Глава 14
Четырнадцатое ЕЕ правило: «Собираясь на важное мероприятие, выбирай правильный каблук. Вдруг придется танцевать».
– Это какой-то… – дальше Тин недолго, но емко выражался на народной ипостаси великого и могучего. – Ваня… Славка… Вы вообще понимаете, во что мы вляпались?!
– В дерьмо, – хмуро ответил Ракета, не отрывая взгляда от монитора. Там на повторе крутился новостной ролик. Панорамы аэропорта, крупные планы самолетов, а затем быстрой сменой – люди в боевой амуниции, автоматы, каски. И потом – человек с заведенными за спину руками. Так им теперь хорошо, пусть и заочно, знакомый.
– Если это дерьмо, то я ромашка! – Тин раздраженным взмахом руки что-то смел со стола на пол – зазвенело, зашуршало. – Это я даже не знаю что… Ядерные отходы, мать их!
– Но его же арестовали… – рискнул внести нотку конструктива Иван. – Это значит, что история… закончилась?
– Это значит, что либо завтра жахнет… – Тин глубоко вздохнул. – Либо все реально затухнет. Этот урод, Благородов, куда там пытался слинять от правосудия – в Лондон? А я бы сейчас в Антарктиду выехал. На полгода. Во избежание. Вместе со всем табором.
– А ты не нагнетаешь?
– Компрессор нагнетает! – рявкнул на Ракету Тин. – Я шесть каналов насчитал. ШЕСТЬ! Которые показали этот ролик. Ты знаешь, как это называется? А я тебе скажу! Дерьмо попало в вентилятор! И ждать можно всего. Всего, чего угодно.
– Тин…
– Просто. Все. На стреме. Ясно?
– Ясно, – хором ответили Рося и Ваня.
Скандал с арестом Благородова в аэропорту держался в новостных топах неделю. За это время ничего не произошло – плохого. Тобольцева вызывали для повторного допроса. Там Иван аккуратно попытался узнать новости по делу Благородова, но ему сурово сказали, что вопросы здесь задает не он. Пришлось смириться и отвечать по очередному кругу. Снова без малого три часа, с кучей новых, кажется, совсем не относящихся к делу подробностей. И допрашивал его человек в чине подполковника. Хороший ли это признак – Иван не мог решить. Но следствие явно вышло на новый уровень.
А потом дела пошли своим ходом. У арестованного – СИЗО и допросы, а у троицы друзей – текущая жизнь. И ничего так и не жахнуло и не бабахнуло. Кажется, их дороги с Благородовым окончательно разошлись. Чудом.
* * *
Дуня сдала объект Тихому в срок. Все прошло очень по-деловому, обстоятельно, внимательно и без затягиваний. С Дуней был Паша, с Тихим – Ракитянский. На встрече присутствовали также руководитель строительной фирмы и прораб.
– Наше сотрудничество подошло к концу, Тихон Аристархович, – сказала Дуня, прощаясь. – Надеюсь, «госТИНцы» оправдают возложенные на них надежды.
– Не торопитесь прощаться, Евдокия, – ответил ресторатор, аккуратно пожимая ее руку. – Вам еще предстоит продегустировать новое меню. Что такое ресторан без кухни?
– Одни стены, – улыбнулась она в ответ, и на какое-то мгновение показалось, что все возвратилось: жизнь, которая была ДО, – когда на дворе стоял май, когда разговоры с Тихим походили на завораживающую игру в кошки-мышки, когда все было легко и просто… и она была Дульсинеей.
Сейчас август доживал последние дни. В воздухе еще сильно парило, словно лето отчаянно не хотело сдавать свои позиции, но по утрам и вечерам уже пахло осенью.
Через два дня после встречи курьер доставил в офис два пригласительных на торжественное открытие «госТИНцев» – для нее и Паши. Каждый пригласительный на две персоны.
Первой мыслью было – отказаться. Придумать болезнь, поездку, все, что угодно, но не пойти, потому что… потому что там есть вероятность встретить его. Ваню.
Ведь это же невыносимо: прийти на вечер с Ильей и увидеть Ивана. Но, может, Тобольцев не придет. Может, он куда-нибудь уехал – любит же путешествовать, может, занят выполнением очередного гламурного заказа и просто некогда, а может… придет с одной из тех модельных красоток в обнимку. Может, он вообще уже все забыл и выкинул из головы – полностью окунулся в столичную тусовочную жизнь, а она собирается отказать Тихому, обидеть его. Непрофессионально, Евдокия Романовна, и в высшей степени трусливо.
* * *
– Ваня, я жду тебя в пятницу на открытии «госТИНцев».
Ивану очень хотелось надуть губы и задать дурацкий вопрос: «А Дуня там будет?» Конечно, будет, она же исполнитель.
И когда Тин ответит: «Да», по-детски встать в позу и сказать: «Тогда я не приду». Но всего этого Тобольцев не позволил себе сделать. Опять же, интересно взглянуть, как там Бакст пригодился.
– Хорошо, я буду.
– Отлично. Ты придешь один?
Вопрос неожиданный. Что Тихий имел в виду? Иван потер затылок и переложил телефон к другому уху.
– Собирался один. Надо с парой? Могу Рох взять.
– Ты еще маму возьми! – возмутился Тихон. – А эту свою… не бери. Я ее боюсь. Мне кажется, она на меня смотрит и прикидывает, в какой цвет лучше перекрасить.
– Ты себе льстишь, – рассмеялся Ваня. – Делать больше Маринке нечего.
– Мне одного раза общения с ней хватило! – уперся Тин. – Ладно, Рося тоже один будет. Вот и развлечете друг дружку.
Перспективы пятничного мероприятия вырисовывались все более и более «радужные».
* * *
Случилось невообразимое. Дуня не могла найти подходящее платье. Сколько раз она выходила в свет с Ильей, сопровождала его на встречи и вечера, и вопрос, что надеть, всегда решался просто. Дуняша почти с ходу выбирала платье, блузку, юбку, брюки, обувь, аксессуары. Для человека, который по роду профессии работает с цветами и фактурами, – это не проблема. Но тут… мысль о том, что там МОЖЕТ БЫТЬ Ваня (а может и не быть), сводила с ума. А если еще и с красоткой… Дуня злилась на себя, говорила, что это не имеет никакого значения, что, в конце концов, это смешно, и… продолжала искать платье, обойдя кучу бутиков и торговых центров. Она сама не знала, что ищет, пока не увидела струящийся красный шелк на тонких бретельках.
«Ему бы понравилось», – мелькнуло в голове.
Она даже не осознавала, что, идя на мероприятие с одним мужчиной, выбирала платье для другого.
А дальше все сложилось – туфли, прическа, украшения. Вернее, украшение. Одно. Не считая крошечных сережек.
– Ты уверена, что это не слетит в разгар вечера? – поинтересовался Илья, завязывая на ее запястье жемчужно-серую атласную ленту в тон к туфлям. Получился красивый бант.
– Мне кажется, ты сделал крепкий узел, – слегка улыбнулась Дуняша.
Они прибыли вовремя, двери в главный зал еще не открыли. Многочисленные гости стояли в фойе, общались, знакомились, пили шампанское, которое разносили услужливые официанты. Из динамиков слышалась негромкая легкая классика. Все это изначально задавало тон уровню мероприятия.
– Евдокия Романовна, – послышался звонкий возбужденный голос Оли-блондинки, – как здесь красиво!
Рядом с девушкой переминался с ноги на ногу Паша, в костюме и с полным беспорядком в волосах. Гений, что с него взять!
– Оля? Добрый вечер, неожиданная встреча.
Девушка заметно покраснела. Ее щеки были примерно одного цвета с кончиками Пашиных ушей.
– Здравствуйте, Илья Юльевич, – пробормотала она, а потом стала внимательно изучать пузырьки в бокале с шампанским.
– Добрый вечер, – негромко ответил он.
– Ну так приглашение же было на два лица, – начал оправдываться Паша, – ну вот… это же такой вечер, и я подумал… а Оле будет… в общем…
– Я все поняла, – оставаться серьезной при таких сбивчивых объяснениях было совершенно невозможно, – и я рада, что Оля здесь.
Подошел официант, Илья взял с подноса два бокала. Один протянул Дуне. Она сделала маленький глоток и окинула взглядом собравшихся, среди множества лиц выхватила Ракитянского. Он что-то кому-то рассказывал. Тихого не было, да это и понятно. Тобольцева не было тоже. Что она почувствовала? Облегчение? Разочарование? И то, и другое одновременно.
– Ты кого-то ищешь? – тихо спросил Илья, слегка приобняв Дуню за талию, чтобы закрыть от куда-то спешащего и расталкивающего всех на своем пути коренастого лысого мужчины.
– Я? Просто разглядываю приглашенных. Как их много, правда?
– Илья Юльевич! – мужчина остановился как раз около них. – Как рад нашей встрече, искренне рад! Вы меня не помните? В прошлом году поставлял вам блоки, вы тогда еще…
Илья отпустил Дуню и ответил на рукопожатие. Даже вступил в разговор. Она знала, как он не любит бесцеремонность, но слишком хорошо воспитан, чтобы не ответить.
До открытия дверей главного зала оставалось совсем немного. Дуня почувствовала волнение. Она знала, что там все в порядке. Ей знаком был каждый сантиметр этого места, каждая плитка и ниша, каждый витраж, и хотя хозяин «госТИНцев» – Тихий, Дуня все равно чувствовала свою ответственность перед гостями этого вечера. Ей захотелось осмотреть все самой: столы, сцену, светильники. В последний раз.
– Я сейчас приду, – шепнула она Илье. – Проверю и вернусь.
Оставив полупустой бокал в его руке, Дуня приоткрыла тяжелую дверь и зашла в зал.
* * *
В холле толкалось прилично народу. Но эту пару Иван увидел сразу. Как только шагнул внутрь. Потому что невозможно было не заметить сигнальное алое платье.
Красный. Снова красный. Как назло. Словно насмешка. Тонкие лямки, точеные плечи, ключицы тоже тонкие. А там, ниже… он помнит, какое оно там все на ощупь и как ладно помещается в ладонях. Еще ниже алая ткань мягко обтекает бедра. Волосы убраны назад. Алый лак, алая помада. Червь рядом казался бледной тенью, несмотря на идеально сидящий костюм и галстук с рубашкой в тон. Иван достаточно близко знаком с работой репортеров светской хроники, чтобы понимать: эта пара так и просилась в глянец. И подпись внизу: «Серый Червь со спутницей». Или «Дульсинея Тобосская со спутником». Тобольцев словно со стороны увидел себя – рубашка в клетку поверх майки, джинсы – с дизайнерскими прорехами на бедрах. И красные кеды – в ответочку. Почему Тихий не обозначил, что дресс-код мероприятия – «выставь себя дураком»?
Иван шагнул в сторону и открыл первую попавшуюся дверь. За ней оказался банкетный зал.
Пройдя мимо сцены и накрытых столов, Ваня прислонился к стене у окна. Тяжелая портьера почти скрыла его, хотя в зале пока пусто и прятаться не от кого. Но это подобие уединения сейчас – как воздух. Чтобы вспомнить, как дышать. Чтобы дышать без боли.
Все равно оказался не готов. Придурок. Слабак. Знал же.
За окном что-то варил городской удушливый август. Наверное, грозу. Поэтому и дышать трудно. Иван стоял, прижавшись лбом к стеклу. Становилось легче, по чуть-чуть. Еще минут десять – и он будет в норме.
Стукнула дверь. И кого черти принесли так не вовремя?!
Зацокали каблуки. Шаги то приближались, то удалялись от стоящего за портьерой Тобольцева. У этого перестука женских туфель были определенные ритм и цель. Иван вдруг понял – какая. И кто это там. Отодвинул штору и сделал шаг. Он успел сделать шагов пять, прежде чем она услышала. И обернулась.
Как же больно.
Пришлось зажмуриться, чтобы переждать эту вспышку боли. Алая помада и лак.
Помнишь, с чего все началось, Дуня?
Оказалось, что он говорит вслух. Счастье, что шепотом.
– Я… – было видно, как она сглотнула – словно комок в горле протолкнула, – мне тут проверить все надо перед… началом.
– Помощь нужна? – он продолжал говорить шепотом – немного только громче стал. – Давай я помогу?
Он сделал два шага вперед. Она – два назад. «Как в танго», – мелькнуло в голове.
– Нет, не надо, – с явно слышимой в голосе запинкой. А потом увереннее: – Спасибо. Все в порядке. Мне пора… идти, – она попыталась изобразить что-то вроде улыбки, но вышло неубедительно. Еще пара шагов – вбок от небольшой сцены, на которой стояли компьютер для минусовок, микрофоны и колонки. Снова танговый шаг. А потом не по рисунку споткнулась.
Но он поймал.
И для такого простого действия совсем не надо было прижимать ее к себе. Класть руки на талию. Почти утыкаться губами в ухо с маленькой бриллиантовой серьгой. Но он все это сделал. Потому что остановиться уже не мог.
И как дышать – вспомнилось. И дышалось сильно, глубоко. Так, что видно, как от его дыхания шевелятся волосы, выбившиеся из тяжелого узла на затылке. На каждый выдох – грудь к груди еще плотнее. Дыхание тяжелеет. Не надышаться запахом ее волос.
Стоим как после нашего первого поцелуя, помнишь?
И все-таки коснуться губами маленького изящного уха. И умолять себя молчать. Чтобы потом не стало все совсем фатально и невыносимо.
Сколько они так стояли? Кто бы знал. Ровно все то время, пока она не шевельнулась, не повела плечами. Он проигнорировал намек.
Еще чуть-чуть. Еще немного. Пожалуйста.
– Я неуклюжая, – прозвучало тихо.
– Я бы назвал это иначе, – он тоже говорил едва слышно. Потому что прямо ей на ухо.
– Спасибо, что поймал.
У них отличная поза, чтобы вести светскую беседу. Давай, спроси меня про погоду. Вместо этого Ивану наступили на ногу. Не сильно, но в кедах ощутил вполне. Это был отчетливый сигнал. И пришлось все-таки разжать руки и отпустить ее.
Снова два танговых шага назад.
– Хорошего вечера.
Про погоду, Дунечка, еще про погоду забыла. Душно. Наверное, собирается гроза. Только что же ты так нервничаешь? Стыдно вспоминать? Не забыла? Я тоже.
– Удачи.
Короткий кивок головой и почти паническое бегство за дверь. Иван устало опустился на край сцены, подвинув в сторону треногу микрофона. Пусть хоть к кому-то повернется лицом удача. Свой везучий амулет с красной бусиной он где-то посеял. И все никак не мог вспомнить – где.
* * *
Он пришел. Он… Дальше мысли сбивались. Только тело хранило тепло его рук, что чувствовалось через тонкую ткань платья. И шепот, от которого мурашки, и губы. Ваня… ты снова посмел коснуться меня губами, и я снова позволила. И это было… как свидание украдкой. Горели щеки и сердце, и снова искры, искры, искры… а вокруг люди, много людей, приглашенные важные гости, правила, приличия и… Илья.
– Дуня, что-то не так? Ты вся красная.
– Там просто душно было… или я переволновалась, – взяла из Илюшиных рук свой наполовину наполненный бокал и стала жадно пить.
А в голове: «Ваня здесь, Ваня здесь, Ваня…»
Обволакивал шум приглушенных голосов, смех, чувствовалось предвкушение праздника, а у нее все как сквозь сон. И сердце колотится сильно-сильно.
Двери распахнулись, на пороге стоял Тихий рядом с красивой рыжеволосой женщиной. Гости тонкой вереницей стали просачиваться в зал, по очереди подходя к хозяевам и приветствуя их, а потом искали свои места за столиками, читая имена на специальных карточках. Место Дуни и Ильи оказалось за одним столом с Пашей и Олей, что неудивительно. И оно было на значительном расстоянии от того, где сидел Тобольцев. Его почти не видно. Может, оно и к лучшему. Для самообладания.
Официанты наполняли бокалы для первого тоста. На сцене появился ведущий, который всех приветствовал и заполнил возникшую паузу. Через некоторое время к нему присоединился Тихий со своим фужером. Подождав, когда официанты отойдут от столов и в зале наступит тишина, хозяин вечера начал свою речь. Гости внимательно слушали низкий бархатный голос, смеялись над остротами, приветствовали говорившего аплодисментами, и это было замечательное начало вечера, которое сразу настроило всех на нужный теплый и веселый лад. Только Дуня не услышала почти ни слова. Она хлопала, когда хлопали все, внимательно смотрела на сцену, восхищалась спокойствием и низким тембром Тихого и думала о том, что где-то там, через несколько столиков сидит человек… и что он совершенно не подходит этой нарядной солидной толпе, и что она скучала. Отчаянно скучала эти два месяца без него. И что больше никто не называл ее Дульсинеей. Только он. А ей нравилось, и губы сами складывались в улыбку, и хотелось отвечать на остроту остротой… и все это в прошлом.
Приветствие хозяина вечера закончилось, первый тост прозвучал, официанты снова приблизились к столам – разложить холодные закуски. Паша восторгался «вкуснотищей» и пытался заполнить тарелку Оли до отказа.
Дуня подождала, пока официант положит кусочки буженины и заливного из рыбы.
Илья сделал знак снова наполнить бокалы.
– Думаю, сейчас будет твоя очередь говорить, – сказал он, слегка наклонившись.
И оказался прав.
Ведущий предоставил слово «человеку, который придумал эту сказочную идею и воплотил ее в жизнь».
Несколько лет назад, когда Дуня только начинала свою профессиональную деятельность, она сделала ошибку. Отчаянно желая произвести впечатление на первого заказчика, надела на важную встречу туфли на высоченной шпильке. Она тогда не знала, что в момент сильного волнения устойчивость тонкого каблука может теряться и тело начинает шатать. Вместо ведения непринужденной деловой беседы Дуня думала лишь о том, чтобы не упасть перед клиентом.
С тех пор подобных оплошностей она не допускала. Ее шпильки были достаточно высоки, если надо, но ровно настолько, чтобы сохранить неподвижность в сложный момент. В этот вечер своему правилу Дуняша не изменила. И все равно покачнулась. С небольшой сцены хорошо был виден весь зал. Она без труда нашла столик Тихого, за которым сидели его рыжеволосая жена, Ракитянский и Тобольцев. Один. Он был один. Без спутницы, без красотки… а ведь мог. Но пришел один и не смотрел на сцену – разглядывал бокал с вином.
Зал ждал. Дуня вдохнула побольше воздуха. Наверное, это была не лучшая ее речь, потому что губы говорили заготовленное поздравление, а мысли не могли сосредоточиться на произносимых словах.
– Это, несомненно, оказалась очень интересная работа, настоящее творчество…
Один… он один…
– Я хочу поблагодарить Тихона Аристарховича, который всегда шел навстречу и…
Ваня…
– Желаю процветания, и пусть это место станет одним из любимых для москвичей…
Не привел никакую девицу…
Туфли выбрала правильно. Стояла как солдатик. Гости дружно салютовали своими бокалами, на сцену вдруг влетел Тихий с упакованной в оберточную бумагу коробкой в руках.
– Евдокия Романовна… а, хотя… Дунечка! – и под овацию звонко поцеловал ее в щеку. – Есть вещи, которые нельзя измерить деньгами. Вот здесь – оно! – протянул ей коробку. – Это профессиональная камера, которую мне посоветовал настоящий гуру этого дела. Уверен, вы найдете ей применение.
Хорошо, что туфли не подвели. Каблук устойчивый. Глаза у Тихого безмятежные-безмятежные.
«Камера, значит, Тихон Аристархович?»
«Ну, вашу же разбили, а несправедливости мы не любим и не потерпим, Евдокия Романовна».
«Я благодарна за ваше внимание, Тихон Аристархович. И чуткость».
«Не стоит благодарностей, Евдокия Романовна. Для творчества отличная вещь».
Коробка чуть не упала при передаче из рук в руки, но Тихий в последний момент подстраховал, и под громкие аплодисменты Дуня возвратилась на свое место с подарком.
– Вот это да, Евдокия Романовна! – глаза Паши блестели. – Я не знал, что вы любите фотографировать.
– Думаю, фотоаппарат отлично пригодится для нашей работы, – она поставила коробку на пол около стула.
– Для нашей работы можно и простую мыльницу.
Дуня пожала плечами. Илья сжал ее руку, она подняла взгляд. В его глазах светилась настоящая неподдельная гордость. Она слабо улыбнулась в ответ.
– Речь удалась?
– Все было отлично.
– Я заслужила блинчик с икрой?
– Несомненно.
Он пришел один.
* * *
Мероприятие шло своим чередом, без запинок и заминок. И какой-то частью сознания Ваня радовался за Тина. Что все так вот получилось – стильно, здорово. Но старался не думать о том, чья еще в этом заслуга. Вполуха слушал ведущего, на моменте произнесения Тихоном приветственной речи поднял голову к импровизированной сцене. А потом снова принялся крутить едва тронутый бокал с сухим красным вином. Когда на сцену вышла Дуня… когда она говорила… он изучил этот бокал до самого последнего изгиба и самой последней капли на стенках. Перед Иваном менялись тарелки – холодные закуски, потом горячее. Аппетита не было совсем, и вилку Ваня брал в руки, только чтобы не обидеть сидящего рядом Тина.
Впрочем, Тихий не слишком-то обращал внимание на соседей по столу. Шушукался о чем-то с женой, периодически бросая взгляды в зал то на одного, то на другого из гостей. Супруги явно обсуждали мероприятие на своем, только им понятном языке. В какой-то момент Варвара указательным пальцем нажала мужу на кончик носа, словно на кнопку звонка, то ли подтверждая этим жестом свои слова, то ли, наоборот, признавая полную беспомощность аргументов. Тихон рассмеялся, коротко притянул пальцы супруги к губам, а потом снова принялся в чем-то ее увлеченно убеждать вполголоса.
Иван отвернулся. Было полное ощущение, что подглядывает за чем-то интимным. Но увиденное не отпускало. На Варваре скромный темно-синий костюм и белый топ, огненные пряди укрощены затейливыми косами. И непонятно, что именно из этого – или все вместе, или что-то еще, – но что-то точно и однозначно говорило окружающим, всем и каждому, что эта женщина – несвободна. Что рядом с ней есть мужчина. Ваня никогда не видел Варвару одну, без Тина. И Тобольцев не мог ее представить вне его. Точно так же, как и рядом с Тихим постоянно незримо присутствовал всполох рыжих волос. Они были вместе всегда, даже когда врозь. Вдруг вспомнилась фраза все из того же источника житейской мудрости Антонины Марковны Тобольцевой: «Мужняя жена». И Варвара Тихая определенно была «мужняя жена», словно на лбу у нее это написано.
Небольшой оркестр уверенно взял знакомые аккорды, отвлекая Ивана от его странных мыслей. Он оторвал взгляд от бокала. Чтобы увидеть, как на танцпол выходит пара. Он – в костюме. Она – лепесток пламени. О который Иван обжегся.
Приложился к бокалу. Кто-то сотворил чудо и превратил его вино в воду. Образовавшуюся пустоту Тобольцев до краев наполнил коньяком.
А коньяк в бокале кто-то превратил в вино, и он пил жадными глотками.
Не смотреть.
Мужская рука с отблеском золотых часов на ее пояснице.
Не смотреть.
Подол ее платья играет в прятки с коленями. Зона-прятки, зона щекотки.
Не смотреть.
Он хорошо ведет.
Не смотреть.
У нее потрясающая пластика и чувство ритма. Даже под эту простенькую мелодию.
– Похоже, специально для твоей Дуни музыку включили, – раздался рядом голос Ракеты.
Над залом плыла «Леди в красном» авторства маэстро де Бурга. Пару с девушкой в алом закрыла другая. Кажется, оба – сотрудники Дуни. Дизайнер и секретарша. Неуклюже топтались, по крайней мере он, и не торопились освободить обзор. Мимо них, спеша к выходу из зала и прижимая телефон к уху, прошла Варвара. Одна мужняя жена прошла мимо другой. Ваня, пытаясь стряхнуть горькое наваждение, отвел взгляд. Кашлянул.
– Она не моя.
– Угу. Не твоя – вот ты и бесишься.
Иван обернулся так резко, что опрокинул наполовину пустой… наполовину полный… да какая разница… теперь точно пустой. Тобольцев даже сказать ничего не успел – Слава поменялся в лице.
– Извини. Черт, извини. Я не то хотел… Я не…
Тихий Ване друг. И, конечно, простит, что на его празднике Ваня пьет коллекционный армянский коньяк прямо из горлышка. И все остальное, что Иван собирается сделать, Тин ему тоже простит. Наверное. А впрочем – плевать.
Он видел себя словно со стороны – как встал с места. И слышал разговор своих друзей – будто не о себе.
– Драка будет? – это Рося.
– Лучше бы драка, – вздох Тина. – Но для Тобольцева мордобой – это примитивно. Он же у нас натура творческая. Сейчас чего-нибудь точно… вытворит. Так… так… Это мне не нравится. Совсем не нравится. Еще и розу взял, подлец! Ну все-е-е, Рося, я иду брать в оборот пижона. Чую, Ванька пошел вразнос.
– Есть из-за чего?
– Слепой ты, что ли… – еще один вздох Тина. – Сейчас индийское кино начнется.
– Почему индийское?
– Ну так там, если горе-беда, – начинают плясать.
А дальше Ваня не слышал уже. Он с розой в руке шел к сцене, по дороге стаскивая с плеч рубашку. Чтобы ничто не стесняло движений.
– Сколько?
Гитарист, который явно был главным в коллективе, за свою ресторанную карьеру точно повидал всякого и выслушивал самые причудливые заказы. И мужчина в красных кедах, драных джинсах, белой майке и с розой в руке, а также его просьба не особо удивили музыканта. А может быть, видел, что этот человек сидел за одним столиком с хозяином заведения. Как бы там ни было, он улыбнулся и ответил:
– Нисколько. С удовольствием. Есть предчувствие, – музыкант кивком головы указал на цветок в руке Тобольцева, – что вы покажете класс.
Угу. Высший. Можете не сомневаться.
Сколько раз он слышал от педагогов про внутреннее чувство танца? Много. Но так и не понял, что это такое, не почувствовал ни разу. Танец – это отсчет ритма и выученные шаги и движения. Все.
А вот теперь, спустя годы, когда, кажется, Ваня напрочь про это забыл, танец в нем вдруг проснулся. Ожил. И настоятельно заявил о себе. Иван почувствовал наконец-то, что такое – внутренняя потребность выразить себя в ритме, в движении… Сдохнет просто, если это сейчас не сделает. С ней. И плевать на все. И на всех.
Она заметила его, только когда за руку резко поднял со стула. Они оказались лицом к лицу. Снова.
Извини, от меня пахнет коньяком. Сегодня моя очередь три по сто на голодный желудок.
А у тебя сегодня идеальные туфли для танго, Дуня. Каблук – как надо. Вот мои кеды – совсем не то, что требуется, но не разуваться же теперь.
Она молчала все время, пока он не слишком деликатно тащил ее в сторону середины зала под вступительные скрипичные аккорды. Больше желающих танцевать под эту музыку не нашлось.
Когда они остановились и снова оказались лицом к лицу, Дуня наконец заговорила. Точнее зашептала – испуганно, отчаянно. И взгляд у нее – загнанный, панический.
Поздно, Дульсинея, поздно бояться.
– Ты с ума сошел? Что ты творишь? – шепотом.
– Я творю танго. Значит, так, – правая рука привычно легла на ее спину. И не было там других рук до него. Никогда. Танго не было – значит, не считается. – Первое – не бойся. Я не кусаюсь. Точнее… Ну, в общем, не в этот раз. Второе. Слушай меня и музыку. Доверься мне. – Она едва ощутимо вздрогнула. – В последний раз. Пожалуйста.
Судя по выражению глаз, она его не слышала. Слова пролетали мимо.
– Я не умею. Ты сумасшедший. На нас все смотрят, я… я упаду!
– Поймаю. Не впервой.
– Ваня… – это была просьба. Всхлип. Мольба.
– Ванечка, – поправил он ее. И больше говорить было не о чем. Шипы впились в кожу, когда он сжал левой рукой ее ладонь и сделал первый шаг. Она на своем первом шаге споткнулась. И судорожно вздохнула.
Так они далеко не уедут.
– Слушай меня, пожалуйста. Слушай и повторяй. Потом ты поймаешь ритм и будешь сама. У тебя все получится. Давай. Два шага назад. Еще один назад и вбок. Два медленных, два быстрых. Все просто. Медленно-медленно, быстро-быстро.
Они описали полный круг, пока она освоилась. Привыкла к его рукам. К ритму шагов. А когда вступили виолончель и гитара, случилось чудо. Танго взяло в плен и ее тоже. И вот после этого начался Танец. Конечно, Ваня что-то подсказывал ей шепотом на ухо. Но, кажется, она знала все и так.
Это было безумие. И мука. В груди саднило, Дуня даже говорить не могла. Оставалось только слушать и запоминать. Они одни на танцполе. Совсем одни. Все остальные – зрители. Какое шоу! Какой цирк! Надо хоть как-то сохранить подобие приличия. Как хорошо, что Тихий увел Илью.
Ваня, что же ты творишь? Медленно-медленно, быстро-быстро. Медленно-медленно, быстро-быстро… просто вести отсчет в голове и не обращать внимания на боль. Между ладонями зажата роза. Она ранила обоих. Это тоже стало частью танца.
Медленно-медленно, быстро-быстро… медленно-медленно… ноги отсчитывали шаги, а он вел – аккуратно, уверенно, шептал, что надо делать. И этот шепот до дрожи. И рука на спине до мурашек. И губы совсем близко. Они что-то говорят, а Дуня в какой-то момент перестала понимать.
Главное – медленно-медленно, быстро-быстро… главное – улавливать мелодию и чувствовать его тело. Когда ноги привыкли к однообразным движениям, в танец ворвалась музыка. Дуня услышала ее. Танго! Настоящее танго. Нет другого такого танца, в котором одновременно собраны отчаянье, страсть, ненависть и… любовь.
Медленно-медленно, быстро-быстро, а потом… поворот? Ваня понял, он повел, он увлекал ее за собой, дальше, в танец. В танго. Туда, где есть все. Даже выкручивающая душу тоска.
Танговая позиция предполагает близкое расположение партнеров. Но на первом круге Иван еще давал ей пространство, чтобы Дуня чувствовала себя свободней. Однако потом… потом они встали так близко, что он чувствовал ее всю. И как поднимается и опадает ее грудь от частого дыхания. И что на бедре под гладким шелком только тонкая ленточка стрингов. И как одуряюще пахнет от ее разгоряченной шеи и волос. И как она точно ловит каждое его движение, каждый намек пальцев. И как жарко и влажно между ладонями, в которых зажата роза. На ее руке лента, бант на запястье. Мешает. Царапает, не дает поймать на ощупь биение пульса. В конце «прогулки» Иван перехватил зубами розу и, подняв Дунину руку вверх, потянул за конец ленты. Ткань серой змейкой легко скользнула вниз по ее руке – вслед за его пальцами. А на ладонях оказалось немного красного. Так вот почему там было горячо и влажно. Они заметили это оба. Но в ее глазах уже не было паники и мольбы. Только безумие танго.
Потянув за конец ленты – он словно ее раздел. Так мужчина раздевает женщину перед тем, как заняться с ней любовью. И снова роза в зажатых ладонях. И почти уже не больно.
У ее танго коньячный запах, потому что его губы пахли коньяком. Как тогда у нее. У ее танго темные-темные глаза с пушистыми, совсем девчоночьими ресницами. Не наглядеться. У ее танго потрясающие руки с вытатуированной вязью загадочных линий. И нельзя прикоснуться. У ее танго собственный рисунок шагов. Когда Дуня увидела перед собой вытянутую мужскую ногу – она, не задумываясь, перешагнула, почти дотронулась. Он снова выставил ногу. Она снова перешагнула. Это было волнительно, дурманяще, очень интимно… она не танцевала – она занималась любовью… медленно-медленно, быстро-быстро…
Жила, дышала, слышала, покорялась, умирала.
Любила.
Кажется, музыка играла гораздо дольше, чем ей полагалось. Кажется, они танцевали вечность. И он провел бы так еще одну. Но крещендо нарастало к неминуемому финалу, и они чувствовали это оба.
И она сама – сама! – падает назад, полностью уверенная в том, что руки его – удержат. Плотно натягивается ткань на лифе платья. Он помнит точно, какого цвета и формы то, что под ним. Видит так ясно, словно платья нет вовсе. Его рука скользит по бедру и задевает тонкую ленточку под шелком. А вот то, что скрывается под этой частью белья, он не разглядел тогда толком – и уже не увидит. Не прикоснется губами, не подарит удовольствие таким образом. Уже нет. Уже – все. Уже – конец.
Остановились смычки, замерли пальцы музыкантов, отпустив зажатые струны. Но звуки еще дрожали в воздухе. Как дрожала в его руках она.
Ладонь – шипы – ладонь. Прижавшись влажными лбами. Дыхание – прощальное – бурное – общее.
Он все-таки не смог удержать слово. Единственное. Потому что любовь может принести боль. Но любовь не может быть ошибкой.
Ваня что-то беззвучно сказал. Она не успела поймать слово – слишком поздно подняла голову, увидела лишь, как его губы выпустили последний слог. Дуня стояла неподвижно, с широко раскрытыми глазами, слишком потрясенная, чтобы осознавать, что множество взглядов было приковано в этот миг к ним, так и не разомкнувшим рук после танца.
В возникшей абсолютной тишине раздались вдруг одинокие аплодисменты. Вздрогнули оба, вернувшись к действительности, и обернулись на звук.
Ростислав Игоревич Ракитянский стоял у края площадки и хлопал в ладоши. По спине пробежал холодок, Дуня снова перевела взгляд на Ваню, ища в нем поддержку. Он тоже смотрел на нее и тоже что-то искал в ее глазах, а потом вложил в руку цветок, на мгновенье сжав поверх ее ладони свои пальцы, и ушел. Она видела удалявшуюся спину Ивана как в замедленной съемке. Не могла поверить.
Оставил одну. Посреди пустого танцпола. На Дуню все смотрели, не скрывая любопытства, разглядывали. А он ушел.
Тишина затягивалась и становилась давящей. Ведущий быстро сообразил и, давая отдых музыкантам, включил залихватский танцевальный хит. Народ живо заполнил площадку, обступив Дуню со всех сторон, и стал воодушевленно отплясывать. А она так и стояла, замерев, убитая и полностью раздавленная Ваниным уходом и своим открытием. Кто-то потянул за руку, потащил прочь от толпы, усадил за стол. Дуня повернула голову. Ракитянский. Он аккуратно вынул розу из ее онемевшей руки. На ладони остались ранки от шипов и размазанные капли крови. Дуня завороженно смотрела на них до тех пор, пока Ростислав не приложил к ладони смоченную в воде салфетку.
– Вот так будет лучше, – мягко сказал он, а потом наполнил два бокала шампанским и один из них вручил ей. – Я пью шампанское, когда мне грустно и когда мне весело. Иногда я пью его, когда я одна. Когда у меня есть компания, я считаю просто необходимым выпить. Это слова мадам Лили Боллинджер, главы одноименного шампанского дома. Она права?
Дуня утверждающе кивнула головой, после чего Ракитянский звякнул бокалами, и она сделала глоток.
– Ракета, твоя скорость в делах галантности превосходит все возможные границы, – за спиной раздался голос Тихого. – Кстати, Илья Юльевич, вы, кажется, еще не знакомы? Мой друг, деловой партнер и адвокат – Ростислав Игоревич Ракитянский.
Друг, деловой партнер и адвокат в знак приветствия встал так, чтобы закрыть собой Дуню. И она была ему за это очень благодарна.
Необходимо прийти в себя, повернуться с улыбкой к мужчинам и сделать вид, что все в порядке.
Только она не смогла. Воспользовавшись тем, что Тихий, Илья и Ракитянский заняты общим вежливым разговором, Дуня тихонько выскользнула из зала в дамскую комнату.
Стоя у раскрытого окна, она держалась руками за подоконник и пыталась дышать.
Все было разрушено. Собрать, склеить, начать заново уже не удастся. Бесполезно. И не нужно.
Дуня потеряла Ваню.
Он ушел в тот самый миг, когда она поняла, что любит.