Глава 13

Тринадцатое ЕГО правило: «Нарушил правила – плати».

Дуню разбудили поцелуи. Она еще некоторое время лежала в теплом сладком облаке утренней дремы, наслаждаясь, и лишь через несколько мгновений, когда сознание немного прояснилось, открыла глаза. Увидела потолок и люстру собственной спальни. Сон исчез. А поцелуи не исчезли. Они спустились по шее вниз, переселились на плечо и двинулись дальше. Легкие, порхающие, как бабочки.

Дуня повернула голову. Голова ответила ощутимым колокольным звоном. Поцелуи продолжались… Мысли никак не собирались вместе. Зато руки работали отлично и машинально-ласкающим прикосновением наткнулись на тело. Медленно поворачивая голову в нужном направлении, Дуня увидела темноволосую макушку и мужское плечо с вытатуированной вязью темных же, почти черных линий.

Тобольцев…

Тобольцев?

Тобольцев!!! В ее спальне! В ее кровати! Голый!

Разум включился быстро, и Дуня, наплевав на ломоту в висках при каждом шевелении, попыталась скинуть с себя Ивана, который, уловив ее движения, остановился и приподнял голову. Воспользовавшись этим, она подхватила конец одеяла и потянула его на себя, а потом, укутавшись по самую шею, села и поджала под себя ноги. Происходившее казалось совершенно нереальным.

– Дуня?! – в Ванином вопросе было столько недоумения, словно она сделала что-то не то, словно проснуться вместе в одной постели – само собой разумеющееся, словно накануне они…

Дуняша сидела не шелохнувшись и широко раскрытыми глазами смотрела на Тобольцева. События минувшего дня стали потихоньку возвращаться. Обрывками, отдельными картинками: офис, встреча с Илюшей, ссора, квартира, Иван, полиция, коньяк…

Этого не может быть? Или может? Может, еще как может… память услужливо отщелкивала в голове кадры. Она ночью занималась любовью с Тобольцевым. Она изменила Илье.

Иван потянул за край одеяла, но Дуня вцепилась в ткань намертво, продолжая неподвижно сидеть. Попытки отнять одеяло и оставить ее голой продолжались. В голове наконец появилась мысль: «Надо одеться». Дуня окинула взглядом комнату – ничего подходящего поблизости не нашлось. Только большое банное полотенце валялось на полу с ее стороны кровати. Дуняша отпустила одеяло, схватила полотенце и, быстро им обернувшись, вскочила на ноги, а потом выбежала из спальни. Спину жег взгляд Тобольцева.

Запершись в ванной, Дуня привалилась к двери и медленно сползла вниз. Так и сидела на полу, тупо глядя на разбросанную вокруг одежду. Она занималась с ним любовью…

«И была весьма смела», – подпевал внутренний голос.

При воспоминании о себе нетрезвой становилось еще хуже.

– ДУНЯ?!

Барабанный стук в дверь. Как перед казнью. Раньше казни как раз свершались точно под такое же акустическое сопровождение. Она не шевелилась. Стук отдавался в голове болью, и Дуня плыла куда-то под этот стук и боль, как в тумане, понимая, что потерпела кораблекрушение, и чувствуя себя маленькой щепкой, которую подхватили волны и уносят далеко-далеко. И можно еще добраться до берега, наверное. Только корабль пошел ко дну.

Стук стал сильнее, он уже походил не на барабанную дробь, а на попытку высадить дверь. Взгляд уперся в мужские джинсы. И собственные брошенные трусы. На белье Дуня смотреть не могла. Оно и платье являлись прямым укором тому, чему не было оправдания. Сколько она вчера наболтала всего? Точно не помнит. Но помнит, что болтала много… Боже…

Только увидев рядом с ногой трусы Тобольцева, Дуняша поняла, что вся его одежда в ванной и пересидеть здесь не удастся, хотя бы потому, что Ивану не в чем уйти из квартиры.

Пришлось подняться и собрать вещи, а потом все же отпереть дверь и просунуть руку с одеждой сквозь узкую щель.

– Ты ничего не забыла? – послышалось с той стороны деревянной панели. Джинсы, футболку и трусы из ее рук забрали.

Дуня не понимала, что говорить, как себя вести, что делать. Ей было стыдно, ужасно стыдно, и дверь захлопнуть перед носом Вани она тоже не могла. В конце концов, он… ничего не делал против ее воли. К щекам прилила кровь, и стало жарко.

Они так и стояли с разных сторон едва приоткрытой двери. И, наверное, оба ощущали нелепость ситуации и последующего диалога.

– Открой.

– Не могу. Я… я не одета.

Конечно, его это не остановило. Стеснительность слишком запоздала.

– Плевать, я тоже, – Иван медленно потянул дверь на себя, – открой.

Дуня отступила назад, Тобольцев вошел внутрь. Никак не получалось сфокусировать свой взгляд, она просто настороженно пятилась до тех пор, пока не уткнулась спиной в раковину. Ваня казался одним большим расплывчатым пятном. Сердце бешено стучало где-то у горла. Когда площади для маневров не осталось, Дуня невидящими глазами стала оглядываться по сторонам и остановилась на ванне, тоже расплывчатой.

– Мне туда… надо, – внутри рождался неконтролируемый страх, и в голосе появились просящие нотки, – позволь мне просто принять душ. И я выйду. И… мы… поговорим.

– Поговорим? – спросило большое пятно голосом Тобольцева. – Отлично. То, что нужно. Я пойду, сделаю… бутерброд.

Он был пугающе спокойным. Дуня не знала такого Ивана. И не представляла, как вести себя с ним. Она вообще не представляла, что делать дальше.

Душ не спас положение дел. Вода лилась – то горячая, то холодная, в зависимости от того, как Дуняша регулировала кран. Голове становилось легче. Но только ей.

Измена. Это была измена. Измена человеку, с которым связано два года жизни, который ее уважал, доверял, заботился, любил… и то, что накануне произошла ссора, – ничего не меняет. Отношения не могут быть всегда гладкими и ровными, конфликты случаются у всех. Но не все при этом изменяют.

Дуня была оглушена, раздавлена. Она, всегда считавшая себя надежной, честной и верной, – изменила. Вот так просто! После бокала коньяка! И на бедре синяк от пряжки ремня, что впечаталась в кожу, когда вчера вечером на столе… Нет, она не могла об этом думать. Не хотела.

Стоять под душем хотелось бесконечно, меняя температуру и напор воды. Но что толку?

Дуня выключила воду.

Она не пошла на кухню, сначала вернулась в спальню, натянула домашний голубой сарафан, а уже потом туда, где ждал Тобольцев.

От открывшейся взгляду картины стало еще хуже, хотя, казалось, хуже уже некуда. Он был полностью одет, спокоен так, словно ничего не произошло и жизнь продолжается. И она продолжалась. За окном светило яркое июньское солнце, на столе ожидали две чашки кофе, тарелка с бутербродами и… вчерашний бокал коньяка. Его. Дуня замерла, глядя на этот бокал, и вздрогнула, услышав легкое покашливание, потом перевела взгляд на Ивана. Нет, она ошиблась, он был не настолько непробиваем, как казалось. Тобольцев пытливо смотрел на нее и хмурил брови. Дуня судорожно сглотнула, молча села за стол и стала помешивать ложкой в чашке. Она старалась не смотреть на мужчину напротив, прятала глаза и упрямо натыкалась на бокал с коньяком.

Молчание затягивалось. Он не хотел ей помогать. Он ждал. Наверное, он имел на это право.

– Ваня, то, что случилось вчера… это была ошибка.

Глаза наконец поднять удалось. Для того чтобы увидеть, как Иван почти залпом выпил полчашки крепкого кофе. И, несмотря на то, что лицо его было наполовину скрыто, Дуня впервые за это утро по-настоящему разглядела того, с кем провела ночь. Она заметила легкий беспорядок в волосах, довольно выразительную темную небритость на щеках, немного помятую футболку, которая все равно ему шла. Где-то в глубине родилась нежность, от которой Дуняша пришла в полное смятение. А потом нежность была убита очередью четких точных слов.

– Ошибка? В каком именно действии у нас случилась ошибка? – Иван поставил чашку и в упор посмотрел на Дуню. – На этапе обнимашек? Поцелуев? Или позднее? Скажи. Я исправлю.

– Ваня, перестань, – она говорила тихо, не выпуская из рук ложку и продолжая помешивать остывающий кофе. – Я не должна была… вести себя так… непозволительно. Ты очень вчера помог, очень. Наверное, не хватит слов, чтобы выразить благодарность, но… но все остальное… этого не должно было произойти.

Слова давались тяжело, хотелось закончить разговор побыстрее, хотелось, чтобы понял, пошел навстречу, облегчил ситуацию. Но Иван молчал. Дуня наконец оставила ложку в покое и закрыла ладонями лицо.

– Я не могу опознать автора, – он все-таки заговорил. – Про «непозволительно» – это кто? Мольер? Шекспир? Дуня, ты себя слышишь? ЭТО уже случилось. Давай без мелодраматических поз. Возьми бутерброд. Вчера он тебе нравился.

И она взяла, и даже стала жевать, не чувствуя вкуса. А Иван сидел напротив и допивал кофе. А еще буквально сверлил Дуню глазами, и она чувствовала, что краснеет под его взглядом.

Он был мужчиной, который ее познал. И вел себя соответственно. Как имеющий право.

– Я согласна – мелодраматизм излишен, – собственный голос казался чужим и незнакомым. – Мы оба взрослые люди, и у каждого своя жизнь. Спасибо за понимание.

После ее слов что-то изменилось. Неуловимо, но абсолютно точно. Изменилось в Ване. Он замер. Он перестал шевелиться. Дуне казалось, что она сказала единственно правильные в такой ситуации слова, и, возможно, именно те, что он ждал, с учетом «мелодраматических поз», но только облегчения на его лице видно не было.

За окном слышались крики детей, которых уже вывели на утреннюю прогулку, чтобы успеть до полуденного пекла, машины подавали друг другу знаки с помощью клаксонов. Там была жизнь. На кухне время словно остановилось. Даже не дышалось. Она это поняла, когда он все же очень тихо спросил через бесконечно длинную паузу:

– Значит, дальше каждый сам за себя? А о произошедшем здесь, – неожиданно хлопнул ладонью по столешнице, а потом указал пальцем в стену, за которой находилась спальня, – просто забудем? Потому что мы взрослые?

Дуняша судорожно вздохнула. Разговор шел куда-то совсем не туда, она не понимала, чего Иван ждет. Ей хотелось кричать, хотелось сказать, что да, что случилось, того уже не исправить, и открещиваться поздно, но можно же как-то… договориться? Или нельзя?

– Если ты о взломанной квартире, – Дуня сдерживала голос из последних сил, – разбитом компьютере, приходе полиции, то… забыть не удастся, тем более взрослым людям. И, как я уже говорила, я тебе очень обязана за участие и поддержку…

– Ай, оставь! Гусары денег не берут! – голосом разудалого автостопщика перебил Тобольцев, и это стало последней каплей.

Она все же вскочила на ноги и закричала:

– Ваня! Перестань! Ты специально прикидываешься или действительно не понимаешь? Может, для тебя легкие связи в порядке вещей, но для меня – нет. Понимаешь, нет! Я тебя прошу, давай разойдемся по-хорошему. Насколько это возможно.

– По-хорошему? – если у нее совершенно сдали нервы, то он был само спокойствие. Страшное такое спокойствие, с абсолютно каменным лицом и бесстрастным голосом. – Любопытно, как ты себе это представляешь, при условии, что мы сегодня ночью два раза имели шансы зачать ребенка. Совместного. Это ты учла, рассудительная ты моя?

– Ребенка не будет, – глухо сказала Дуняша, нервно сцепив пальцы. – Насчет этого не беспокойся.

– Я не беспокоюсь. Я имею привычку нести ответственность за свои поступки. Если нет, то объясни – почему? Я чего-то не знаю о женской и мужской физиологии?

Бесцветность его голоса убивала.

– У меня противозачаточная спираль, – ответила Дуня. – Если тебя так интересуют особенности женской физиологии.

Ей все же удалось его слегка смутить. Но воспользоваться этим она не успела – слишком долго соображала. У Ивана с реакцией дело обстояло лучше. Со словами тоже.

– Прекрасно. Просто замечательно. Дети никак не входили в мои планы на ближайшие годы. Как и посещения венеролога. Хотя в этом вопросе предпочитаю поверить на слово.

Венеролог?!

Сердце пропустило удар. Было ощущение, что отказало разом все: зрение, слух, обоняние, осязание. Просто резко вырубило, чтобы через несколько мгновений абсолютного вакуума снова включиться. Венеролог? Это намек на что? На то, что постоянный контрацептив дает ей возможность вести беспорядочные связи? Это он что сейчас сказал?! Что она… обычная шлюха?

Следующие его слова, не менее прекрасные, Дуня почти не слышала. Голос дальним эхом отражался от стен:

– Ладно, спасибо за вкусный кофе. За отличный секс. За напоминание, что я – взрослый.

Она ушла с кухни. Руки дрожали, ноги едва держали, Дуня, наверное, упала бы, но надо было дойти до двери. Просто дойти до двери. Отпереть защелку удалось не с первой попытки, перед глазами все расплывалось, но увидеть свои слезы она тоже не позволит, поэтому оставалось только до боли кусать губы.

Дуня распахнула дверь. Говорить было не о чем. Так ее никто еще не унижал.

Он отлично понял этот красноречивый жест и все же слегка притормозил на пороге, чтобы сказать на прощанье:

– Если что – звони, не стесняйся… царица.

Хорошо, что не обернулся. Потому что слезы все же потекли.

* * *

Он выглядел дураком – в разного цвета кроссовках. Спасибо, что не оба левые. Или правые. А ведь мог. Вчера он еще и не то мог.

Он и был самым настоящим дураком – все утро. Как по нотам разыграл классического идиота – с этими никому не нужными поцелуями и едва не произнесенными слюнявыми нежностями, с театральным стуком в дверь ванной, с неуместными репликами. Что же. Роль сыграна безупречно. Где аплодисменты только?

Иван шел пешком. Потому что ему надо было идти. Потому что ему казалось, что внутри нечто настолько горячее и взрывоопасное, что толкни Тобольцева кто ненароком в метро – и взрыв неминуем. И если трубку телефона возьмет – тоже взорвется. Поэтому – выключить. Поэтому – идти. Остужать молчанием и шагами обжигающее пекло в груди.

Ошибка. Его назвали ошибкой. Всего-навсего ошибка. В чем же ты ошиблась, Дульсинея? Может быть, в мужчине? Может быть, ты думала, что с тобой в постели… в ванной… на кухне… был вчера вечером и ночью другой? Другой? Или тот самый? С кем ты занималась сексом, Дуня? С Иваном? Или с Ильей?

У тебя необыкновенно красивые ресницы.

Попа тоже ничего. На ощупь.

Еще руки. Я все представляю, как ты на пианино играешь. Наверное, это красиво. Покажешь однажды?

Ваня. Ванечка. Ваня. Ванечка. Ваня. Ванечка.

Он понял, что почти перешел на бег – под ритм звучащих в его голове слов. Ее слов. Ее голоса, шепчущего его имя.

Ее руки – смелые, жадные. Пальцы, следующие узору линий на его руке. И повторяющие этот узор в другом месте. В разных других местах.

С кем ты провела ночь, царица? Ты назвала это ошибкой. Твою ошибку зовут Иван. Ваня. Ванечка. Именно это имя ты выдыхала, кончая.

Смотри не ошибись еще раз. Не назови так другого.

Обжигающее пекло сменила острая горечь. А потом пришла пустота. И на какое-то краткое время он получил передышку от эмоций. К этому моменту Иван дошел до дома.

Ноги приятно гудели от длительной прогулки, и горячий душ оказался кстати. И пусть вода унесет, что можно. Только все смыть нельзя. И снова, словно наяву, видит ее пальцы с алым маникюром, лежащие на его груди. Белая пена, сквозь нее просвечивает красный лак. И горьковато пахнет какими-то цветами. Нет, не горьковато – горько.

Всю одежду, что была на нем в тот день, к которой прикасались ее пальцы, которую Ивану, как что-то постыдное и омерзительное, протянули в щель двери ванной комнаты, он без раздумий выбросил в мусорный пакет. С вещами расставался именно так, без сожалений. И с остальным надо научиться так же.

Еще немного простых действий. Приготовить себе яичницу – не потому что хочется, а потому что надо занять руки. И кофе сделать – вторую кружку за сегодняшний день. Отмечает вдруг, что у них кофе одной марки – у него дома и у нее. Свои запасы он пополнил буквально на днях. И никогда раньше не покупал именно такой, а теперь вот… Чем думал, когда рука тянулась именно к этой банке на полке в супермаркете?

Оседает пыль от обрушившегося на него утром, как небо на землю, разочарования. И наконец-то появляются мысли. Вчерашний взлом. Если отбросить эмоции, то это событие ничуть не менее важное, чем то, что случилось потом. И, в отличие от ночи, касается не только его и Дуни, но и других людей. Тин. Надо обязательно ему рассказать.

Рассказать о чем?

Голова потихоньку включается. Утро. Дуня должна поехать в отделение и подписать показания. А что потом? В квартире выломана дверь – что Дуня будет делать с этим? Вчера она была как потерянный и беспомощный ребенок. Сегодня… Он зажмурился, отгоняя мысли о разговоре на ее кухне. Эмоции – одно, поступки – другое. Сейчас, когда эмоции немного притупились, пришло время поступков. Тобольцев потянулся за выключенным телефоном.

Пять неотвеченных от Маринки. А ему самому не отвечает царица. Длинные гудки, голос автомата. Пять попыток для ровного счета. Потом он набирает сообщение:

«Ты была в полиции? Какие новости? От меня что-то требуется?»

Телефон отмечает сообщение как прочитанное, коротко мигает статус «онлайн». Ответа нет.

«Что будешь делать с дверью? Нужна помощь? У меня есть хороший знакомый слесарь».

Снова вся последовательность повторяется.

Еще два звонка.

И в какую же игру с ним играют?

После очередной кружки кофе доходит, что игра называется «Я обиделась». Без труда можно догадаться даже – на что. И черт его дернул ляпнуть про венеролога.

Куда он поместил ее этими словами? Туда, куда определил в самую первую встречу. Теперь-то знал точно, что все не так. Что умная. Что порядочная. Но слова посыпались по накатанной. И еще – если быть совсем честным – это месть за «ошибку». А ошибка ведь и в самом деле случилась. Причем с его стороны.

Где была собственная голова тем вечером и ночью? Почему, спрашивается, он требовал от Дуни ответа о контрацепции, если это являлось его прямой и непосредственной обязанностью: подумать о последствиях, и подумать ДО, а не изображать поруганную честь ПОСЛЕ. И ведь никогда раньше, кажется… Да нет же, точно! Ни разу до этого не занимался сексом без презерватива. Ни разу. Потому что в свое время Тин и Рося позаботились о просвещении Ванечки Тобольцева в данных вопросах. И после таких просветительских бесед Иван вдруг четко осознал, что сам он появился на свет как раз благодаря тому, что кто-то неизвестный ему в свое время не воспользовался средством контрацепции. А потом просто сбежал от последствий своего поступка. И Ваня точно знал, что он в таком положении оказаться не должен. И не окажется. Это ведь так просто – надо всего лишь иметь при себе презерватив. Всегда.

Он у Тобольцева и вчера был – всегда в портмоне лежал. И в кармашках всех рюкзаков. И иногда в пятом кармане джинсов – вместо зажигалки, поскольку не курил. А сейчас хотелось закурить прямо очень. И, кстати…

Утром, на трезвую голову, ментоловая сигарета казалось особенно отвратительной, но странно гармонировала с горьким кофе и горечью в душе. Так, на чем он остановился?

Презерватив у него вчера был. И даже не один, точно. Тогда почему не воспользовался? Да куда там «не воспользовался» – Тобольцев накануне даже не вспомнил, что противозачаточные средства существуют на свете. Не подумал, что от того, чем они с таким упоением и наслаждением занимались, случаются незапланированные дети. Зато прекрасно подумал и вспомнил утром. И вывалил это на Дуню, которая была виновна во всем ровно столько же, сколько и он сам. Нет, даже, наверное, меньше, ведь это все-таки мужская обязанность – не допустить и позаботиться. А позаботилась и не допустила в итоге она. А он…

Взялся за телефон и, щурясь на пахнущий зубной пастой дым, набрал одной рукой:

«Извини за венеролога. Не хотел обидеть. Не подумал. Извини. Пожалуйста».

И снова та же реакция. Точнее, полное ее отсутствие. Зато прорвался звонок от Рох. Сбросил. Звонок тут же повторился. А, да провались оно все! Бросил сигарету в чашку с остатками кофе и принял входящий.

– Тобольцев, ты куда пропал?! Ты на часы смотрел?!

Иван поморщился, вспоминая, что у них там сегодня. Съемок вроде нет. А вот завтра…

– Марин, у этой… как ее… на завтра же перенесли?

– На завтра, но нам надо подготовиться! И мне надо с тобой еще обсудить кое-что важное! А ты… Ваня… – у нее сменился тон. – У тебя все в порядке?

– Да, – машинально отхлебнул кофе. Тьфу, гадость какая! Выплюнул окурок. – Нет! У меня у… у друга неприятность – квартиру вчера взломали. Полиция, заявление, все дела. Спал ночью пару часов.

– Ох… Помощь нужна?

– Справляюсь, – он отодвинул кружку подальше. – Сейчас пару звонков сделаю и приеду. Час от силы, ага?

– Ага. Давай, жду.

Надо все-таки звонить Тину.

Тихий выслушал молча, не перебивая. И только потом взорвался негодованием и вопросами:

– Почему не позвонил вчера?! Ты соображаешь вообще, что случилось?! Ты должен был сразу позвонить, Ваня, сразу! Как только узнал, что у Лопухиной квартиру взломали!

Тобольцев мог только что-то невразумительно промычать в трубку.

– А как она там во взломанной квартире осталась, ты подумал?! – продолжал бушевать Тин. – Это же мы ее подставили! Мало ли что полицию вызвали! Что промолчали – молодцы, конечно. Но самодеятельность тут не к месту, Ванич! Надо было забирать ее, ни в коем случае не оставлять одну!

– Я провел ночь у нее, – наконец получилось сказать что-то. – Она была не одна.

– А… – начал Тихон и замолчал. После паузы только продолжил: – Ясно. – Потом еще вздохнул и добавил зачем-то: – Понятно. Слушай, раз такое дело… Я своих, наверное, в Коломну увезу. И позвоню… так… ага, значит, вот Толе и позвоню… – Тихий явно говорил сам с собой. А потом все-таки вспомнил о собеседнике. – Так, Ваня, спокойнее будет, точно тебе говорю. В общем, я Варьку с Марфой сегодня от греха подальше к своим отправлю – там каждая чужая рожа на виду. И Анфису с ними. И пару ребят. Я позвоню и… Так, Вань, а Евдокию, может, тоже в Коломну? К Идее Ивановне под охрану? А что, она одна как взвод спецназа, – Тин хохотнул. Но его веселье на другом конце трубки не поддержали. – Ладно, извини. Но ты подумай. Дела-то нешуточные завариваются, и о безопасности своей женщины ты должен позаботиться, Ванич.

– А кто тебе сказал, что она – моя женщина?

– Но я думал… – тут голос Тина прозвучал слегка растерянно.

– А ты меньше думай, Тихий. От этого бывают страшные головные боли.

– А ты больше думай, Тобольцев, – жестко ответил Тихон. – Особенно о том, что говоришь и с кем говоришь. А то как бы в ухо нечаянно не схлопотать. От этого тоже бывают страшные головные боли. Приходи в себя, Тобол. Вечером созвонимся.

* * *

Сколько она простояла, глядя на закрытую дверь, Дуня не знала. Вот и все. Как легко жизнь может превратиться в руины всего за несколько часов.

Прав был Илюша, так точно беспристрастно прав. Если бы она вчера не влезла в разговор с Леней, то сидела бы сейчас в открытом уютном кафе, где плетеные стулья и ароматный кофе, наслаждалась бы жизнью. Но Дуня влезла и испортила вечер.

Если бы не решила играть в Шерлока Холмса, то не пришли бы к ней Тихий с Ракитянским и не сделали бы звонка, не сделали бы звонка – квартира осталась бы невредимой. И не приезжала бы полиция, не ходили бы в ее доме чужие люди, не задавали бы ненужные вопросы. Не было бы страха и отчаяния. Не было бы секса с Тобольцевым. Ничего бы не было.

Если бы только она слушала Илью.

О том, что было бы с Ракитянским в таком случае, – Дуня не думала. Ни о проигрыше в казино. Ни о громкой судебной тяжбе. К черту все!

Прав Илья, сто, двести, тысячу раз – прав! Инопланетянка… дура… оставшаяся один на один со своей разрушенной жизнью.

Кухня все так же хранила отпечатки вчерашнего вечера, к которым присоединились знаки сегодняшнего утра. Дуня стояла на пороге и понимала, что сил собрать посуду в раковину, вымыть ее, расставить по полкам – нет. Просто нет. И видеть она ничего из этого не может: ни коньячные бокалы – его и свой, ни чашки, ни заколку, которая лежала тут же.

Вынув из ящика большой мешок для мусора, Дуня стала все методично сбрасывать туда: блюдца, ложки, еду, заколку, чашки, снифтеры, предварительно вылив жидкость в раковину.

Через краткое время кухня стала абсолютно чистой. Потом с этим же мешком Дуня пошла на разгромленный балкон.

Она не разбирала разбросанные на полу бумаги, каталоги, карандаши, ручки. Все в пакет, все в мусоропровод, все! Мышка, коврик, альбом с образцами итальянской плитки, журнал лучших ресторанных интерьеров за прошлый год, эскизы, наброски, записи, все… Все! Все! В помойку! Где оказалась она сама.

И фотоаппарат. Туда же.

Дуня вернулась на кухню за остатками камеры и увидела прикрепленный магнитом к холодильнику лист бумаги, где были записаны телефоны, адрес отделения полиции и фамилия следователя.

Ну конечно, она же обещала приехать и подписать какие-то документы. Совсем вылетело из головы. Оставив огромный мусорный пакет около входной двери, Дуня пошла одеваться для визита в полицию. В спальне ее встретила незастеленная кровать.

Посещения венеролога не входили в мои планы.

Если что – звони, не стесняйся… царица.

Его недосказанное «когда захочешь развлечься» так и осталось витать в воздухе. Дуня чувствовала себя падшей, грязной и продажной.

На глазах снова появилась влага. Зачем же… зачем же так, автостопщик? Как же он выговорил… это… после… после всего? После разговоров, прогулок, помощи с Ракитянским, после того, как она открыла перед ним дверь своего дома… вот так – наотмашь. Хлестко.

Слезы перешли в рыдания. Дуня плакала, упав на ту самую кровать, где совсем недавно изменила Илье, плакала долго, захлебываясь, до икоты, вцепившись руками в подушку.

А потом наступило оцепенение, какая-то отрешенность от действительности. Она села на кровать, оглядываясь по сторонам и пытаясь сообразить, что же собиралась сделать. Через некоторое время вспомнила: полиция.

Сборы много времени не заняли. Первое попавшееся платье, волосы в хвост, паспорт, телефон, ключи от машины, мешок, наполненный счастливым прошлым.

Дверь просто плотно закрыть. Было не страшно оставлять незапертую квартиру. Честно сказать – просто все равно. После всего, что случилось, – недосчет телевизора или тостера казался мелочью.

Мешок Дуня выбросила в мусорный бак в соседнем дворе, отделение полиции нашла без труда. Оцепенение не проходило, но с ним было даже легче. Словно поставили заморозку. На вопросы отвечала механически, подписи ставила там, где говорили. И все то время, что она была в отделении, – звонил телефон. Сначала Тобольцев. Потом Илюша. Потом снова Тобольцев. Они так и звонили, сменяя друг друга. А Дуня медленно, не понимая ни слова, читала тексты, которые должна была подписывать.

Зачем ей звонит Иван, она даже не представляла. Разве после того, что сказано, еще существуют темы для разговоров? Она не могла с ним говорить.

А с Ильей… она тоже не могла говорить… не сейчас. Чуть позже.

Когда Дуня села в машину, телефон высветил три входящих от Ильи и пять от Тобольцева. Потом звук сообщения.

«Ты была в полиции? Какие новости? От меня что-то требуется?»

Не ответила. Он продолжил:

«Что будешь делать с дверью? Нужна помощь? У меня есть хороший знакомый слесарь».

Да, дверь, конечно. Дуня отложила телефон и повернула ключ зажигания. Надо купить замок. Телефон звонил снова. Это была не гордость, не желание наказать или устроить показательное выступление, нет – просто невмоготу заставить себя взять трубку. Услышать голос. Тот самый голос, который утром… Стоп! Она едет за замком.

В замках Дуня не разбиралась, не представляла, какой именно ей нужен, но очень надеялась на помощь консультанта. И снова позвонил Илья. Игнорировать его дальше было нельзя.

– Привет.

– Ты все утро не отвечаешь. Ты где?

– Я… в магазине, – Дуня растерянно смотрела на три предложенных ей продавцом варианта.

Пауза. Илья явно чего-то ждал. Она не знала, что говорить. Долгая пауза.

– Дуня?

– Да.

– Ты в каком магазине?

– Замков.

– Замков?

– Да.

– Что ты там делаешь?

– Выбираю замок.

– Для чего?

– Для входной двери.

Снова пауза. Тянущая. Разрывающая этот глупый абсурдный разговор. И наконец:

– Дуня, что происходит?

– У меня сломался дверной замок.

– Когда?

– Вчера.

– Вчера?! А где ты спала?

– Дома.

– Со сломанной дверью?

Она промолчала.

– Дуня?

– Да.

– Что «да»?

– Со сломанной дверью.

Опять пауза. Он о чем-то думал. Дуня не думала ни о чем. Она стояла, уставившись на замки. Мальчик-консультант нетерпеливо переминался с ноги на ногу рядом.

Потом Илья заговорил, и это был хорошо ей знакомый Илья – решительный и знающий все на свете.

– Я скоро буду. Езжай домой.

– Но?…

– Дуня, езжай домой.

И отключился.

Дуняша поблагодарила продавца за помощь, сказала, что определится с вариантами попозже, и покинула магазин. Она долго стояла на светофорах, поэтому опередила Илью всего минут на пять. Скинула босоножки, прошла в гостиную и села на диван. Телефон снова известил о пришедшем сообщении. Дуня открыла чат, но прочитать послание не успела – входная дверь открылась.

– Дуня, ты здесь? – раздался голос Ильи, и она быстро нажала на кнопку сброса в смартфоне.

– Да.

– Я ничего не понимаю, – проговорил он, заходя в комнату, – если замок сломался, то как ты вошла?

Что делать? Соврать? Только на вранье сил не было. Сил не было уже ни на что. Перед ней стоял Илюша, тот самый Илюша, которому она изменила этой ночью. Который ни о чем не подозревал и думал, что она – его Дуня, верная и честная.

– Замок сломала не я.

– А кто?

– Кто-то.

Было полное ощущение, что телефонный разговор продолжается. Илья подошел к Дуняше, взял ее за плечи и поднял с дивана, заставив посмотреть ему в лицо.

– Ты можешь понятно объяснить, что произошло?

Дуня покачала головой. У нее закончились слова. Она просто смотрела на Илюшу. Сначала Тобольцев ее мучил. Теперь он. И она перед всеми виновата. Перед всеми! Наверное, Илья что-то такое увидел в ее лице, что заставило ослабить хватку. Он начинал понимать.

– Дверь была взломана?

Она утверждающе кивнула головой.

– Почему ты не позвонила мне?

– А разве… разве тебе нужны неприятности? Это же… полиция… как там вчера Леня говорил про бизнес?

Илья стал меняться в лице. Его спокойствие и непробиваемость начали куда-то исчезать, истончаться.

– Дуня… что ты говоришь? Да мне плевать, что вчера сказал Леня! Мы вообще не должны были ехать в тот ресторан, просто хотелось быстрее избавиться от чужих документов. Я летел из командировки, я хотел провести вечер с тобой, просто вечер с тобой, и все вдруг пошло совсем не так. Это моя ошибка. Я должен был сообразить: либо ресторан с девушкой, либо бизнес-встреча. Я дурак.

Дуня во все глаза смотрела на Илью. Он никогда не называл себя так. Он крайне редко брал какую бы то ни было вину на себя. Это было что-то совершенно невозможное.

– Дуня… ты из-за этого мне не позвонила и провела ночь с открытой дверью? Одна? Господи… – он стал белее мела.

– Нет-нет… – совершенно беспомощно зашептала она, – давай закончим на этом. Не говори больше ничего, не надо…

– Ты полицию вызывала? У тебя что-то пропало?

– Техника. Заявление подала.

– Умничка, хотя надежды, что найдут, мало. А технику можно купить новую.

В дверь постучали. Дуня вздрогнула.

Дальнейшее происходило без ее участия. Пришел слесарь, откуда-то взялся замок, его быстро поставили взамен сломанного, вручили ключи. Все это время Дуня сидела на диване.

Она ведь могла позвонить Илье. И он бы приехал. Но Дуня испугалась. И предпочла ответить Тобольцеву… а теперь ничего не изменить.

Илья прекрасно видел, в каком она состоянии, но списывал все на стресс от проведенной в одиночестве ночи во взломанной квартире и полностью брал вину на себя, в то время как непоправимое совершила она. Дуню эта ситуация ужасала.

Она не слышала, как ушел мастер.

– Едем, – сказал Илья, беря ее за руку и поднимая с дивана.

– Куда?

– Ко мне, – он был настроен решительно. – Тебе надо собирать какие-то вещи или достаточно того, что есть у меня?

– Я не могу, – тихо проговорила Дуняша.

– Я не оставлю тебя здесь в таком состоянии.

– Илья, послушай меня, пожалуйста. Ты ни в чем не виноват, правда, это я виновата, понимаешь, я. Это я! Я не поеду с тобой никуда! Я просто не могу!

У нее начиналась истерика, и он это понял, поэтому без лишних слов просто взял за руку и вывел из квартиры, сам закрыл дверь, положил ключи в карман и нажал кнопку лифта. Когда кабина подъехала, так же решительно завел внутрь Дуню и только там обнял и крепко прижал к себе, позволяя ей нервно всхлипывать. Сил сопротивляться больше не было. Она послушно высморкалась в его носовой платок, вышла из подъезда и села в «мерседес». В сумочке снова звонил телефон. Дуня просто сбрасывала звонки. Голова устало лежала на спинке сиденья, начинало познабливать.

В квартире оказалась домработница, которая готовила что-то вкусное и ароматное. Илья дотронулся рукой до Дуниного лица. Его пальцы казались холодными.

– У тебя температура, – голос как сквозь ватные заслонки.

– Не может этого быть, – слова давались тяжело.

– Тебе надо сейчас полежать. Я вызову врача.

Температура оказалась небольшой, всего тридцать семь и три, но слабость была такая, что даже сидеть оказалось сложно. Остаток дня Дуня провела в кровати, Илья еле уговорил ее съесть небольшой кусок мяса. Глядя на его заботу, она чувствовала себя дрянью. Настоящей дрянью. Надо обязательно сказать, что она его не стоит. Но попозже. Вот чуть-чуть отдохнет и скажет. Просто нет сил вызывать такси и ехать домой.

Врач прибыл довольно быстро, устроил осмотр, спросил о событиях предыдущего дня и констатировал стресс. Температура при этом – один из симптомов. Нужен покой, сон, легкое успокоительное, и молодой организм обязательно справится.

Сквозь приоткрытую дверь Дуня слышала обрывки разговора, потом врач ушел. Она видела, как Илья наливал себе виски.

За окном было светло, но ощутимо чувствовалось приближение вечера.

– Слышала, что сказал врач? – поцелуй в макушку. – Тебе обязательно нужно отдохнуть, поспать, восстановить силы.

– Илюш…

– Тс-с-с… выпей таблетку и засыпай. Ни о чем не беспокойся. Мы обо всем поговорим завтра.

Дуня уже проваливалась в сон, когда ее телефон, лежавший на тумбочке, зазвонил опять. Кто-то унес его в другую комнату. Наверное, Илья.

* * *

И снова прощально мигает огнями электропоезд. И снова ждать. И снова мимо людей и окон кафе. Только он уже не торопится так, как вчера. И час более ранний. И кроссовки на ногах одинаковые.

К вечеру дурные предчувствия и ощущение непонятной вины окутали плотным коконом, не давая уже не то что работать нормально – дышать. Не отвечает ни на звонки, ни на сообщения. Обиделась? Воспитывает? Да кто так делает, Дульсинея?! Нельзя так.

И снова двор. На детской площадке полно ребятни, которую вывели погулять после спада дневной жары. Скамейка у подъезда, на которой вчера сидела перепуганная девушка в вечернем платье, пуста. Прищурив глаз и запрокинув голову, Иван прикидывает, какие ее окна. Свет не горит. Впрочем, рано. Домофон подъездной двери пиликает, выпускает очередного малыша с мамой, и Тобольцев пользуется представившейся возможностью.

Дверь встречает его новым замком. За ней уверенно и безответно заливается звонок. Никого нет за этой дверью со свежеврезанным замком. Но Иван еще давил на кнопку пару минут. И несколько раз пнул по дереву – но уже просто с досады. Что происходит, что?!

Решение пришло, как обычно, из ниоткуда. На телефонный звонок ответили быстро.

– Ну, оклемался, сердешный?

– Тин, мне нужна твоя помощь.

Абонент смачно выругался.

– Пожалуйста, Тиныч.

– Чего надо? – со вздохом спросил Тихий. А после объяснений еще раз вздохнул и в свою очередь задал вопрос: – Ты где? Как пересечемся?

– Я у Дуниного дома.

– Ближний свет! – фыркнул Тин. – Я уже на выезд в Коломну навострился. Давай где-нибудь на полдороге, а?

– Давай! – с облегчением согласился Иван.

Спустя полчаса он сидел в салоне черной «эскалады», а Тихий возил по экрану своего смартфона пальцем.

– Понимаешь, я весь день не могу дозвониться, но, может быть, дело именно во мне и… – в который раз начал Иван, но Тин его перебил, прижал палец к губам и чем-то щелкнул на руле. Из динамиков автомобиля забасили длинные телефонные гудки.

Они звучали долго, очень долго. Потом Тихий нажал на отбой и обернулся к другу.

– Видишь, Вань…

– Позвони еще раз!

Тихон пожал плечами и послушно повторил вызов. И после двух гудков из динамиков вдруг раздался мужской голос. Он был такой ровный и спокойный, что друзьям показалось, будто это говорит автоответчик.

– Добрый вечер. К сожалению, Евдокия Романовна сейчас не может подойти к телефону. Но если что-то нужно передать, я смогу это сделать позже.

Иван и Тин обменялись удивленными взглядами. А потом Тихон уверенно ответил:

– Добрый вечер. Очень жаль, хотел переговорить с Евдокией Романовной лично. Тогда передайте, пожалуйста… А с кем я разговариваю?

В ответе возникла небольшая пауза. Но после голос зазвучал все так же спокойно:

– Илья, можете называть меня Илья, Тихон Аристархович. Так что передать Евдокии?

«Ты знаешь, кто это?» – беззвучный вопрос Тихого Иван прочитал по губам, но как ответить – не представлял. Нервно пожал плечами, признавая полнейшую амбивалентность этого жеста. Тихон трактовал его по-своему.

– Я так понимаю, что вы секретарь Евдокии Романовны. Передайте ей, что звонил Тихий по поводу последних снимков витражей для моего ресторана. У меня и моего… помощника по дизайну есть вопросы по этим фото.

Теперь пауза вышла более заметной. Но голос после нее – все такой же негромкий и спокойный:

– Передам обязательно. Но если вопрос срочный – а раз вы звоните вечером в субботу, то он срочный, не так ли? Так вот, если вопрос срочный, то лучше связаться с ее помощником. У вас наверняка есть контакты кого-то из сотрудников фирмы. Дело в том, что Евдокия Романовна заболела. Только что ушел врач, она приняла лекарства и уснула. Думаю, не стоит беспокоить Евдокию Романовну с витражом до понедельника, верно?

А вот в финале раздражение в размеренном мужском голосе из динамиков все же прорезалось. Едва, но все же уловимое. Тихий не пойми чему улыбнулся, прежде чем ответить:

– Верно. Не знал, к сожалению, что Дуня заболела. Мы всегда общались напрямую, без помощников. Но витражи подождут до понедельника спокойно. В любом случае, будет быстрее дождаться начала недели и переговорить непосредственно с руководителем. Передавайте Евдокии пожелания скорейшего выздоровления… Илья. До свидания.

– Обязательно передам, Тихон Аристархович. До свидания.

Какое-то время в салоне машины еще звучали короткие гудки, а потом человек в водительском кресле снова что-то нажал на руле и положил телефон в отделение между сиденьями.

– Ну, лично мне все ясно. А тебе, Тобол?

Иван смотрел в окно, в котором слабо угадывалось его собственное отражение. Смотреть на друга почему-то сейчас не мог. Стыдно, что ли?

– И мне все ясно, – собственный голос был еще бесцветнее, чем тот, что звучал недавно по громкой связи.

– Не, один вопрос все же есть, – после паузы проявил любопытство Тин. – Это кто был?

– Ты же понял, – все так же бесцветно ответил Иван.

– Я желаю полнейшей ясности, – не унимался Тихий.

Тобольцев повернулся к другу.

– Это был тот, чья она женщина. Так понятно?

– Сказал не по-русски, но общий смысл я уловил, – Тин побарабанил пальцами по рулю. – А ты понимаешь, что ты дурак, Ванич? Вот прямо как в книжке – Иван-дурак.

– А ты вот… Тихон-самый-умный-на-свете… никогда не делал ничего такого, после чего все бы отдал, чтобы… изменить то, что ты сделал?

Тин помолчал. Скосил взгляд за окно, будто там было что-то интересное. Вздохнул.

– Как не делал-то… Куда без этого? Все мы одним миром мазаны.

– И что потом?

– Так ты сам сказал, Ваня, что потом. Потом ты все отдаешь, чтобы это изменить. И если получится – вернешь себе обратно это самое «все».

– А если не получится?

– Это, дружочек мой, как повезет. Ладно, если у нас сеанс психоанализа закончен, я помчал. А то мне надо ехать, Коломна зовет. Тебя подбросить куда-нибудь? – словам Тихона вторил заурчавший мотор.

– Нет, спасибо, – качнул головой Ваня и взялся за ручку двери. – Я пешком пройдусь. Спасибо, Тиш. Коломне привет передавай.

– Обязательно, – ответно кивнул Тихон на прощание. – Завтра вернусь в Москву – наберу тебя.

Вот и стало все предельно ясно. Под словом «ошибка» поставили оценку. Жирную двойку. Нет, даже кол. С минусом. А потом этот самый кол с минусом изогнулся и превратился в вопросительный знак. В один-единственный вопрос.

Почему?

Почему после всего жара и нежности, после всей женской обнаженности тела и детской откровенности слов – про ресницы, про пальцы, о которых она так много думала, после речитатива его имени в самый интимный момент – после всего этого… ошибка? Как можно было так ошибиться? Живыми людьми не ошибаются, царица.

Он никак не мог сложить ту вчерашнюю девочку, к которой мчался, умирая от тревоги за нее, и сегодняшнюю, ту, что так легко отмахнулась от произошедшего. Как? Что? В чем причина? Ну не может быть все дело в злосчастном коньяке? Или все-таки он?…

Кто-то ему говорил… хоть убей, сейчас не мог вспомнить, кто… что бывает такая реакция на стресс. Что после пережитой опасности в организме резко включается режим репродукции. Может быть, это было оно? Просто стресс. Просто коньяк. Просто нужен был мужчина. Просто физиология и гормоны. А Иван просто оказался рядом. По какой-то – ему совсем не хотелось теперь гадать, по какой именно – причине. Он просто тот, кто оказался рядом в нужный момент. А мог бы оказаться другой. Пусть не этот… Илья-Илюша, которому Дуня вчера почему-то не позвонила. А кто угодно другой. Ракета вдруг, да. Ну, оставил что-то накануне по пьяни, заскочил забрать, а тут она вся такая несчастная. Уж Рося бы даму в беде не оставил. И потом бы утешил. Если бы вдруг…

Картина выходила совсем абсурдной. У Роси нет ресниц – нужных. И пальцев, которые могут сыграть «Октябрь». И трайбла, вызывающего такой интерес и даже восхищение, тоже нет. Но почему же тогда, почему?…

Иван устало потер виски и огляделся. В голове ломило едва выносимо. Слева тускло блестела Москва-река. Он каким-то неведомым образом вышел на набережную. Ваня еще раз надавил на виски в напрасной попытке унять головную боль, а потом уставился на собственное запястье. Без привычных ремешков оно выглядело голым. Как и когда снял свою любимую фенечку? Не помнит. И зачем, спрашивается? Красная бусина, амулет удачной охоты. Снял, и вот результат. Вляпался.

Иван сунул голые запястья поглубже в карманы джинсов и побрел вдоль набережной. Никогда не понимал женщин и уже не научится. Утешало во всем этом только одно: те слова, что неудержимо рвались с утра, – нелепые, неуместные и никому не нужные – все-таки остались несказанными. И хорошо. Иначе сейчас было бы совсем хреново. А так – нормально все. Выплывет. И несказанные слова истлеют. Потому что они были… Да, именно.

Ошибкой.

* * *

Дуня проснулась поздно, шторы в спальне были плотно задвинуты, а часы показывали почти одиннадцать. Зато она выспалась и чувствовала себя отдохнувшей. Встала не сразу – еще какое-то время нежилась в кровати, недолго, минуты три, а потом начала возвращаться действительность. Неприглядная.

Спустив ноги на пол, Дуня встала и пошла искать Илью. Его дома не оказалось, зато на кухне развила бурную деятельность Елена Дмитриевна, которая никогда не приходила в воскресные дни. Увидев на пороге Дуняшу, женщина улыбнулась:

– Доброе утро. Илья Юльевич срочно уехал.

– Что-то случилось?

– Я не знаю, – пожала плечами домработница, – он мне позвонил, сказал, что должен уехать, и просил приглядеть за вами. Хотите кофе?

Дуня потерла руками виски. Приглядеть за ней… да уж…

– Елена Дмитриевна, сегодня воскресенье, и я в порядке, идите домой, отдохните, я тут сама управлюсь.

Но ответом было лишь отрицательное качание головой:

– Только если Илья Юльевич отпустит.

Ясно.

– Тогда кофе, – вздохнула Дуняша. – Только чуть позже, после душа.

– Вот это другой разговор.

Она стояла под струями воды и вспоминала вчерашний душ в своей квартире, как точно так же меняла температуру воды и точно так же пыталась понять, что делать дальше.

Сказать Илье?

Промолчать?

Уйти от него, потому что нечестно продолжать отношения после измены?

Или попробовать склеить то, что она сама разбила? А правда все равно выплывет наружу…

В душе Дуня не верила, что секреты живут вечность. Где-нибудь, когда-нибудь, в самый неподходящий момент… обязательно.

Илья не простит. Она точно знала, что не простит. Она бы и сама… не простила.

Маленький синяк на бедре никуда не делся. Его не смыть, не стереть. Слегка нажмешь – болит.

И пора выходить из ванной, а то Елена Дмитриевна уже два раза стучала, беспокоилась, все ли в порядке.

Кофе Дуня пила на балконе, любуясь лентой Москвы-реки. Илья не любил выходить на балкон. Хотя, наверное, не так. Ему было некогда. А можно было бы попробовать устроить здесь утренний кофе… Подумала, и самой стало смешно. Поздно. Теперь, наверное, уже поздно что-либо устраивать.

День тянулся долго и бессмысленно. Она пыталась читать, смотреть телевизор, помочь на кухне, но нигде не находила себе места. Звонил врач, потом Илья, всем было сказано о прекрасном самочувствии, однако постельный режим не отменил ни один, ни другой.

О Тобольцеве Дуня старалась не думать. Получалось плохо. Синяк же болел. Если нажать.

Илья возвратился домой только в восемь вечера, уставший, но с пятью разными коробками конфет.

– Никак не мог выбрать.

Он отпустил домработницу и смотрел, как Дуня сервирует стол к ужину.

Сидел, задумчиво потер пальцами лоб, поинтересовался, какое вино ей хочется.

Вот как тут сказать о том, что она натворила?

– У тебя что-то случилось?

– Чуть не сорвался один контракт, в последний момент партнер пошел на попятную, сказав, что его не устраивают некоторые пункты договора. Пришлось поднять юридическую службу… в общем, неважно.

– Крупный контракт? Хотя если ты уехал утром в воскресенье…

– Это неважно, Дуня.

– А что важно?

Илья подошел к ней с двумя бокалами вина и протянул один:

– То, что сейчас, – важно.

От того, как это было сказано, у Дуни пересохло в горле. Она сделала большой глоток.

– Илюш, я… нам надо поговорить.

– Не надо. Мы оба были неправы. Давай просто вычеркнем тот вечер, как будто его не было, и начнем с сегодня.

Его рука обняла ее за талию и притянула к себе.

– И еще, что бы ни случилось, как бы мы ни поссорились, звони мне, обязательно.

Дуня кивнула головой, уставившись в свой бокал вина. Он поцеловал ее в висок.

– Пошли ужинать, а то все остынет. И забыл сказать, вчера звонил Тихий, что-то с окнами. Я сам ответил – не хотел тебя будить. Пообещал, что ты перезвонишь завтра.

Дуня снова кивнула.

* * *

– Ну, что делать будем? – Тин разливал. И отнюдь не по рюмкам, а по чашкам, и потому – чай.

– У меня – молчат, – хмуро отчитался Рося. – Сами не звонят, я набирал пару раз, не берут трубу. Затаились.

– Не к добру, – резюмировал Тин.

– Не к добру, – подтвердил Славка. – Но что делать, ума не приложу. Нужен какой-то нестандартный ход.

Ваня молчал. Он считал себя мастером нестандартных ходов, но сейчас в голове было пусто.

* * *

Как хорошо было возвратиться в офис в понедельник. Не зря говорят, что работа – лучшее убежище, отлично можно спрятаться за срочными заказами и платежами, текущими делами, переговорами, планерками, летучками и выездами на место.

– Паша, ты заказал мебель для «ГосТИНцев»?

– Как договаривались, Евдокия Романовна.

– А почему контракта до сих пор нет?

– Ой, они прислали, это я забыла вам перенаправить, простите, пожалуйста.

– Оля, у них срок изготовления и доставки считается от дня предоплаты, а мы еще документы не согласовали, ну как так можно? Срочно текст мне на стол. Так, что с ландшафтами?

– Ну, я тут накидал примерно…

– Примерно? Или точно? Что хочет клиент?

– Он сам не знает, чего хочет.

– А как у него дела с аллергией?

– У кого?!

– У клиента. Аллергия на цветение есть? А то мы насажаем на свое усмотрение.

– Я это… не знаю.

– Ну так узнай!

Номер Тихого Дуня набрала ближе к обеду, когда поняла, что готова услышать низкий бархатный голос.

– Добрый день, Дуня. Как ваше здоровье?

– Здравствуйте, Тихон Аристархович, уже лучше, спасибо. Вы звонили. Извините, я… действительно неважно себя чувствовала.

Она не знала, поверит он или нет. Хотелось, чтобы поверил. Рука сама потянулась к карандашу и на развороте ежедневника нарисовала рожицу.

– Не нужно извинений, все мы люди, у всех бывают проблемы и недомогания. Собственно, поэтому я и звонил вам в субботу. По просьбе нашего с вами общего… друга Тобольцева. Очень уж он переживал, чтобы с вами было все в порядке после… взлома квартиры. Я тоже, кстати. Просто не посчитал правильным обсуждать это с человеком, который взял трубку вашего телефона. После взлома не было никаких тревожных сигналов, Дуня? Звонков, каких-то подозрительных людей, событий?

У рожицы появилось два приличных уха, челка, веснушки и кепка. Дуня старательно выводила детали рисунка. Человек, который взял трубку… Тобольцев переживал… очень… не посчитал правильным обсуждать… зашифрованная телефонограмма получается, а не разговор заказчика и исполнителя. Дуня молчала. Надо было еще кепку раскрасить. Тихий терпеливо ждал.

– Больше ничего не было, Тихон Аристархович. Я… пока в квартиру не возвращалась, но там новый замок. А по телефону никто не звонил, никаких тревожных сигналов. Я очень хочу верить, что все… позади.

– Верить – это хорошо, но мы будем работать над этой проблемой. А вы берегите себя, Дуня. И… хотите совет?

По спине побежал легкий холодок. Почему-то показалось, что он все знает и совет не будет связан ни со взломанной квартирой, ни с витражом. Дуня рисовала футболку и не хотела ничего принимать, но ответила согласно правилам хорошего воспитания:

– Я вас слушаю, Тихон Аристархович.

– А лучше не надо слушать. Я не самый хороший советчик в этих вопросах. К тому же очень предвзятый. Просто берегите себя.

Рука замерла. Он сказал ровно столько, сколько сказал. Знает и не будет вмешиваться.

– Я постараюсь. И… спасибо.

За невмешательство и за «необсуждение с человеком, который взял трубку телефона».

– Пожалуйста.

Из футболки показались руки. В руках – футбольный мяч. Тихий снова терпеливо ждал.

– До свидания, Тихон Аристархович.

– До встречи, Дуня.

Отбой. Лист с рисунком вырывается из ежедневника, мнется и летит в корзину для мусора.

Значит, Тихий звонил по просьбе Тобольцева. Зачем? Разве они не выяснили все там, в квартире? К чему тогда эта забота и расспросы про полицию и дверь? Все сказано. Или не все?

Дуня вспомнила, что было еще сообщение, которое она не успела прочитать. И не будет. Конечно, не будет. У нее дел много, и внутренний дворик для дочки политика не закончен, как раз самое время заняться. И знать она ничего про этого автостопщика не хочет.

«Извини за венеролога. Не хотел обидеть. Не подумал. Извини. Пожалуйста».

Неудачно взмахнула рукой и перевернула стаканчик с карандашами. Черт! Пришлось вставать и собирать с пола. В глазах предательски защипало.

Извини.

Не подумал.

Не хотел обидеть.

Пожалуйста.

Извини. Пожалуйста.

Не подумал.

Пожалуйста.

Пожалуйста.

Пожалуйста.

Извини…

* * *

– Иван Иванович, вас тут спрашивают.

Тобольцев вздохнул. Он перестал дергаться от этой фразы, но меньше раздражать она не стала. Рох взяла помощницу, смешную круглолицую девочку с каким-то азиатскими корнями в гороскопе и вполне славянским, но не женским именем Миша. И она упорно величала Ивана исключительно по батюшке. Точнее, по дедушке, но Миша этого не знала.

Спрашивающей оказалась ухоженная и бойкая леди за сорок, которая хотела сделать мужу подарок на годовщину свадьбы в виде тематической фотосессии себя, любимой.

– Дорого у вас, Иван Иванович.

Иван едва смог подавить гримасу, в полной мере отражающую его отношение к подобного рода репликам. Он не любил торговаться. И не умел. Не нравится – уходи. Вслух говорить не стал, лишь пожал плечами.

– Может быть, я могла бы оказать вам взамен услугу… Иван?

Глаза Тобольцев все-таки округлил. Так неприкрыто к нему редко подкатывали. А уж в роли владельца студии – и вовсе в первый раз. Кажется, его визави поняла его изумление и рассмеялась – кокетливо.

– Я журналист. Елена Воскобойникова. Может быть, слышали?

Иван покачал головой. Журналистка поджала губы.

– Я могла бы написать про вас. Статью. Рекламную.

– Спасибо, но у нас с рекламой все в порядке.

Елена вздохнула.

– Попытаться стоило. Хотя с учетом моего места работы – с рекламой могло и не сложиться.

– А где вы работаете? – Ваня спросил автоматически, на правилах хорошего тона.

– «Дорожный патруль», «Криминальная сводка» и тому подобное, – рассмеялась журналистка. – Охотимся за жареными фактами, в общем.

Что-то почти слышимо щелкнуло в голове.

– Насколько жареными? – голос звучал все же спокойно.

– Чем жаренее, тем лучше.

– Лена, у меня для вас есть предложение! – Иван резко встал из-за стола. – Только нам надо проехать ко мне домой.

Теперь пришла очередь Воскобойниковой округлять глаза.

– Иван… Иванович… боюсь, вы меня превратно поняли. Я не имела в виду ничего такого и…

– Ай! – Тобольцев махнул рукой. – Я тоже! Впрочем, можно и здесь посмотреть. Идите сюда! Все равно все нужное в облаке лежит.

На прощание она сказала, что ей надо посоветоваться с выпускающим программы и что она перезвонит.

Перезвонила.

* * *

– Ваня, я тебя предупреждал – никакой самодеятельности!

– Никакой, Тин. Поэтому я с вами и советуюсь.

– Ты уже дал фотографии журналистам!

– Без моей финальной отмашки материалы в эфир не пойдут. Ну? – Иван поднял руку с телефоном. – Даем добро? Они готовы. Это фанатики, они за сенсацию мать родную продадут.

Тихий и Ракитянский переглянулись.

– Наверное, этот тот самый нестандартный ход, – негромко проговорил Ракета.

– Хрен это потом замнешь, я так думаю, – Тихон задумчиво вертел в руке карандаш. – Как там называют журналистов – пятая власть?

– Колонна пятая, – хмыкнул Иван. – А власть – четвертая.

– Может быть, они сработают там, где не прошло у первых трех, – решительно кивнул Слава. – Я – за.

– Развели тут демократию с голосованием, – проворчал Тихий. – Звони, Ванечка. Хуже не будет.

* * *

Через неделю синяк исчез. Как раз к окончанию женских дней, которые так удачно начались в тот самый понедельник, когда она прочитала: «Извини. Пожалуйста». И всю прошедшую неделю эти слова были с ней. Дуня носила их в себе, как музыку. Носила и не знала, что делать.

Ответить – значит снова выйти на диалог. А она не была готова к диалогу с Тобольцевым, который мог закончиться всем, чем угодно. В том числе и новой ссорой. Что-то подсказывало ей, что у обоих сейчас все настолько обострено, что одно неосторожное слово – и снова полыхнет, и снова наговорится много лишнего и резкого.

Она подождет. Подождет, а потом ответит. Спокойно и правильно. Придут нужные слова и соответствующее настроение.

А пока с настроением было не очень. Вспоминалась та ночь. Тогда казалось, что не помнит почти ничего, а оказалось – много всего. Память возвращалась отдельными маленькими фрагментами.

Как крепко держал ее на столе после, тяжело дыша, не давая упасть обоим.

Как она целовала его в ванной.

Как…

Вот это было самое сумасшедшее воспоминание. Дуня не могла понять – приснилось или нет? Помнить такое казалось невозможным. Наверное, все же уже дрема. Но так отчетливо звучало в голове и сводило с ума:

«Спи, царица моя. Спи, моя Дунечка».

Сон? Явь?

Она не знала. Только всю неделю, что бы она ни делала, где бы ни была – в офисе, за рулем, в кафе…

«Спи, царица моя. Спи, моя Дунечка».

«Не хотел обидеть. Не подумал. Извини. Пожалуйста».

«Спи, царица моя. Спи, моя Дунечка».

Не отпускало. Дуня бралась за телефон. У нее выработалась привычка заглядывать в его инстаграм. Так она безмолвно наблюдала за тем, как идут дела в его студии, какие интересные клиенты приходят, иногда удавалось увидеть фотоработы.

Больше всего ей нравилось фото, где Ваня сидел за ноутбуком, внимательно глядел в монитор, волосы торчком, рядом – кружка, наверное, с кофе. На руке – темная вязь татуировки. И подпись: «Иван Иваныч за работой».

Дуня читала комментарии, улыбалась. Иногда ей хотелось тоже оставить свое сообщение, но чаще – казалось лишним. У него все хорошо. И она закрывала приложение.

«Царица моя…»

Илья называл ее по-другому в ту ночь, когда у них случилась близость. И Дуня была оглушена. Нет, организм не подвел, или Илья не подвел, он точно знал, что и как нужно делать, всегда знал, только она впервые не растворилась в происходящем. Словно тело было отдельно, а душа отдельно. Тело получило удовольствие, но все было совсем не так.

Дуня сидела на кровати, обняв ноги, и чувствовала внутри пустоту. Больше всего ей хотелось сейчас встать и уйти, побыть в одиночестве. Но не могла. Илья сел рядом и положил голову ей на плечо.

– Знаешь, я тут поразмышлял, вернее, это давно уже засело в голове, еще когда летел в самолете из Питера, – почему мы не живем вместе? Глупо как-то. Переезжай ко мне. Если нужно место для работы – выбирай любой угол, ты же дизайнер, оборудуешь себе кабинет. Эта неделя, которую мы провели здесь вместе, мне очень нравится.

– Илюш…

– М-м-м? – поцелуй в плечо. – Ты подумаешь?

– Да… я… подумаю…

Когда он уснул, она, накинув на себя легкий халатик, вышла на балкон. Несмотря на поздний час, город только-только начал остывать от дневного пекла. Едва уловимый ветерок обдувал плечи и лицо, но Дуня все равно задыхалась. Почему все так? Илюша поступал правильно, он строил, медленно, но уверенно. Она всегда знала, что этот день придет, ждала. Только вот стояла сейчас на руинах. Не было чувства счастья, не было легкости, не хотелось обнять весь мир. И в постели… можно врать кому угодно, но только не самой себе. В постели она просто позволяла себя любить. Но ничего не подарила взамен. Не сумела.

Телефон подал сигнал. Катя.

«Мы ходили в лес за земляникой. Только закончила перетирать с сахаром. На твою долю тоже. Приедешь – заберешь».

Земляника, надо же… как послание из иного мира.

«Договорились. Спасибо».

Скупо, но на большее Дуня была не способна. Зачем-то полезла смотреть другого абонента. Он был онлайн. Наверное, с кем-то переписывается. Как когда-то они: про все на свете. Дуня просто стояла, смотрела на экран и не могла оторвать глаз от статуса «онлайн».

* * *

Он дал себе слово и держал его. Два раза в день. Утром, когда просыпался. И вечером, перед сном. Заходил в мессенджер и проверял. Да, абонент Дульсинея Тобосская был сегодня в сети. А вот она онлайн. С кем переписывается в такой поздний час, интересно?

Нет, неинтересно. Не должно быть.

До хрена чего не должно быть. А было.

Сколько у него было – до нее. Не вспомнить всех. Не сосчитать. Не помнил лиц, имен – большинства. А с ней – помнил все. Каждый взгляд. Каждое движение. Каждую минуту той ночи.

Да было бы что там вспоминать! Первый раз еще можно посчитать условно экзотическим – стоя, и она на столе. Второй раз – в кровати и старая добрая миссионерская. О чем там вспоминать?!

Каждый вечер перед сном. Как проклятое наваждение. Чем вышибить? Чем перебить?

Работа? Тошнит уже – столько ее. И от нагрузки ломит левую руку. Эластичный фиксатор на локоть и кистевой ремень для камеры теперь его лучшие друзья.

Смена впечатлений? Нельзя. Некуда. Студия. И неоконченное дело с проблемами Роси.

Новая девушка в постель? От одной мысли такая дурнота изнутри подступала, что оставалось только удивляться. Но словно исчезли другие женщины и существовала только она. Царица. Дуня. Дунечка. Принадлежащая другому.

Худо становилось от этих мыслей совсем. Очень. Ладно, сейчас перетерпеть. А потом физиология возьмет свое. Должна взять.

* * *

Илюша что-то чувствовал. Внешне все было как всегда, даже лучше, вот только он все чаще задерживал на Дуне внимательный пытливый взгляд. Или курил. Она никогда не видела его с сигаретой и думала, что этой привычки у Ильи нет. А однажды утром вдруг обнаружила пепельницу, в которой окурки.

Дуня была уверена, что дело не в бизнесе, а в ней. Знала. Она стала давать мало. Разговоров, шуток, ласк – всего мало, пряталась за срочными заказами, проектом дома дочери политика, проблемой поставки в срок мебели и витражей для ресторана Тихого. Все, что угодно, любая причина, любая… отговорка. Она это понимала и созревала для серьезного разговора, вынашивала в себе важное решение – расстаться. Ждала момента.

* * *

Дело выгорело. Конечно, исключительно Маринкиными стараниями, как Тобольцев считал, потому что сам он последние недели работал механически. Но, главное, выгорело.

И теперь Иван, стараясь не показывать изумления, наблюдал за людьми в бронежилетах, вставшими у входа в студию, за другими людьми – в строгих костюмах и со всевозможными кофрами в руках. Смотрел на группу моделей, пару стилистов, которыми командовала Рох. И Фил тут же, и Миша на подхвате.

И блеск бриллиантов и золота. Им заказал рекламную кампанию крупный ювелирный дом. Не светло-бирюзовый, а другой, их прямой конкурент. Проект такого масштаба был у Ивана первым. И он просто обязан выложиться на сто процентов. Ради себя и ради Марины.

Ваня поправил повязку на локте и шагнул вперед. Все просто. Масштабно, но понятно. Он профессионал. Здесь нет ничего, с чем он не мог бы справиться.

– Ванечка, я так за тебя рада! – ухо обдало теплым выдохом, а нос защекотал запах лака для волос и еще чего-то из этой же серии. Одна из приглашенных для съемок моделей, лицо помнит, это у него профессиональное, а вот имя – нет. – Ты теперь такой важный человек, владелец своей студии. Забыл, наверное, нас, простых смертных моделей?

– Как вас забыть, если вы все время перед моей камерой? – Ваня дежурно улыбнулся и привычно шлепнул девушку ниже спины. – Пошли работать, куколка.

Физиология категорически отказывалась брать свое. Утверждала, что вся эта феерия длинных ног, безупречных макияжей, призывных улыбок и взглядов с поволокой из-под тщательно подведенных ресниц – не ее. Иван велел ей заткнуться и принялся пахать. Работы много, к тому же новая «лейка» хоть и хороша даже сверх ожиданий, но одно неосторожное движение пальца – и фокус уже на потолке.

* * *

– А ты не могла предварительно со мной посоветоваться?!

Вокруг царила суета – наемные сотрудники под руководством Миши ликвидировали последствия рабочего процесса и готовили помещение к приему гостей. Рох затеяла вечеринку в студии.

– В чем дело, Ваня? – Марина паковала свою бездонную сумку профессионального стилиста. – Это все окупится, я тебя уверяю.

– Не в деньгах дело! – Иван раздраженно повел плечом. – Эй, с лампой аккуратнее! – досталось и Мише. – Давай без меня, ладно? Я устал жутко.

– Ты просто герой, – Ваню наградили поцелуем в лоб. – Но без тебя тусовка не та. Девчонки мне прожужжали все уши: как у тебя дела, как ты изменился, стал такой… слово-то какое… импозантный, вот! Ты теперь импозантный, Ваня!

– Не хочу быть импозантным, – Тобольцев автоматически сгреб со стола пачку каких-то документов, подровнял их, убрал в стол. – Я устал и хочу домой. Выпить и спать.

– Выпьешь здесь, – Марина была неумолима. – Хряпнешь пару бокалов шампанского, час потусишь, пообнимаешься с девчонками, пофотаешься – и можешь быть свободен. Ваня, нельзя так разочаровывать женщин! Это опасно. И, кстати, спать можешь лечь тоже здесь – желающих составить тебе компанию будет более чем достаточно.

– Я пропустил момент, когда меня назначили племенным жеребцом? – Иван сам поразился, как неприятно и желчно прозвучал его голос.

– Ванечка, я тебя не узнаю, – Рох потрепала его по волосам. – Слушай, тебя пора стричь… А ты не влюбился случайно, мой мальчик?

– Нет. Не случайно.

– Не случайно? – усмехнулась Марина, не уловив тотальной смены настроения собеседника. – Нарочно? Специально?

– По предварительному, мать его, сговору! – вдохнул шумно. Выдохнул носом. – Час ровно.

– Хорошо, – кивнула Рох уже без улыбки. – Спасибо.

Час в итоге растянулся на два. В какой-то момент Тобольцеву даже показалось, что все вернулось. Привычная обстановка – за пультом знакомый диджей, полутьма, алкоголь, сам Иван на кожаном диване в обнимку с двумя блондинками. И ему что-то шепчут на ухо, и сам он чему-то смеется.

А потом вдруг все стало фальшивым. Ему не удалось занырнуть на глубину, провалиться с головой в веселье хорошо и с толком организованной вечеринки. Скользнул по поверхности и остался вне. Качался, как воздушный шарик на воде. А вокруг все шумит, бурлит, кто-то танцует, кто-то произносит какие-то тосты… кажется, в его честь. И кто-то – та, что слева, – по-хозяйски устроила руку в паре сантиметров от его ширинки.

Физиология объявила форменный бунт и злорадно припомнила про работу на износ, ноющий локоть, истрепанные нервы и насущные потребности мочевого пузыря. А необходимой реакции на женские пальцы, поглаживающие бедро, не выдала.

– Девчонки, отпустите на пару минут – позвонить надо. И в туалет.

Он нашел Рох и вытащил ее в холл.

– Все, я пошел.

– Лети, родной, – Маринка – веселая и немного нетрезвая – крепко его обняла. – Мы с Филом и Михой тебя прикроем.

* * *

Момент настал, когда Илья позвонил на работу.

– Привет.

– Привет.

– Что делаешь?

– Думаю, какое сочетание цветов лучше – фиолетовый с оранжевым или голубой с золотисто-желтым.

– Голубой с золотисто-желтым, – без раздумий ответил он.

– Почему?

– Потому что это цвет моря и песка. Дуня, я завтра вечером улетаю в Сочи на три дня. Появилась возможность поучаствовать в строительстве гостиничного комплекса. Полетели со мной?

– Я? – это было настолько неожиданно, что она резко встала и подошла к окну.

– А что такого?

– Просто ты… – закашлялась, – ты никогда не брал меня с собой, да и у меня, сам знаешь, тут…

– Дуня, это всего три дня. Зато море, пляж и отдых. Ты перестала отдыхать и… смеяться тоже перестала.

На улице начался дождь, весело барабанил по карнизам, размывая дома и прохожих за окном. Дуня с другой стороны стекла вела пальцем по дорожкам, которые прокладывали скользящие вниз капли.

– Илюш, мне… сейчас не очень удобно говорить, давай вечером, дома.

– Хорошо.

После того как разговор закончился, Дуня еще некоторое время постояла у окна, а потом выключила компьютер, собрала свои вещи и вышла из офиса, сказав, что до завтра не вернется и если что – она на телефоне.

Дождь не прекращался. Он щедро поливал пыльные деревья и горячий асфальт, в воздухе парило, и было ясно, что долгожданную прохладу ливень с собой не принесет, но передышку подарит. Остановив машину на парковке и раскрыв зонтик, она вышла в дождь.

– Ой, ну надо же, не верю своим глазам, Дуня Лопухина! – раздалось за спиной, и Дуня обернулась.

Перед ней стояла Сонечка – отличница с их курса. Нельзя сказать, что произошла радостная встреча. Не для Дуняши точно. Сонечка была звездой их выпуска, умная и талантливая девочка, никто не сомневался, что она быстро пойдет в гору и добьется многого, однако не случилось. Хотя, конечно, с какой стороны на это посмотреть. В жизни Сонечка не затерялась, у нее было собственное дизайнерское бюро, такое же, как и у Дуни, просто мечтала она всегда о другом – более высоком полете. И это была не встреча двух сокурсниц, скорее – разговор двух конкурентов.

– Не ожидала тебя увидеть здесь, да еще в такой час.

Дуня пожала плечами.

– Признаться, я тебя тоже.

– Спешу со встречи, – лучезарно улыбнулась Сонечка. – Сама знаешь, какие непростые сейчас времена, раньше клиенты к нам, теперь мы по клиентам. Но… заказы есть. А у тебя?

– И у меня… есть. Хотя да, все непросто, – тут надо твердо держать оборону, быть милой и не выболтать лишнего.

– Все так же, квартиры и садовые беседки? – продолжала допытываться Сонечка.

– И квартиры, и беседки. Не стоит отмахиваться от небольших заказов. Лучше каждый день по беседке, чем один отель раз в год.

– Ну, отель я видела. Ретро. На вашем сайте. Поздравляю, отличная работа.

– Спасибо, – в искренность поздравления Дуняша не поверила. – Это был интересный проект.

Они стояли и мило улыбались друг другу. Уже хотелось проститься, но Сонечка не отпускала.

– А сама как? Личная жизнь, муж, дети?

– С личной жизнью все в порядке. Ты извини, у меня тоже… важные переговоры. Надо идти.

– Да, конечно. Я сама спешу, побежала!

Сонечка широко улыбнулась, провела ухоженной рукой по густым распущенным волосам, демонстрируя всем видом удавшуюся карьеру и успех, и пошла своей дорогой.

Дуня терпеть не могла такие лицемерные встречи. После них оставалось неприятное послевкусие. Тем не менее чужое любопытство она не удовлетворила и тайну клиентской базы сохранила.

В парке Горького народа было немного. Дождь. Все попрятались под навесы и в кафе, а Дуня неторопливо шла под зонтиком. С одной стороны – высокие, укрытые густой зеленью деревья, с другой – набережная. Она любила тут гулять, глядя на видневшийся вдали храм Христа Спасителя. Никто не обгонял, не кричал за спиной, не спрашивал, как пройти к аттракционам. Самое лучшее место, чтобы побыть наедине с собой и подготовиться к вечернему разговору.

Это был край. Оттягивать дальше некуда. Утром, когда Илья повернулся ее поцеловать, Дуня чуть было не назвала его Ваней. Потому что снился, и обнимал во сне, и снова шептал про царицу и Дунечку, и внутри все замирало… С Ильей так не замирало.

Поймала невысказанное слово в самый последний момент.

– Ва… В ванную я первая?

Нельзя больше лгать, нельзя давать ложную надежду, будет больно, очень, обоим. Но лучше сейчас. Потом станет еще хуже.

Он придет домой вечером, и она скажет.

Между облаками наконец появился просвет. Яркие солнечные лучи осветили город, заставили блестеть влажные листья, заиграли в темной речной воде.

Дуне было страшно, но она знала, что поступает верно. Главное, пережить вечер, а завтра…

Она думала о предстоящем по дороге в квартиру, отпуская Елену Дмитриевну, перекладывая с места на место вещи на полке. Все решала – сейчас упаковать свою одежду или позже.

Главное – пережить сегодня, а завтра… нет, она ничего не будет писать Ване, как думалось раньше. Она просто придет к нему в фотостудию и закажет свой портрет. И скажет: «Привет». Не так, сначала скажет «привет», а потом закажет портрет.

Было уже очень поздно. Илья задерживался, Дуня нервничала. Все никак не могла решить, какими словами расстаться… хотя какие тут слова помогут. Сколько ни выбирай – легче не станет. Стоило только представить себе его глаза, такие проницательные, – и становилось плохо. Он не заслужил.

Чтобы хоть чем-то занять себя, она привычно открыла инстаграм…

Ваня лучезарно улыбается, сидя на диване с двумя выхоленными блондинками в обнимку. Они – модели, коротенькие платьица, ноги… бесконечные, красивые, стройные. Одна недвусмысленно предъявляет права. Это что? Клуб? Закрытая вечеринка? Неважно. И так ясно, что столичная тусовка, которую она когда-то раскритиковала, листая модный фотоальбом.

Смотреть было больно, читать – еще больнее.

«Тобол снова в строю и на передовой».

Лайков… больше, чем обычно… раза в два.

Комментариев – лента, уходящая вниз.

Zvezdochka: Блин, я в Милане! Жаль, что не с вами. Ванечка, чмоки.

M43_x: На конкурсах красоты люди неплохо поднимаются, я смотрю.

lapushka: Ваня, куда ты вчера так быстро слинял?

Zvezdochka: Главное не куда, а с кем.

tokio: Так на фото видно же – с кем)))) У кого-то была беспокойная ночь.

Дальше она не могла ни смотреть, ни читать, ни дышать…

Когда Илья пришел домой, Дуня не слышала. На голове были наушники, а в них – громкая, агрессивная, лишающая любых мыслей музыка. Вздрогнула от прикосновения и выключила плеер.

– Ты плакала? Что-то случилось?

– Я? Нет. Просто… глаза болят, слишком много сижу перед компьютером. Скоро совсем как вампир стану. Надо капли купить.

– Или отдохнуть от компьютера. Ты ужинала?

– Нет, ждала тебя. Илюш…

Дуня поднялась с дивана. Он стоял посреди гостиной. В его глазах было… много всего было.

– Я полечу завтра с тобой в Сочи.

– Иди ко мне, – сказал и раскрыл руки, чтобы обнять.

* * *

Они пересматривали новостной ролик уже раз, наверное, в десятый.

– Уф-ф-ф… – Славка таки сообразил ослабить галстук. Тин методично катал по столу ладонью карандаш, но глаз не отрывал от мелькающих кадров – те самые снимки из Шацка, фото Благородова, спорного здания, нарезка из более раннего новостного ролика про фальшивомонетчика. На их взгляд, это была сплошная каша, но на телеканале заявили, что лучше знают, как подавать такие истории.

– Теперь включаем режим повышенной бдительности, – Тихий щелчком пальца отбросил карандаш, и он откатился в сторону, затормозив о стопку бумаг. – Могут быть резкие действия с той стороны. Ваня, ты как?

– Ваня как Ваня, – Тобольцев пожал плечами. – Хотите знать мое мнение? Так вот: поезд ушел. Этот вал уже не остановить. Но я бы еще продублировал данные в нашу доблестную полицию.

– Судя по всему, – Рося затолкал галстук в карман, – они сами на тебя выйдут. Точнее, на журналистов. А те…

– Я сказал, что на меня можно ссылаться, – ответил Иван на невысказанный вопрос. – Думаю, события не заставят себя долго ждать.

Так оно и оказалось.

На следующий день после выхода ролика позвонила журналист Воскобойникова с благодарностями. Репортаж о связи Благородова с фальшивомонетным бизнесом, где в качестве главного доказательства было представлено фото и отдельные его фрагменты в виде лежащих на столе документов, оказался сенсационным. Рейтинг просмотров передачи резко взлетел вверх, и телеканал по горячим следам решил сменить тему вечернего ток-шоу. Вместо запланированной душещипательной истории звезды столичных клубов, который решил завязать с наркотиками, будет обсуждение механизмов взаимодействия крупного частного бизнеса с криминальными структурами, сейчас вовсю обзванивают видных политиков, юристов и бизнесменов на предмет участия в ток-шоу. Воскобойникову тоже пригласили как героя дня, проведшего частное журналистское расследование.

– Я вам должна, – сказала она Ване, прежде чем отключиться.

Спустя три дня Ивана Тобольцева вызвали в полицию для дачи показаний.

Да, снимки его. Был по делам в Шацке, случайно сфотографировал оконный витраж, на людей, попавших в кадр, не обратил внимания. Позже увидел новости по телевизору и опознал одного из людей на фото. Позвонил знакомому журналисту. Все. Несмотря на то, что показания были накануне вызубрены наизусть, в полиции Тобольцев проторчал без малого три часа. Но, кажется, все же оказался в достаточной степени убедительным в глазах следователя. И хорошо. Потому что Дуню в эту историю больше впутывать нельзя. И так она получила за свою помощь неприятностей выше крыши. Пора оставить ее в покое.

А не получалось. Ну никак.

Физиология отказывалась включаться. Ваня, как какой-то законченный мазохист, почти каждый вечер перед сном вспоминал. Смелые, жадные, нежные пальцы. Прерывистое дыхание. Сбивчивый шепот. Жар женского тела.

Ведь было такое много раз с другими.

Не было. В первый раз. Когда казалось, что, кроме них двоих, никого на планете не было всю ночь. Когда мир исчез, заменившись одной-единственной. И словно он для нее был один-единственный.

Хватит смелости назвать, что это такое? Спустя пару недель сдался. Ну, предположим, это она, зараза. Любовь. Легче стало? Хрена там. С каждым днем делалось все тошнее.

И с каждым днем количество фенечек, ремешков и бусинок на запястьях тоже прибывало. Словно он пытался компенсировать, да только поздно. И зачем Иван снял свой везучий охотничий амулет? А теперь из охотника превратился в добычу, попал в капкан, в яму, в ловушку. И не вырваться никак.

* * *

Поездка в Сочи прошла успешно. Илья вошел в бизнес и подписал контракт, днем он пропадал на переговорах, а вечера и ночи проводил с Дуней. Те три дня оказались для нее единственным отпуском за все лето. Дневное одиночество, море, солнце и плаванье помогли восстановить хоть какое-то подобие равновесия внутри. Там что-то погасло, что-то похожее на огонек.

Улетая обратно в Москву, Дуня поняла, что главное – не оглядываться назад. Не позволять себе. Вычеркнуть. Только так она сможет выкарабкаться.

– Вино, шампанское, коньяк? – поинтересовалась стюардесса.

– Шампанское.

Лето мчалось вперед, оставив позади июнь и июль, открывая счет августовским дням.

Дуня много работала, по пятницам была предельно корректна с Леней, исправно сопровождала Илью на важные мероприятия, закончила проект дома для дочки политика (внутренний дворик привел заказчицу в восторг), была приглашена на день рожденья мамы Ильи, который праздновали в загородном клубе. Много занималась сексом, а потом долго стояла под душем. Больше ни разу не заглянула в инстаграм.

Видела новости по телевизору, потом пересматривала в сети, после плакала в ванной под шум воды и выпила на ночь виски. На другой день звонил Тихий, сказал, что все разрешилось. Дуня тогда ответила: «Я рада», – и разговор закончился.

С Тихим они встречались несколько раз – исключительно по вопросам реконструкции ресторана, улаживали организационные и финансовые моменты. Спокойно, корректно, четко. Сроки поджимали, поэтому пришлось объявить о рабочем субботнем дне.

Придя утром в офис, Дуня увидела Виталика, который сидел в приемной и играл на планшете.

– Это что такое?

– Евдокия Романовна, тут такое дело… – Паша переминался с ноги на ногу и чесал затылок. – Он со мной.

– Я вижу, что с тобой. Только скоро прибудут те, кто занимается лестницами и лазерными тирами, а потом мы едем на объект смотреть, куда это все прилаживать, заодно и проверим, как разместили аэрохоккей и прочие прелести. Мы будем возить ребенка с собой? Кто из партнеров в такой ситуации отнесется к нашей фирме серьезно?

– А… он может посидеть тут, поиграет в планшет часок.

– Паша, ты в своем уме? Закрыть мальчика одного в офисе! Ты почему его дома не оставил?

– Не могу, – гений покраснел, – я же контракт подписал с его мамой. Она теперь ждет, когда начну отказываться от своих дней, понимаете? Вот я и не отказываюсь.

Дверь в приемную распахнулась, вошла Оля-блондинка с банкой растворимого кофе в руках.

– А я сбегала в магазин, купила. Думаю, сейчас приедут, а у нас кофе нет. Евдокия Романовна, тут какое-то странное письмо пришло, я не очень поняла. Но поискала в интернете указанные наименования – оказалось, растения. Разве мы заказывали экзотические растения?

– Это для дочки политика. Она решила украсить свою оранжерею невиданными цветами и деревьями. Перешли мне. А потом… здесь же есть поблизости торговый комплекс большой?

– Есть, – подтвердила секретарь, – там летние распродажи начались как раз.

– Оля, – вздохнула Дуня, – нам сейчас не до распродаж, к нам партнеры едут, а тут Виталик. В общем, пересылаешь письмо, берешь Виталика и идешь с ним в центр, может, там кинотеатр имеется. Мультфильмы на утренние сеансы еще ставят?

– Ставят! – у мальчика загорелись глаза, и он уже предвкушал отличное приключение. – Вообще сейчас два мультика идут…

Позвонили из мастерской, где делали мебель для уголка детского творчества, Дуня договорилась подъехать к ним в половине пятого вечера.

– Вот и отлично, – сказала она, отключив телефон, – значит, посмотрите мультфильм, там же и пообедаете где-нибудь. А кофе гостям я, так и быть, приготовлю сама.

Москва стояла в субботних пробках. К половине пятого на встречу Дуня не успевала. Проще было добраться на метро, что она и решила сделать. Оставила Коко на платной парковке и спустилась по переходу под землю. Всего три остановки. Народу в метрополитене, как всегда, много. Люди идут одной большой массой. Сотни лиц и жизней в общей толпе. Вагоны переполнены. Дуня вошла последней и сразу почувствовала, как за ней закрываются двери. Повернулась.

Бывают мгновенья, которые расщепляются на сотни маленьких мгновений и длятся очень долго. Как, например, когда падает на пол фарфоровая чашка. Пока она летит, в голове проносится много разных мыслей: что чашка выскользнула, что ее нужно поймать, что она сейчас разобьется и что это – дорогой памятный подарок. Все заканчивается в тот момент, когда фарфор ударяется об пол и разлетается на осколки.

Он не успел в этот вагон. Их разделили закрытые двери. Мгновенье расщепилось на сотни маленьких, и поезд не сразу тронулся с места.

Увидеть его – как удар в солнечное сплетение.

Там, внутри, где когда-то был огонек, стало больно и горячо.

Дуня смотрела на лицо за стеклом. Глаза темные-темные, волосы отросли, но ему хорошо. Рюкзак на плече. Почти не изменился. Почти тот же. Автостопщик. Фотограф. Ваня Тобольцев. От которого все так же замирает сердце. Несмотря ни на что.

Поезд медленно тронулся, оставляя лицо позади, но оно еще некоторое время стояло перед глазами, пока в темном тоннеле Дуня не увидела в стекле собственное отражение.

* * *

Двери вагона закрылись перед его носом, но огорчиться этому обстоятельству Иван не успел.

За стеклом была она. Первая мысль, шальная, – что у него уже галлюцинации и видения наяву. Увидеть ту, которая занимает твои мысли каждый вечер перед сном, – увидеть вот так, в середине дня, в метро, по ту сторону вагонного стекла…

У нее замершее лицо – почти маска, почти как в тот раз, перед… Белое лицо, широко распахнутые глаза. Так страшно видеть меня, царица?

Поезд тронулся и быстро набрал ход, унося ее – то ли настоящую, то ли привидевшуюся – в темный тоннель.

И та ночь, что разломала ему сердце, – то ли настоящая, то ли привидевшаяся – тоже должна исчезнуть. Точно так же кануть в темном тоннеле глубин памяти.

Уходи, Дульсинея. Исчезни. Отпусти. Я – ошибка. У тебя есть другой. Ты выбрала его.

Он еще долго смотрел в черное жерло метрополитена. До приезда следующего поезда.

Тринадцатое ЕЕ правило: «Когда совсем плохо – не позволяй себе оглядываться назад».