтересовалась она, – все так серьезно у этого Юры?
– Репутацию баба ему подмочила, конечно, пары выгодных контрактов он лишился, теперь денег на увеличение уставника нет.
– А… если подождать? – спросила Дуня.
Чай стоял нетронутый. Руки снова были ледяные. Как вчера.
– Чего подождать?! – удивился Леня.
– Подождать, пока у твоего партнера выправятся немного дела, и уже потом увеличить капитал. Или это настолько срочно, что не терпит? Ведь он же не только партнер, но и друг. Или пятнадцать лет ничего не стоят?
Леня отодвинул от себя тарелку с салатом и посмотрел прямо на Дуню. Его глаза стали вдруг холодными и жесткими. И он совсем перестал быть тем немного ленивым и вальяжным Леней, которого Дуня привыкла видеть.
– Что ты понимаешь в большом бизнесе, девочка? Думаешь, если у тебя есть маленькая фирмочка и Илья за спиной, то ты разбираешься в делах? Решила надавить на совесть?
– Леня, перестань, – резко одернул друга Илья, – считай, что я этого не слышал, – и через выдержанную паузу: – если тебе по-прежнему нужен партнер для увеличения уставного капитала.
Теперь у Дуни были ледяные не только руки, ей казалось, что сам воздух вокруг стал холодным и заморозил ее полностью.
Прощание прошло быстро и неловко. Илья был напряжен, хотя внешне это заметно не было, но Дуня чувствовала.
– Ты не должна была лезть в этот разговор, – сказал он в машине.
– Ты собираешься встать на место выбывшего? – вместо ответа спросила Дуня. – Чтобы завтра вот так же тебя, при первой же твоей неудаче?
– А почему у меня должна быть неудача?
– Неудачи бывают у всех, Илюша. Даже у самых крутых. И когда у человека случается беда, он обращается к друзьям за помощью и поддержкой. И что это за друзья такие, которые…
– Перестань! – он чуть повысил голос. – Дуня, ты где живешь? На какой планете? Какие друзья? Ты думаешь, случись у меня завтра неприятность, мне кто-нибудь поможет? Да конкуренты плясать будут от радости, что я навернулся, и быстро растащат и поделят моих партнеров и клиентов между собой, успев при этом переругаться. А ты влезла, совершенно недопустимо, не в свой разговор и не в свои дела.
Они молчали довольно долго. Цветы остались в ресторане. Дуня думала о том, что, наверное, в его глазах выглядит как раз той самой «девочкой с фирмочкой», о которой говорил Леня. Маленькая девочка учит больших дядь, как надо вести серьезные дела. Смешно. Действительно смешно.
– Отвези меня домой, – услышала свой собственный голос.
Он слегка повернул голову в ее сторону.
– Отвези меня домой, – повторила она чуть тверже.
На лице Ильи не дрогнул ни один мускул, только машина изменила свой маршрут.
В июне темнеет поздно. Самые длинные дни. «Мерседес» притормозил у подъезда. Дуня отчетливо видела через окно машины лавочку, кусты сирени, высаженные кем-то цветы. И яблони. На детскую площадку на смену разошедшейся по домам детворе высыпали компании подростков с музыкой в телефонах и первыми поцелуями. В машине было тихо. Она открыла дверь.
– Дуня…
Обернулась. Илья несколько мгновений пристально на нее смотрел, а потом потянулся и коротко поцеловал в губы:
– Спокойной ночи.
– И тебе.
Дверь за ней захлопнулась мягко. Он уезжал. Она чувствовала себя глупой, наивной и виноватой.
Дуня проводила взглядом машину, а потом вошла в подъезд, поднялась на лифте на свой этаж и немного замешкалась перед дверью, ища в сумочке ключи от квартиры. Лишь выудив их, наконец подняла глаза. И замерла. Дверь была не заперта. Словно ее прикрыли, но забыли захлопнуть. Ужас парализовал, и несколько мгновений Дуня завороженно смотрела на взломанный замок. Потом кто-то вызвал лифт, послышался скрипящий звук перемещавшейся по тросам кабины, и это привело в чувство. Она медленно попятилась от двери к лифтам. Заняты были оба. Тогда Дуня бросилась вниз по лестнице и, лишь оказавшись вновь на улице, остановилась, чтобы отдышаться. Очень трудно оказалось просто дышать. Не надо было отличаться особой сообразительностью, чтобы понять, что случившееся – следствие вчерашнего. Пусть телефон выброшен, пусть сим-карта зарегистрирована на организацию, которая прекратила свое существование. Пусть. «Несмешные люди» всегда сумеют найти то место, откуда был сделан звонок. А вот об этом вчера никто не подумал. Она поняла свой промах слишком поздно и весь день повторяла как мантру, что есть на свете чудеса. Но, видимо, не в ее жизни. И что теперь делать? Что?
Дуня отошла от подъезда на некоторое расстояние, чтобы увидеть окна квартиры. Света в них не было. Квартира пуста? Или кто-то ее ожидает там, в темноте? Как сказал сегодня Леня: девочка с фирмочкой. Все верно. Маленькая глупая девочка. Хотелось в окрестности Пензы, к маме, под одеяло, и чтобы никто не нашел. Куда же ей теперь идти? До мамы далеко.
Дуня вынула из сумки телефон и стала смотреть на экран. Кому звонить? К кому бежать? К Илюше? И как объяснить ему, что связалась с Благородовым после того, как он ясно дал понять, что этого делать нельзя? И как такие вещи повлияют на его бизнес и контракты? Она потопит не только себя, но и его.
В голове продолжали стучать слова Лени: «Его баба влезла куда ее не просили, и эту дуру протащили по всем СМИ, как последнюю идиотку». Это про нее… про нее…
Ване? Ване можно. Она даже набрала его номер, даже услышала два гудка. А потом сбросила. Нет. Ване нельзя. У Вани ресницы. И он целуется с искрами. И… это как измена Илье. Ване нельзя.
Тихому?…
А Тихий ей не друг. Тихий – клиент.
Она снова нашла номер Ильи. И замерла, не решаясь нажать на вызов. Он не должен знать, во что она впуталась, не должен…
В это время телефон зазвонил, высветив: «Иван». Так же, как перед этим Дуня не могла нажать на вызов Илье, так и теперь она не решалась принять входящий от Тобольцева. Но в сумерках, когда улицы были почти пустынными, дневные звуки постепенно утихали, а большинство людей давно сидело по домам, звонок казался очень громким. Оглушающим. И она все же нажала на соединение.
– У меня пропущенный от тебя. Привет. Что-то случилось?
Случилось. Мне страшно. Я не знаю, что делать. Придумай что-нибудь. Пожалуйста, придумай!!!
Она молчала. Где-то совсем близко были слезы, Дуне казалось, что если она сейчас откроет рот, то просто разрыдается. И она молчала.
– ДУНЯ?!
– Привет, – это все, что удалось из себя выдавить. Только чтобы он не бросил трубку. Только бы не бросил. Потому что тогда она снова останется одна.
– Почему шепотом?!
Надо ему ответить. Надо постараться.
– Ты где?!
– Я… я… у подъезда.
– Тогда почему шепотом?
– Я поднялась… а там… квартира открыта. Что мне делать?
– Что значит – открыта? Ты забыла закрыть утром?
В его голосе послышались требовательные нотки, и это позволило Дуне ответить. Наконец-то хоть что-то связно объяснить.
– Нет-нет, конечно, я все закрыла. Просто дверь взломал… кто-то.
На том конце возникла небольшая пауза. А потом Иван стал спрашивать:
– Люди рядом есть? У подъезда, на детской площадке, недалеко?
И становилось легче. Не так страшно. Дуня посмотрела через дорогу.
– Подростки. Есть. Тусуются с музыкой на детской площадке.
– Тогда сиди на месте. Никуда не уходи. Если что – сразу звони мне. Я скоро буду.
– Хорошо.
Он отключился. Она стала ждать. Села на лавочку, ведь он же сказал «сиди». Дуня умеет быть послушной. Умеет. Только бы приехал побыстрее…
* * *
После Дуниного звонка его отпустило. Потому что напряжение, ожидание чего-то нехорошего к вечеру сгустилось тяжелой грозовой тучей. Да, утром он разозлился из-за этого дурацкого платья. Но платье забылось быстро. А напряжение только нарастало. Пока Иван занимался текущими делами, оно тупым древком давило между лопаток. «Что-то должно случиться», – от этой мысли невозможно было отрешиться. И хотя она казалась не совсем рациональной, телефон от себя Тобольцев дальше вытянутой руки не отпускал. А к концу дня стал дергаться на любой звонок. Пока не зазвучали тревожные струнные увертюры к «Царской невесте». Зазвучали и тут же умолкли. Аппарат Иван едва не уронил.
Зато потом в руках держал крепко. Только телефон и портмоне – и бегом: лестница, двести метров до метро, и народу, как назло, много. Куда вы все, уже вечер! Электропоезд показал алые огни, когда Тобольцев влетел на платформу. До следующего – четыре минуты. Много. Смартфон в ладони бесстрастно отсчитывал секунды, то и дело норовя экономно погасить экран, но Иван каждый раз резким движением большого пальца пресекал. Две минуты прошло. Как она там?
Первая мысль после звонка – облегчение. Квартира. Всего лишь взломана квартира. Оказывается, он подсознательно думал о худшем. Оказывается, весь день был на низком старте. Чтобы теперь…
Ревом, железным грохотом и потоком теплого воздуха пришло оповещение, что четыре минуты истекли. А потом время стало измеряться толчками чужих плеч, открытием и закрытием дверей, потом – бегом вверх по эскалатору, по улицам, мимо затеплившихся окон кафе и спешащих по домам людей. И вот – знакомый двор, яблони, скамейка. Она.
Дуня сидела на скамье в позе, очень похожей на ту, в которой Иван застал ее вчера на кухне: поджав ноги под лавочку и обхватив себя руками. В начавших спускаться сумерках не угадывался точно цвет нарядного платья, зато матово поблескивали заколка в затейливой прическе и сложнопереплетенные ремешки на босоножках. Все это Иван заметил еще на подходе.
А когда она подняла взгляд, услышав быстрые мужские шаги, в ответ поднял ее за плечи со скамейки. Сканировал взглядом, а хотелось еще и ощупать для надежности. Плевать, что выглядит идиотом. Или параноиком.
Все было на месте, полный комплект. Только лицо черно-белое. Бездонно темные глаза и белое лицо. Или ему кажется в этом неверном свете? А вот плечи каменные и холодные – это не кажется, это под пальцами.
– Ты заходила внутрь?
Черно-белая застывшая маска страха качнулась вправо-влево в жесте отрицания.
– Полицию вызвала?
– Нет, – чужим хриплым голосом. Прокашлялась. – Надо?
– Разумеется! – громче, чем необходимо. Чтобы вывести ее из этого оцепенения.
В темных глазах мелькнул проблеск мысли. Она опустила взгляд на телефон, зажатый в ладони. Смотрела долго, словно никак не могла понять, что это такое и зачем оно ей.
– Ноль два?
Неужели она в таком состоянии просидела здесь все то время, пока Тобольцев к ней ехал?!
– Сто двенадцать. Я сам вызову.
Кажется, во время его звонка и разговора Дуня не шевельнулась ни разу. Стояла так рядом, в своем вечернем платье и блестящих босоножках, с тщательно уложенной прической из темных локонов, и не шевелилась. Как кукла. Кукла наследника Тутти, блин!
– Сказали, скоро будут, – Иван сунул телефон в карман. – Дуня, ты меня слышишь? ДУНЯ! Ты? Меня? Слышишь?!
Она словно через силу кивнула, глядя куда-то в пространство прямо перед собой. Губы шевельнулись, но она ничего не сказала. И вдруг качнулась на этих своих тонких каблучках.
– Так, иди сюда, – он почти силком потянул ее обратно к скамейке, посадил, уселся рядом и обнял за плечи. И почему-то вдруг отметил, что она его не оттолкнула. Ни сейчас, ни вчера, когда он растирал ей ладони, ни когда… поцеловал. Принимала его прикосновения. Словно ждала их.
Так. Не об этом сейчас.
– Слушай… – наклонился к уху, отвел тугой ароматный локон. – Это наверняка… очень вероятно, что это связано… со вчерашними событиями. Я так думаю. Не бойся. Мы обязательно что-нибудь придумаем и выкрутимся. И все будет в порядке. С тобой все будет в порядке. Точно тебе говорю.
Дуня снова кивнула, на этот раз уверенней. А потом даже ответила, хотя он и не ждал:
– Думаешь, автостопщикам стоит верить?
Сейчас он был рад этому дурацкому обращению. Значит, черно-белая маска отступила.
– Нет, этим верить нельзя, – произнес как мог беспечнее. – Эти врут по любому поводу. А вот Дон Кихоту верить надо. Я же твой Дон Кихот, помнишь?
Неосознанно сжал чуть крепче пальцы. С удовольствием отметил, что плечо под ними стало не таким напряженным. И гораздо более теплым.
– Помню, – у нее и голос уже почти совсем нормальный, живой. Ее. Дунин. – Нам, Дульсинеям, не так часто попадаются на дорогах рыцари. А уж чтобы благородные выходили из леса…
Не поверил глазам, когда увидел, как дрогнули уголки ее губ в слабом подобии улыбки. И рассмеялся от облегчения сам.
– Да-да. Из лесу выходят не только благородные разбойники, но и благородные идальго. Правда, росинанты у меня теперь другие. Нравятся?
Вытянул перед собой левую ногу, демонстрируя зеленую кроссовку. На правой ноге, что удивительно, была тоже кроссовка. Правда, другого цвета и марки, поэтому правую ногу Иван поспешно спрятал под скамейку.
Дуня внимательно разглядывала замшевое изделие с узнаваемым логотипом сбоку.
– А ты… уверен, что они породистые? Хотя… до чего только наука не доведет. И вот так вместо пегих подкинет зеленые.
И снова Тобольцев рассмеялся, но тут его немного наигранное веселье остановила въехавшая во двор бело-синяя машина.
Когда они встали навстречу выгрузившимся из уазика полицейским, Иван искоса взглянул на ее лицо. Пришла в себя. Умница. Сильная девочка.
Она и потом все время держалась молодцом. Когда они объяснялись с блюстителями порядка: сначала Иван, но когда обнаружилось, что владелец квартиры, которую взломали, не он, в дело пришлось вступить Дуне. Она держалась и в самом деле здорово – спокойно и без намека на истерику или слезы ответила на все вопросы, объяснила, что случилось. Сначала на улице, потом поднялись в квартиру. Туда первыми зашли полицейские, и лишь после команды «чисто» через порог переступили Иван с Евдокией.
В квартире Дуня тоже показала себя отлично, хотя ощутимо вздрогнула, когда увидела на полу гостиной разбитую камеру. Сразу после этого они обнаружили полный хаос на балконе: все сметено на пол – со стола, с подоконника. Компьютер внутренностями наружу, сиротливо торчит шлейф для харда. Дуня едва слышно вздохнула и вдруг взяла Ваню за руку и сжала. Он в ответ крепко обхватил ее ладонь. Держись, Дульсинея, держись. Это всего лишь железки. Их можно купить новые.
– Проверьте, что пропало.
Дуня высвободила руку и прошла в спальню. Потом вернулась, как-то неуверенно прошла вдоль полок.
– Все на месте – деньги, украшения.
Иван нахмурился. Ну, собственно, этого следовало ожидать. Только полицейским все нюансы были неизвестны, и расспросы продолжились.
– Чем вы занимаетесь?
– Я дизайнер, – Дуня неловко присела на краешек дивана. – У меня собственное агентство.
– Заказы? Контракты? – продолжал деловито допытываться полицейский в чине капитана, что-то попутно отмечая в блокноте.
– Да, – послушно ответила Евдокия. – Заказы. Контракты.
– Выгодные?
– Выгодные? – переспросила она, а потом поверх плеча капитана посмотрела прямо Тобольцеву в глаза. Иван едва заметно кивнул. Они мгновенно поняли друг друга. Что о вчерашних событиях рассказывать нельзя. – Сейчас – да. Очень.
– Насколько выгодные? – вопросы следовали быстро.
– Интерьеры… богатым людям.
– Понятно. А конкуренты есть?
Дуня едва смогла сдержать вздох облегчения. И снова переглянулась с Иваном. Он снова едва заметно кивнул.
– Конечно, есть. Хорошие контракты всегда желанны.
Стукнула входная дверь, и Дуня неосознанно вздрогнула. Но это оказался всего лишь вызванный из отделения криминалист.
* * *
Все было как в полусне. Ее квартира, куча чужих людей, все ходят, что-то смотрят, задают вопросы, записывают. И не верится, что это с ней. Приехал криминалист. Дуне казалось, что в ее квартире снимают кино. Не хватает только камеры и режиссера в кепке. Почему она решила, что у режиссера должна быть кепка, Дуня не знала. Сидела тихо на диване в гостиной и смотрела, как проверяют наличие в комнате отпечатков пальцев. И на разбитый фотоаппарат в середине комнаты смотрела. Как же ей теперь здесь жить? Здесь, где все пропахло чужими людьми, где чужие ноги топчут ее ковер и чужие голоса заполняют крошечное пространство?
– С кем именно вы заключали контракты?
Дуня перевела взгляд с ковра и ног на следователя. Какой… не очень удобный вопрос. Там дочка политика, там объект Ильи…
– Я подготовлю для вас полный список действующих контрактов, только, знаете… это в некотором роде конфиденциальная информация. В том плане, что есть серьезные заказчики, которых не надо впутывать в это дело. Не надо причинять им неудобства. Я вас очень прошу. Тем более что ничего не испорчено, кроме компьютера и фотоаппарата.
– На компьютере были наработки по проектам?
– Да, были. Но… это не очень важное. Если я что-то делаю дома, то, как правило, копирую потом файлы на флешку. Всегда есть дубль. Речь не идет о промышленном шпионаже. В моем случае это глупо.
– Это уж вы нам позвольте решать, что глупо, а что нет, – строго сказал следователь, потом, немного подумав, спросил: – Может, вас просто хотели напугать?
Хотели! Еще как хотели! А вслух сказала:
– Тогда напугали.
Было решено не везти Дуню в отделение в такое время. Она пообещала приехать сама утром и подписать все, что необходимо.
Наконец полицейские уехали. Квартира казалась пустой, растерзанной, с оставшимися в ней отпечатками чужих ног и рук, среди которых были руки и ноги того человека, который без спроса открыл дверь, трогал Дунины вещи, залез в ее компьютер, а потом сломал то, что посчитал нужным. В том числе и дверь.
Дуня лишь тогда это поняла, когда надо было ее закрыть. За спиной стоял Тобольцев.
– Здесь только защелка, – сказала она, не оборачиваясь.
– Работает?
Дуняша кивнула головой и повернула защелку. Вот и вся ее защита на сегодняшнюю ночь. И она не имеет права задерживать того, кто сейчас за спиной. И хочется оттянуть момент прощания. Ведь, когда Тобольцев уйдет, придется остаться один на один с квартирой, и разбитой камерой, и беспорядком на балконе. А возвращаться туда не хотелось.
Дуня повернулась и, не глядя на него, тихо попросила:
– Ты… немного посидишь еще?
– Я вообще никуда не уйду сегодня. Тебе нельзя оставаться здесь одной.
Она кивнула головой, привалившись спиной к двери. От облегчения. И от того, что ноги совсем перестали держать, и пора уже было снять босоножки, а перед полицейскими совсем неудобно было сидеть с босыми ногами. Да и в тапочках тоже.
– Спасибо.
Он, наверное, понял, что ей надо все-таки самую капельку побыть одной. Не стал смотреть на сражение Дуни с обувными застежками – оставил. Пошел в ту самую гостиную. Ему страшно не было. Как хорошо, когда кому-то рядом не страшно. Она услышала, как Иван что-то бормочет про себя, улыбнулась. Камера. Он же фотограф. Зря разбили камеру, там же ничего на ней нет. И карту памяти зря унесли. Она пустая. Дуня накануне вставила новую.
В ванной все было нетронуто, полотенца аккуратно висели, бутылочки расставлены именно так, как их расставила она. Приятно пахло мылом. Дуня вымыла руки и отправилась в кухню. Она вытащила с полки недопитый накануне коньяк как раз в тот момент, когда к ней присоединился Тобольцев с остатками камеры в руках.
– Будешь? – спросила, ставя бутылку на стол.
– Буду.
Дуня достала два вчерашних пузатых бокала. Иван аккуратно положил свою ношу на стол, а потом наполнил бокалы. Дуняша взяла свой и выпила залпом. Коньяк моментально обжег горло, словно опалил огнем. Она поставила пустой бокал и сказала:
– Еще.
Он налил, а потом поинтересовался:
– Лимон еще остался, или Рося весь сожрал? Может, хотя бы шоколадка?
– Шоколадка была на дверце холодильника, – второй бокал Дуня пила медленно, маленькими глотками.
Потихоньку приходило расслабление. Или опьянение, ведь ужина так и не случилось. Впрочем, не суть важно. Главное, напряжение отступало. Дуня села на стул и смотрела, как Тобольцев направился к холодильнику. Его бокал стоял почти нетронутый, сам Иван изучал содержимое холодильника, и это почему-то выглядело очень привычно. Квартира словно поделилась на две части: гостиная и балкон – страшное, а кухня – надежное и уютное.
– Нам надо подумать над показаниями, – произнесла Дуняша, – ведь сняли отпечатки, а вчера здесь наследили и Тихий, и Ракитянский. Если спросят, что они делали, как думаешь, можно сказать про ресторан? Ведь вы все были на презентации, вы связаны так или иначе с «Тином», и мы могли решать какие-то… вопросы…
– Можно, конечно, – он наконец закрыл холодильник и принялся разламывать шоколадку на куски. Блюдце сам нашел.
Хозяйственный. – Скажи, что у нас было совещание. Рабочее. И закусывай! Хотя бы шоколадкой.
Дуня взяла маленький кусочек. Она хотела что-то еще сказать, что-то умное, но две порции коньяка на голодный желудок дали о себе знать – мысль ускользнула. Зато пришло ощущение голода.
– Там в холодильнике где-то еще колбаса была. Я с обеда ничего не ела. Чайник поставить? Могу бутерброды сделать.
Она встала из-за стола и остановилась посреди кухни, не зная, куда отправиться в первую очередь: к холодильнику или к чайнику.
– Колбаса с коньяком – это моветон. Ешь шоколад, это эндорфины. Тебе сейчас – самое оно. И перестань суетиться, в конце концов! Бутерброды я и сам сделаю, если пластырь в этом доме еще есть.
Он прямо по-свойски смотрелся на кухне. На ее, между прочим, кухне! Вот только дай этим Дон Кихотам волю…
– Господи, автостопщик, я же не на приеме, я – дома! А дома можно и с колбасой. Ты никогда не пробовал?
– Так и быть, сделаю тебе бутерброд. Ты выпьешь коньяк, – он вылил остатки из бутылки ей в стакан. – А я сделаю тебе бутерброд. С колбасой.
– Пластыря нет, имей в виду! – предупредила Дуня и еле подавила смешок. Ей почему-то стало вдруг весело.
Ну ведь и правда смешно – дожить до таких лет и не знать, как вкусно пить коньяк с бутербродом.
– Буду осторожен, – пообещал главный по кухне.
На свое место Дуня так и не вернулась, осталась стоять рядом и смотреть, как он отрезает кусок хлеба, потом ищет в холодильнике колбасу, потом режет ее, кладет на хлеб и буквально вкладывает в ее руку. Интересно, какой бы из него получился повар? Ну, вдруг с фотографом не получилось бы? Повар-автостопщик… а что? Звучит вполне… необычно. Повар-автостопщик-который-классно-целуется. Голова приятно кружилась. Жизнь налаживалась. Дуня слегка оперлась сзади о столешницу и с удовольствием откусила бутерброд. А потом сделала маленький глоток из бокала. Это было божественно, настолько, что она на мгновение даже закрыла от удовольствия глаза.
– Я тут подумала, – сказала Дуня чуть позже, откусив еще от бутерброда, запив его коньяком и слегка размахивая колбасой с хлебом в одной руке и бокалом в другой, – что ты вполне мог бы стать поваром-автостопщиком. Ты отлично делаешь бутерброды под коньяк. Очень вкусно! Попробуй.
* * *
Она была пьяна. Или выпила лишнего. Нет, надо называть вещи своими именами. Три раза по сто коньяка в этой ситуации для Дуни лишними не стали. Но на голодный желудок, на стресс, страх, адреналин легли основательно. И сейчас у нее совершенно пьяные глаза. Веселые и немножко шальные. И румянец на час назад белых щеках играет, и надкушенный бутерброд в руке движется по замысловатой траектории, и опасно накренился бокал, когда царица учит Тобольцева правильно пить коньяк.
Коньяк вообще наполняет всю кухню – ароматом. И цвет Дуниных глаз сейчас абсолютно такой же, как жидкость в бокале, – теплый, манящий. И губы наверняка со вкусом коньяка. Она вся сама – сплошное коньячное искушение, с которым невозможно бороться.
– Очень вкусно. Попробуй.
Вкусно, нет сомнений. И попробует. Сейчас. Обязательно.
Остаток бутерброда лег на столешницу в сторону. Их пальцы переплелись ненадолго на снифтере. Но потом и бокал отправился к стене. Иван придвинулся совсем вплотную. Уходить ей было некуда. Вместо этого Дуня подняла лицо.
Ее глаза пьянили сильнее хмельного из винограда. Губы блестели, пахли, звали.
Не заработала дрель за стеной. Не появилась во дворе черная «эскалада». Никто не пришел их спасти. И они пропали. Упали друг в друга и тут же потонули.
На какой-то из секунд долгого безумного поцелуя Иван поднял и усадил Дуню на столешницу. Она, прервавшись, что-то одобрительно выдохнула и тут же обхватила его ногами за бедра. Градус происходящего между ними взвинтился сразу на тысячу. Потом он взлетел на две – когда ее руки скользнули под футболку. В голове и так пульсировало и гудело, а уж после этого… Какие же у нее горячие руки. Пальцы скользили: живот, спина, грудь, везде, куда могли добраться. Такие горячие. Настолько жаркие, что на коже наверняка остаются следы. Знаки ее прикосновений. Словно выжигает тавро. Его принадлежность ей.
Он прищемил палец, вытаскивая из прически заколку. Отпустил на волю водопад локонов и не смог удержаться – потянул назад, оставляя ненадолго губы. Потому что теперь поцелуев ждали остро натянутая шея и тонкие ключицы. И потрогать, погладить, сжать то полновесное, женское, что на ощупь оказалось еще лучше, чем ему представлялось. Она позволяла ему все. Хрипло дышала и позволяла. Словно ждала и желала его прикосновений. Всех. Самых разных.
Взлетела к талии гладкая ткань платья. Бедро оказалось еще более гладким. И горячим – как и пальцы. Его ладонь медленно двинулась вверх по бедру. Ее запрокинутая голова медленно поднялась. Они снова оказались лицом к лицу. Глаза в глаза. Губы – почти к губам. Дыхание давно стало общим. Коньячным.
Ваня едва заметно качнулся вперед, трогая губами губы. Точно так же там внизу его пальцы тронули тонкое кружево.
Она шумно втянула в себя воздух. Он нагло втянул в себя ее язык. И снова утянул их обоих в поцелуй – влажный и откровенный. Ее рот был такой же, как то место, где оказались его пальцы, преодолевшие кружевную преграду. Там было ровно так же гладко, сладко и нежно. Ее бедра слегка двинулись, давая больше места его руке. И после этого все стало по-настоящему необратимым.
Дуня смотрела ему в лицо. Смотрела все то время, пока он, опустив взгляд вниз, сражался с ремнем. Неловко и торопясь расстегивал молнию на джинсах, приспускал белье. Она всего этого не видела. Только его лицо – ресницы, щетина, вспухшие губы. Один раз прикрыла глаза – когда он отвел в сторону кружево и подтянул ее бедра ближе к краю столешницы. А вот когда вошел – тогда упала лицом ему в изгиб плеча. Туда, где плечо переходило в шею. В то самое место, которое специально создано для того, чтобы она туда прижималась губами и дышала им. В те самые первые секунды, когда даже как сделать вдох, забылось.
Иван полагал себя неплохим любовником. Мог, если старался. Сейчас он не старался. По одной простой причине – в этом не было необходимости. Не надо было прислушиваться, присматриваться, гадать, что нравится, а что нет. Все происходило само собой. Словно они оттолкнулись и покатились с высокой горки. И от них теперь ничего не зависело. И вниз они доедут только вместе. Только вдвоем.
Удовольствие стало общим. Нет, оно было таким с самого начала. Одно на двоих – дыхание, сердцебиение, каждый поцелуй, каждая ласка. Все пополам, всего поровну. И сейчас он просто стремительно и яростно рвался к собственному финалу. К их общему финалу. Потому что она – с ним, рядом, будет тут же, только вместе.
Освобождение, казалось, было так недалеко, но с каждым движением не приближалось. Словно горизонт.
Мокрая спина. Каменное все, что ниже пояса. Дунина крупная, все усиливающаяся дрожь. Она дышит громко, почти всхлипами, ее губы впечатались в его ключицу, а пальцы – в плечи.
Совсем вразмах, мощно, часто, глубоко. И горизонт вдруг приближается стремительно и закрывает собой все. И они оба улетают за него, падают в горячее пульсирующее облако взаимного наслаждения.
Потом долго, бесконечно долго не шевелятся. Молчат. Она крепко прижимается к нему, будто боится, что все исчезнет, если отпустит. Он едва держится на ногах после пережитого, но знает точно, что устоять должен.
В жизни Тобольцева было немало достижений, которыми он гордился. Фотографии, поступки, слова. То, что он устоял на ногах сейчас – когда больше всего хотелось улечься тут же, на пол, между стулом и столом, – попало в этот ряд. Ноги не держали, но она, Дунечка, держалась за него, и он не двигался с места. И прижимал тоже крепко. Вдвоем было проще. Эта крепкая близость после – такая же нужная, как то, что было до. А может, и более нужная. Важная.
Дуня шевельнулась. И сразу стало ясно, что пряжка ремня впилась ей в бедро. Что его джинсы держатся на честном слове и на рельефе мышц ниже спины. И что между ним и Дуней по-прежнему жарко. А еще влажно. И липко.
– Слушай… Надо как-то сменить диспозицию… Может быть, дойдем до кровати?
Она согласно кивнула, все так же прижимаясь щекой к его плечу.
– Давай только в ванную по дороге завернем.
И они туда зашли. Там, на полу, оставили свою одежду и сомнения – если где-то и у кого-то они были. Смыли с себя все, включая смятение и неловкость. И, может быть, – стыдливость, но не у него точно. Впрочем, судя по тому, что ему шептала и что с ним творила Дульсинея, ее скромность куда-то испарилась. Или смылась ароматным гелем.
* * *
Дуня совсем не помнила, как оказалась стоящей на полу. И как добралась до ванной – тоже. Она шла сама? Он ее вел? Перед глазами карусель, карусель, карусель… вокруг яркие пятна, как разноцветные солнечные зайчики. Только когда за его спиной захлопнулась дверь – огляделась. И покачнулась. И он поймал. И перед глазами – губы…
– Ты целуешься с искрами, ты знаешь?
Она не дала Ване времени на ответ, потянулась сама, требуя искр, настойчиво, жадно, сбивая дыхание. Он бы, наверное, не удержался, но сзади была дверь, и оба просто впечатались в нее. Дуня никак не могла оторваться от вкусных губ. Солнечные зайчики плясали даже перед закрытыми веками, и было очень хорошо… упоительно хорошо… но вдруг закончилось легким шлепком по мягкому месту.
– А с царицами так нельзя, – нравоучительно заявила она, слегка отстранившись.
Иван в ответ взял Дуню за плечи и решительно развернул в сторону ванны, видимо, намекая, что ей туда. Дуняша некоторое время неподвижно стояла, пытаясь сообразить, как же туда в платье, пока не увидела свое платье лежащим на полу у ног. Вместе с бюстгальтером. Платье-самораздевайка и бюстгальтер-самоснимайка. Чудеса!
– Ну, хорошо, – пробормотала, глядя на бортик ванны, – еще бы молочный берег переступить.
Переступила. И даже очень уверенно, а вот потом, когда его руки отпустили, Дуня почувствовала себя стоящей посреди палубы корабля во время легкой качки. Прямо по курсу! Тихо хихикнула. Прямо по курсу, как раз напротив глаз, была маленькая полочка с гелями для душа. Она взяла один флакончик, ландышевый, и стала сосредоточенно откручивать крышку. Вот, кстати, поторопился автостопщик выходить из леса. Надо было в конце мая, когда ла-а-андыши. И тогда он смог бы подарить ей букет! А то вышел без цветов и напугал. Гель никак не открывался, совсем непослушный. Дуняша сосредоточенно вертела его в руках, хмурилась и негодовала, пока не выдала очевидное, повернувшись к Ване:
– Никак.
Он стоял рядом, без футболки и вообще… без всего. Дуня открыла рот и снова закрыла, завороженная переплетением вытатуированных темных линий на его руке. Она так давно хотела их потрогать. Почему не сделала этого до сих пор? Рука медленно поднялась и заскользила от шеи вниз – по плечу, до локтя, взгляд следовал за рукой, остановился на груди. Ее тоже захотелось потрогать…
Дальше все как-то спуталось, гель куда-то исчез, вернее, ее им мыли. Это точно. Она, наверное, тоже мыла, потому что видела свои ладони на его коже, и капельки воды, и как они вместе с мыльными ручейками стекали вниз по темной вязи на мужском плече, и дурманяще пахло ландышами. Будто в майском лесу. Снова захотелось целоваться, но Ваня увернулся и выключил воду. Стало тихо.
То, что он отказался от поцелуя, – задело, поэтому, пока Дуню заворачивали в мягкое махровое полотенце, она обиженно спросила:
– Я тебе не нравлюсь?
– Нравишься. Очень.
– Ты мне тоже. У тебя необыкновенно красивые ресницы.
Он вдруг перестал ее укутывать и замер, а потом медленно спросил:
– Только ресницы?
– Попа тоже ничего. На ощупь, – с умным видом покивала головой Дуняша. – Еще руки. Я все представляю, как ты на пианино играешь. Наверное, это красиво. Покажешь однажды?
Он что-то непонятное пробормотал в ответ, а она вдруг вспомнила его пальцы вчера на клавиатуре, мысль зацепилась за картинку, память повела дальше, и закончилась череда воспоминаний разгромом на балконе. Дуня не хотела на балкон. Там опасно и страшно.
– Я не хочу на балкон, – прошептала. – Ваня, я не хочу на балкон.
* * *
Не все можно смыть гелем. Это Иван понял, когда после всех гигиенических процедур она сказала вдруг про балкон. В голосе снова скользнул тенью страх перед случившимся так недавно. Нельзя давать ему ни малейшего шанса.
– Какой балкон? Дуня, ты льстишь моей фантазии. Дальше спальни она не простирается.
Подхватил девушку вместе с полотенцем. И до спальни донес на руках. Второе дыхание открылось. В неожиданном месте.
Кровать оказалась царской. Широкий упругий матрас, удобная спинка, гладкий сатин простыней. Они сполна воспользовались всем этим богатством. Каждый квадратный сантиметр сатина, каждый изгиб спинки. Подушки, одеяло – то мешались под ногами и руками, то шли в ход. То Дуня сверху с задыхающимся: «Я царица или нет?!» Иван какое-то время позволял ей и наслаждался царской властью и лаской. А потом – переворот, она под ним. «Кончилась ваша власть!» И теперь настал ее черед подчиниться ему – доверчиво, покорно, страстно.
Во второй раз ему хватило сил в самом начале замереть. Прислушаться. К дыханию, к дрожи тела, ко всему. Чтобы совсем точно, чтобы сто двадцать процентов. Чтобы не только сердцем, но и глазами, ушами, пальцами знать и чувствовать, что ей хорошо.
Дуня выгнулась под ним, вжалась сильнее, двинула бедрами. И звонко шлепнула ступней по ягодице.
– Пришпорь колесницу… царь!
За такую дерзость она была укушена. Потом зализана. Потом зацелована. «Царь» превратился в Ваню.
Под каждый выпад. На вдох и на выдох. Ваня. Ванечка. Ваня. Ванечка. Ваня-Ванечка-Ваня-Ванечка-Ваня-Ванечка-ваняванечка-а-а-а…
После долгого голода нельзя давать человеку много еды – так Ивану рассказывали во время одной из поездок в Африку. Но сейчас он был готов наплевать на это правило. Ваня просто не мог остановиться. Не мог насытиться ею. Мало было. И двух раз мало. И трех бы. И…
Только вот Дуня уснула. Спустя секунд десять после того, как освободил ее от своей тяжести, доверчиво устроила голову на его плече, пробормотала сквозь зевок: «Ты все-таки настоящий половец. Вот одеяло куда выкинул?» И тут же, не дождавшись ответа, умиротворенно засопела.
Что ему оставалось делать? Обнял крепче и прошептал во влажный, пахнущий цветочным гелем для душа висок:
– Одеяло убежало, улетела простыня. И подушки, как лягушки, ускакали все от нас… – Дуня сонно вздохнула. Он коснулся губами мягкой кожи. – Спи, царица моя. Спи, моя Дунечка.