Глава 17
Семнадцатое ЕЕ правило: «Любовь – это дорога с двухсторонним движением».
Доехать. Это было главное. Что последует дальше, Дуня не знала. И не загадывала. Внутренний голос пару раз попытался влезть со своими советами, что-то такое проскользнуло в голове про «смоделировать свое поведение и слова в зависимости от разных ситуаций». Но сил не было. Не было сил даже придумать начальную фразу. Вот она его нашла, вот он ее увидел. Что спросит? Что она ответит?
«Про Дебарга, – шепнуло подсознание. – Можно сказать: ты приглашал меня на концерт, я решила принять приглашение. Просто, изящно, красиво».
На этом вся подготовка к встрече и закончилась. Снотворное накануне помогло уснуть, но утром разболелась голова. Наверное, от нервов. Или от погоды. Ломило виски, и к горлу подступала тошнота. Тошнота – это уже от волнения и страха. Поэтому – ни о чем не думать. Поэтому – просто доехать. Дуня знала точно, куда ехать. Весь вечер она провела в сети, изучая выставочные залы Владимира и анонсы ближайших экспозиций. Фотовыставок значилось всего две, детского творчества – одна. Там же было указано и название фотокружка. Сначала Дуня записала адрес центра, в котором должно произойти это событие, а потом местонахождение самого кружка. После того как все координаты были найдены, она приступила к изучению дороги и, не во всем полагаясь на навигатор, составила свой внутригородской маршрут.
Утром, уже на выезде из столицы, Дуня позвонила Паше и сказала, что в ближайшие два дня на работе не появится – ей срочно надо уехать. Пришлось пережить истерику гения, который мог придумать все, что угодно, но был совершенно не в состоянии общаться с капризным клиентом.
– Он сам не знает, чего хочет! Он называет нашу фирму бездарной конторой, через предложение припоминает мне фото Битцевского парка, а вы уезжаете! Евдокия Романовна, мы его упустим!
– Паша, перестань паниковать, – где-то в сумочке лежали таблетки, но у Дуни не было возможности дотянуться: ряд машин тронулся вперед. – Я уже не в Москве. Представь, что ты руководитель, принимай решения. Оля поможет с документами, я на связи.
– Евдокия Романовна! – в его голосе был практически ужас.
– Все, давай.
И отключилась. В том, что фирма спокойно продержится пару дней, а клиент просто самоутверждается за Пашин счет, Дуня не сомневалась.
На ближайшем светофоре она выпила болеутоляющее. Доехать. Надо просто доехать. Набрала маму – узнать, как дела:
– Давление нормальное?… Хорошо… У меня? У меня все в порядке. Да, за рулем… С работой никаких проблем, сейчас есть очень интересный проект. Не переживай. Ну, все, целую.
Осталось несколько часов. Всего несколько часов. По сравнению с прошедшим месяцем – ерунда. Виски отпустило. Значит, можно тихо включить музыку.
Дорога выдалась на удивление свободная, всего две пробки, да и то небольшие. А при въезде во Владимир Дуню встретил мелкий осенний дождик.
Конечно, она поехала сразу в студию. И, конечно, Вани там не оказалось. Потому что для вечерних занятий еще слишком рано, и вообще занятий сегодня не будет – последний день перед выставкой, и Иван Иванович в зале – делает последние приготовления. Так сказал всезнающий вахтер. Дуня кивнула головой.
Ну что же, даже если ей не удастся сегодня его найти, они обязательно увидятся завтра на выставке. Не может быть никакого другого Ивана Ивановича. От усиливающегося волнения стало трудно дышать.
Послеобеденный Владимир был полон машин, автобусов, маршруток. Дуня стояла на светофорах, глядя, как дворники очищают лобовое стекло от мелких капель. «Дебарг-Дебарг-Дебарг», – маленькими молоточками стучало в голове. «Дебарг-Дебарг-Дебарг», – вторил дождь по стеклу.
Парковка перед торговым центром была заполнена лишь наполовину – рабочий день. Ну, вот и все. Она доехала. И дождик закончился. И где-то совсем рядом Ваня.
Вынув ключ, Дуня вышла из машины.
Так переживала она, наверное, только перед дипломом и перед первым своим заказом. И когда увидела Ваню в день открытия «госТИНцев», там, в еще пустом зале. Дуняша как во сне проходила мимо магазинов с красивыми витринами, стойки мобильного оператора, прилавка со сладостями. В холле стоял легкий гул. Она дошла до эскалатора и поднялась наверх. Где-то там, совсем рядом…
– Вы не подскажете, как пройти к выставочному залу?
– Надо подняться еще на один этаж и налево. Вы увидите.
– Спасибо.
На двери была табличка с названием, на стене рядом – афиша. А дышать стало совсем невозможно. Надо только слегка нажать на ручку и войти…
Он был там. Стоял лицом к дальней стене и что-то рассматривал. Вокруг – развешенные работы, все уже готово к завтрашнему дню. Дуня замерла, жадно впитывая то, чего была лишена все эти долгие дни, – любовалась линией плеч, поворотом головы, как отошел назад на два шага, засунув руку в задний карман джинсов, а потом перевел взгляд на работу рядом.
Она доехала. Она нашла. Ваня. Ванечка…
Наверное, Иван почувствовал, что не один, потому что вдруг обернулся. И увидел ее. Наверное, взгляд этот был не очень долгий, но для Дуни он длился почти вечность. Сначала в нем не было узнавания, скорее непонимание, а потом – внимательность и серьезность.
– Дуня? Что… что ты здесь делаешь?
Так взрослые задают вопросы детям, оказавшимся в неположенном месте. И дети начинают оправдываться, чувствуя себя в эти моменты особенно маленькими и виноватыми. Спасательным кругом пронеслось в голове: «Дебарг». Дуня стояла и смотрела на мужчину на другом конце зала, чувствуя разделявшую их невидимую стену. Он ждал ответа на свой вопрос.
– Я не могу без тебя, – произнесла едва слышно, беспомощно пожав плечами.
Взгляд не изменился. Ваня сделал несколько шагов навстречу.
– И ты поэтому приехала?
Спокойный, ровный, отстраненный голос, словно ему все равно. Но ведь это не так? Или так?
– Да, – ответила Дуняша.
Он сделал еще пару шагов навстречу, но стена не исчезала, и взгляд не менялся, и голос тоже. И стало совсем страшно.
– А как же он?
– Я ушла от него, – выговаривали непослушные губы.
– Ушла от мистера «Безупречность-на-мерседесе-и-с-золотыми часами»? Зачем, Дуня? Почему?
А ты не знаешь? Не понимаешь? Не хочешь понимать? Я тебе не нужна? И права Идея Ивановна? И все напрасно?
Захотелось убежать. Убежать и спрятаться. Дуня сделала шаг назад. Туда, где выход. Но держал его беспощадный взгляд. И еще «почему?», сказанное громче, чем все остальное. Требовательнее.
* * *
Иван говорил, не в полной мере осознавая свои слова. А может, не понимая их смысла вовсе. Она. Дуня. Тут. Как? И зачем?
Он не научился жить без нее. Именно так. Но боли еще большей не вынесет. Зачем ты тут? Зачем?!
– Я же сказала… Я не могу без тебя…
Он не знал, что говорить. Он боялся думать. Но ноги сами несли к ней. Остановился на расстоянии вытянутой руки. Губы у нее дрожат. Без помады губы. И все лицо без следов макияжа. И круги темные под глазами она даже не попыталась замаскировать косметикой.
Где блистательная и ехидная царица с алым лаком и помадой? Кто эта измученная девушка? Что с тобой случилось, Дульсинея?
– А еще совсем недавно ты спокойно могла без меня. Более того, я был для тебя ошибкой. Что изменилось, Дуня? – а потом вдруг сорвался на крик: – Скажи мне, что?!
Она молчала, ошарашенная громкостью его голоса. И отступила еще на шаг назад. Снова танго? Нет, хватит! Еще раз он этого не выдержит.
– Я… я не знаю, я просто… – всхлип. – Ты исчез, а я… искала тебя везде и… – еще один всхлип. – Я зря приехала, да?
Слезы по ее лицу потекли быстро и обильно. Такое ощущение, что привычно. Капля докатилась до подбородка и упала на светло-бежевый плащ.
Ты не плакала, когда у тебя взломали квартиру. Когда тебе было очень страшно. Что же сейчас… Что ты делаешь?! Царицы не плачут.
На расстоянии вытянутой руки. На расстоянии разорванного сердца. На расстоянии вдоха, от которого колет под ребрами. На расстоянии…
Приехала.
Я не могу без тебя.
Я ушла от него.
Я не могу без тебя.
Приехала.
Тут.
Рядом.
Нет и не может быть между ними никакого расстояния.
И он шагнул под царицыны слезы.
Не плачь, царица моя, не плачь.
Не послушалась ведь.
Зарыдала – громко и взахлеб, как только он ее обнял. Вцепилась в рубашку пальцами и совсем не по-царски заревела.
– Никакая ты не царица, – он едва соображал, что несет. – И даже не Дульсинея. Дунька – вот ты кто, – она влажно хлюпнула куда-то ему в шею. – Бросила безупречного. И ради кого? – Дуня икнула и прижалась еще крепче. И он обнял еще крепче. И вдруг пересохшими губами шепнул: – А теперь, Дунька моя, обратного хода нет, слышишь?
Она закивала, размазывая влагу по его шее. И притихла. Кажется, начала успокаиваться. А потом шмыгнула носом и выдала туда же куда-то в шею, отчего у него посыпались мурашки по спине:
– И все равно я царица!
Сейчас он не смог бы улыбнуться при всем желании. Вместо этого рука легла на ее макушку, скользнула по гладким волосам. Каждое нервное окончание на ладони помнило, какие на ощупь ее волосы.
Потому что это все его. Точно его.
– Царицам положен царь, Дуня. А я… у меня никогда не будет мерседеса. А может, и будет, но не раньше, чем в пятьдесят лет. И вряд ли я когда-нибудь буду хоть в чем-то походить на твоего… – Пришлось сделать над собой усилие, чтобы продолжить: – На него. Не буду и не хочу. Но все, что у меня было, есть и будет, я хочу разделить с тобой. Я тоже, как выяснилось, – вздохнул, распуская ком в груди. Вдохнул аромат ее волос. – Я тоже без тебя не очень могу.
Зареванная царица с розовым носом подняла к нему лицо. Неловко смахнула слезы с глаз. И – словно солнце сквозь дождь – проблеск робкой улыбки.
– Тоже не можешь? – недоверчиво. С надеждой.
Он снова не смог улыбнуться. Даже ей в ответ.
– Я пробовал. Сюда для этого приехал. Чтобы научиться жить без тебя. Получается скверно.
Дуня выдохнула – так, словно с груди ее упала огромная, непосильная тяжесть. Легла мокрой щекой на его плечо. И умопомрачительным шепотом и прикрыв глаза:
– Ваня, Ванечка мой…
Его щека, которой он прижался к ее макушке, была суха. Но давалось это, говоря откровенно, непросто.
Они так простояли неизвестно сколько времени. Что в это время происходило с ними – потом не смог сказать ни он, ни она, ни кто-либо еще. Но что-то происходило – то, что невозможно описать словами, но можно изумиться результату.
А изумляться пришли совсем неожиданные люди.
– Иван Иванович, тут вам просили передать… Ой! Извините!
Им пришлось оторваться друг от друга. И хотя голос, прервавший их уединение, был женский и доброжелательный, Иван инстинктивно задвинул Дуню за спину. Он почувствовал, как между лопаток уткнулся царский нос. Кашлянул.
– Что… что просили передать?
– Так вот… это… ключи, – дама, которую Ваня про себя называл «смотрительница», немного помявшись в дверях, шагнула все-таки внутрь. – И еще на завтра…
– Что на завтра? – Ваня никак не мог сдвинуться с места. И почувствовал, как Дунин нос отодвинулся от его спины.
– Я пока посмотрю работы и не буду тебе мешать, – тихо донеслось сзади.
Он кивнул. А потом все же обернулся. Дуня отходила к стене, и по движениям рук было видно, что она пытается привести лицо в порядок от слез.
– Давайте ключ, – Иван шагнул к «смотрительнице». – Что еще просили передать?
Решение вопросов заняло от силы минут десять. За это время Ваня несколько раз поворачивался, чтобы убедиться, что она тут. Она была тут. Переходила от стены к стене, рассматривала. У дальней стены, почти на том самом месте, где он обернулся, почувствовав ее взгляд, Иван прервал это Дунино занятие.
– Пойдем!
Не дождавшись ответа, крепко взял правой рукой царскую ладонь, а левой уже на ходу прихватил с табурета ветровку.
Дверь зала щелкнула замком у них за спиной, Иван сделал еще несколько шагов и остановился. Развернул Дуню лицом к себе.
Смотреть – не насмотреться. Пусть бледная, пусть глаза с темным кругами, пусть впали щеки, пусть… Нет, не пусть. Где его румяная царица с горящим от азарта взглядом? Ее надо срочно вернуть. Наконец-то включилась голова.
– Ты когда приехала?
Дуня смотрела на него так, будто не совсем поняла вопрос. Но потом все же после паузы ответила:
– Час назад, наверное. Я сначала была в вашей студии, но мне сказали, что ты здесь.
– Выехала из Москвы сегодня утром?
– Да, – кивнула, улыбнулась. Почти настоящей улыбкой. – И ни одного автостопщика по дороге, представляешь? Осень.
– Потому что ты точно знаешь места, где они обитают, – теперь он смог улыбнуться в ответ. А потом нахмурил брови: – Не заговаривай мне зубы. Когда и где ты ела в последний раз?
Дуня напротив него непонимающе моргнула пару раз. А Иван поймал себя на ощущении, что он сейчас с ребятами в студии. Что он взрослый, старший, умный и за всех отвечает.
– Дома, – наконец перестала хлопать ресницами Дуня.
– Ясно.
Яснее ясного просто! Несколько часов в дороге, а потом… тут… это все. Неудивительно, что на девочке лица нет.
Снова поймал в плен ее ладонь и потащил за собой. На другой стороне, почти напротив, есть кофейня. Иван там пил кофе пару раз. В ней всегда пахнет свежей выпечкой. И шоколадом. Все, что Дуне сейчас нужно, – большая чашка капучино и шоколадный пончик. Или даже два пончика. Очень надо.
И через десять минут все это стояло перед Дуней.
* * *
Это были самые необыкновенные пончики в ее жизни. С тех пор вкус пончиков, густо политых шоколадной глазурью, ассоциировался у Дуни со счастьем. Она никак не могла прийти в себя, не до конца осознавала реальность происходящего, не всегда понимала смысл сказанных Иваном слов. Но все это было неважно. Он сидел напротив – совсем рядом – и смотрел на нее, медленно помешивая ложкой кофе. И это было такое счастье – сумасшедшее, пьянящее, не умещающееся в груди. Оглушающее.
Дуня послушно ела пончики, пила капучино и думала о том, что вся их история просто соткана из разных кафе в разных городах. Шацк, Рязань, Москва, теперь Владимир… и каждый раз она смотрела на его руки. Те самые, мальчишеские. И очень теплые. Только на запястьях на этот раз ничего, кроме часов. И часы были не старые – дедовские, а те, в которых Ваня проделал путь от Владивостока до Москвы. Дуня удивилась своему открытию. Ей казалось, что она не помнит много о майских днях, но вот увидела часы – и признала их. Не хватает только ремешков и фенечек. Но это поправимо.
Она отставила свою чашку и полезла в сумочку.
– Вот, – на стол между ними лег браслет с красными бусинами.
Иван какое-то время смотрел на выложенную Дуней вещь, а потом улыбнулся:
– А я все гадал, где его потерял.
И Дуня почувствовала, что начинает краснеть. Ваня протянул руку и выжидающе посмотрел на нее. Сомнений быть не могло – он хотел, чтобы Дуня возвратила на место пропажу. Сначала она растерялась, ведь браслет был сломан – ремешок перетерт, но потом заметила, что кончик, отходящий от бусины, не совсем короткий и, возможно, его все же хватит до узелка.
В этом было что-то очень волнительное – как она завязывала на его запястье ремешки, долго и старательно, потому что с первого раза не получилось, и пальцы сначала немного дрожали, и очень хотелось прикоснуться к его ладони. И снова ощутить, какая она может быть крепкая, когда Ваня берет решение на себя.
Узелок наконец получился, Дуня на мгновение замерла, а потом почувствовала прикосновение. То самое – желанное. Пальцы встретились с пальцами и начали свое собственное молчаливое общение. И на несколько секунд закрыть глаза. Чтобы все вокруг исчезло – чужой город, торговый центр, кофейня, чтобы рядом только он. И испытать стремительный проезд по американским горкам, когда сначала стрелой вверх, а потом резко вниз, и внутри все замирает, а в голове туман…
и сплетенные пальцы, и его большой тихонько гладит ее запястье.
Дуня открыла глаза. Произнесла тихо:
– Я тебя люблю.
Он долго молчал, может, не расслышал, а потом вдруг перегнулся через стол, коротко поцеловал в губы и сказал:
– Пошли.
Но быстро уйти не получилось, потому что Дуня никак не попадала в рукава плаща, и Ивану пришлось помогать ей, а потом он снова тащил ее куда-то за руку и, уже стоя на ступенях эскалатора, съезжавшего вниз, объяснял:
– Я живу в гостинице. Мы сейчас поедем туда. Нам надо нормально… поговорить. Где твоя машина? На какой парковке?
– Перед торговым центром.
Он кивнул головой.
Коко приветственно подмигнула фарами, когда Дуняша нажала на кнопку замка. Но на этом везение закончилось. Туман в голове не проходил, и почему-то никак не получалось попасть в замок зажигания, потом ключ и вовсе выпал из рук, Дуня наклонилась, чтобы поднять его, и стукнулась затылком о руль.
– Прости, – пробормотала, – я сейчас. – Она откинулась головой на спинку сиденья и закрыла глаза. Необходимо успокоиться. Надо что-то делать с нервами.
– Вылезай из-за руля и отдай мне ключи. Я поведу, – послышалось справа.
Дуня повернула голову:
– А ты умеешь?
– У меня даже права есть. И даже с собой. Езжу не так часто, как ты, но, думаю, справлюсь. Так что слазь, – и добавил: – Кончилась ваша царская власть.
Точно так же, как тогда, когда права забрал. А теперь претендует и на машину. Дуня вдруг улыбнулась.
– Ладно, – сказала, открывая дверь, – посмотрим, на что способны автостопщики.
Они поменялись местами, он, как настоящий Дон Кихот, закрыл за ней дверь, и на какое-то время возвратилось то – забытое, озорное, что было между ними в теперь уже далеком мае.
Ваня сел на водительское место, легко повернул ключ, машина тут же отозвалась. Только он почему-то медлил – смотрел на приборную панель. Пристально. Словно что-то там увидел. Что не так? Бензобак заполнен на треть, все должно быть в порядке. А потом Ваня спросил, и голос его прозвучал глухо:
– Ты там… в кафе… не пошутила?
Ей потребовалось некоторое время, чтобы понять, о чем он говорит.
Ну вот и добрались до самого главного. Отступать некуда. Да и незачем.
– Нет.
– Повтори еще раз.
– Я тебя люблю.
Его губы были теплыми и нежными, они пахли кофе и снова оставляли на коже искры, снова кружили голову. И Дуня ответила, потянулась, обняла руками его лицо. Наконец-то – дотронулась. Гладила скулы, запутывалась в волосах, подставляла губы, ловила между прикосновениями его:
– Люблю… люблю… люблю…
Растворялась в происходящем и не сразу поняла, что поцелуй закончился. И словно сквозь вату ощутила, а потом и услышала – резкое движение машины, какой-то звук, Ванино: «Черт! Это же задняя!» А потом снова резкое движение машины, но уже вперед. Перед глазами мелькнули стекла торгового центра, и машина выехала с парковки.
День повернул к вечеру. Снова начался дождь. На остановках под разноцветными зонтами толпились люди в ожидании автобусов и маршруток, заполненные дороги говорили о том, что начался час пик. Дуня сидела на непривычном для нее месте и наблюдала, как, несмотря на небольшое недопонимание в самом начале, послушно вела себя Коко. Оказалось, что Ваня уверенно управляет машиной, знает дорогу, вовремя перестраивается в нужный ряд.
И перед гостиницей припарковался просто профессионально.
* * *
В его ладонь привычно легла ее рука. Так же привычно, как до этого он тащил ее за эту руку по торговому центру.
Щелкнул автомобильный замок, и они двинулись к дверям небольшой частной гостиницы, которая служила Ивану домом в последний месяц. Дульсинея шла за Тобольцевым послушно. Собственного волеизъявления проявляла не больше, чем чемодан. Этакий чемодан без ручки. После сказанных слов – в кафе и в машине – Иван бы и сам не отказался от роли чемодана. Потому что голова соображала с трудом. Но кому-то из двух чемоданов надо думать.
– Паспорт! – ему было сейчас совершенно невозможно говорить длинно. И вся надежда на то, что один чемодан другого поймет.
Слегка похлопав глазами, Дуня выудила из сумочки паспорт. И покорно молчала – хвала ей! – все то время, пока Иван не очень внятно объяснялся на ресепшене и вписывал госпожу Лопухину в свой номер.
В номере чисто. Даже стерильно. Ни гордости, ни воодушевления этим фактом. Просто констатация. А Дуня все в той же роли чемодана без ручки. Видимо, уставшего и измученного чемодана. И поэтому других слов не может быть. Кроме этих – после закрывшейся за ними двери:
– Ты устала с дороги? Хочешь принять душ? Там только… – наморщил лоб, вспоминая. Что было сегодня утром? Кажется, события прошлого века. – Я сейчас попрошу свежих полотенец. И могу заказать что-нибудь покушать в номер. Здесь очень вкусно готовят.
Долгий взгляд. Влажный. Покорный. Нежный. Ее ладони на его лице. Пальцы – порханием бабочек. Последняя связная мысль: «В душ не хочет…» А дальше – взрыв сверхновой.
Именно им – высокоэнергетическим взрывом – разлеталась одежда по углам номера. В те мгновения разлеталась, когда двум влюбленным хватало сил оторвать губы и руки друг от друга. И нервными движениями пальцев отправить в полет очередную деталь одежды. И когда ее, одежды, наконец не осталось совсем – упасть на гладкие простыни. В облаке перехватывающей горло жажды стать единым целым.
И тем не менее в самый неподходящий момент…
Какой каприз нервной системы остановил его на том самом моменте, на котором останавливаться нельзя?! Когда Дуня всхлипнула жалобно вздохом непонимания:
– Ва-а-а-ня?!
Но он – идиот и чемодан без ручки – замер. В миллиметре от неминуемого блаженства. Потому что… Потому что… Потому что! В Коломне, перед отъездом, он качественно перетряхнул рюкзак. И из него в мусорное ведро полетели не только скомканное фото царицы, но и весь стратегический запас латексных изделий. И потому, что остро помнилась горечь летнего утреннего осознания собственной безалаберности. И потому, что сейчас рисковать нельзя ничем. Просто – права не имеет. После всего. Нельзя.
Влажным лбом – к влажному ее. Так же, как и ниже они соприкасаются. И замирают в сладкой муке «еще-не-целое». И слова не идут. А надо.
– Скажи мне… у тебя ничего не изменилось… в плане того, что ты… Дуня! – воздух тоже кончается, вместе со словами. Перевести дыхание. Ну как же собраться?! – У меня нет презервативов, и если у тебя что-то изменилось, то… скажи, я должен знать и…
Она притихла под ним. Нетерпеливо ерзать и вздыхать перестала. И тихим выдохом:
– … и нести совместную ответственность?
Это слово – ответственность – должно было его испугать. Заморозить до льда все. Остановить. Но – уже нет. Совсем иначе все.
Кто-то умный и взрослый из чемодана без ручки ответил прерывисто, но спокойно:
– Я и в одностороннем буду нести, если надо. Ты просто скажи.
Не сказала. Притянула за шею и поцеловала жарко. И шепнула тоже прерывисто, но уверенно:
– Это… – поцелуй… – будет… – поцелуй… – не сегодня. И спасибо за ответ! – И совсем жадно и жарко: – Ну не тормози же ты! Пора… повышать… передачу…
Ее бедра опередили ее слова.
И время слов кончилось. И время думать и понимать тоже кончилось. Осталась лишь способность чувствовать.
Поцелуи. Пальцы. Кожа. Каждое касание. Немой разговор.
О тоске и разлуке. О ревности и покорности. О страсти и жажде. О любви. И ни о чем больше, в конце концов.
Способность думать и понимать вернулась, конечно. Когда все стихло. Перестали звучать жаркое дыхание и хриплые стоны. Женское протяжное «Ваняванечкаваняванечкааа» и мужское короткое «люблю». И матрас перестал едва слышно, но все-таки скрипеть. И в наступившей тишине остались двое: он, бессильно раскинувшийся на спине, и она, в полной неге устроившаяся щекой на его плече. Общую расслабленную неподвижность нарушали только движения ее пальцев, что-то чертивших на его груди и плече.
* * *
– Я очень по тебе соскучилась, – первое, что смогла она сказать, на секунду прервав свое рисование. Невозможно было остановиться.
Хотелось все время трогать, гладить, удостовериться, что это было. Есть. И будет.
– А я… я пытался научиться жить без тебя. И не скучать, – он перехватил ее руку и поцеловал ладонь. – Ничего у меня не получалось, – рука осталась в руке, Дуня подняла голову, чтобы увидеть его лицо. – Я до сих пор не верю, что все это происходит на самом деле. Как ты меня нашла, Дунька моя?
– Я позвонила твоей маме.
Наверное, такой вариант ему в голову не приходил, потому что Ваня вдруг поперхнулся, сделав вдох, и закашлялся.
– Ведь у нас же номера различаются всего одной цифрой, – добавила Дуняша, – ты сам рассказывал.
– И она… сказала тебе, где меня найти?
– Нет, не сказала, – Дуня устроилась поудобнее, дотянулась рукой до татуировки и медленно провела по ней пальцами, хотя ужасно хотелось дотронуться до плеча губами, – я снова ей не понравилась. И, наверное, опять сказала немного не то… не знаю почему, но не очень получается у меня быть примерной в разговоре с твоей мамой.
Ваня негромко засмеялся.
– Примерная девочка – явно не твое амплуа, – наконец проговорил он, поцеловав в висок, и от этого простого прикосновения внутри все замерло. – А у мамы непростой характер. Но как тогда?…
– У тебя прекрасная бабушка, – улыбнулась Дуня, – она мне перезвонила с телефона Гениальной Идеи тайком. И сказала, что ты во Владимире, и что у тебя выставка, и что с тобой надо быть посмелее.
И тут Иван расхохотался. Он смеялся долго. Это был очень искренний и заразительный смех. Дуня давно не слышала, чтобы Ваня так смеялся. Поэтому она лежала тихонько и счастливо улыбалась. А он, отсмеявшись, стал вдруг серьезным, приподнялся на локте, чтобы увидеть Дуняшино лицо, и убрал с ее щеки прядь упавших волос.
– Ты была очень смелой. Ты все-таки царица. И я тебя очень люблю.
Дуня не смогла ответить сразу, потому что бывают такие моменты, когда совсем невозможно говорить.
Я тебя очень люблю. Я тебя очень… И ты касаешься рукой неба с белыми ватными облаками и слепящими солнечными лучами. И твое небо смотрит на тебя темными черешневыми глазами, а твои пальцы скользят по слегка колючим скулам, и невозможно оторвать взгляд от лица, которое так близко…
– Ваня мой…
И все же дотронуться до ресниц, и улыбнуться, когда он закроет при этом глаза…
– Обещай мне одну вещь, – шепотом.
– Какую? – так же шепотом.
Просьба дается нелегко, поэтому голос звучит немного сипло, и слова приходится подбирать:
– В следующий раз… если вдруг так случится, что ты перейдешь на другой телефон, пожалуйста… пожалуйста, перенеси мой номер в новую базу, – на мгновение закрыла глаза. – Обязательно перенеси. Потому что… – тут голос Дуни дрогнул.
Она почувствовала, что недавно пережитое возвращается, становится больно в груди, и не надо, чтобы он сейчас смотрел в ее лицо, довольно и того, что было увидено в выставочном зале. Дуня слегка отодвинулась и села, обняв колени руками. Показывая спину. Скрывая лицо. Но тихий голос все равно звенел:
– Потому что это очень трудно – знать, что для тебя нет зоны действия сети… а для других… есть…
– Я же тогда не знал, что хоть сколько-нибудь тебе нужен, – его голос прозвучал очень мягко, и почти сразу же раздался крик: – Дуня, что ты с собой сотворила?!
Она даже не успела сообразить, в чем дело, как почувствовала Ванины руки на своих плечах. Ее развернули к свету и стали изучать кожу, а Дуняше вдруг стало смешно – столько ужаса прозвучало в голосе Вани. Наверное, Ида Ивановна когда-то задала ему точно такой же вопрос. С точно такой же интонацией.
– Не кричи, соседи испугаются, – улыбаясь, ответила Дуня и обернулась, – это всего лишь хна.
– Хна?! Точно?! – он начал трогать пальцами рисунок на ее лопатке, а потом не удержался и решил попробовать на язык.
Дуня затряслась в беззвучном смехе:
– Точно. Ты против татуировок, автостопщик?
– Важное уточнение, – пробормотали из-за спины, – любимый автостопщик!
Он целовал ее плечи и касался губами рисунка, гладил пальцами так же медленно и осторожно, как до этого она – его плечо, а потом спросил:
– Почему бабочки?
– Потому что они улетают, – Дуня закрыла глаза.
Они снова коснулись больного, но было четкое понимание, что об этом надо говорить. Чтобы все по-честному. Чтобы не осталось недоговоренностей. И разделяющих стен.
– Мне тогда увиделось в этом что-то символическое: бабочки улетают, и сам рисунок исчезнет через несколько дней. Ведь он не остается надолго. Точно так же исчезала моя прошлая жизнь. Я словно прощалась с ней. Это было, – горло все-таки перехватило, – когда… не в самый счастливый день, в общем. Но, знаешь, наверное, в тот момент я поняла тебя с татуировкой. Что-то такое внутри происходит, что заставляет нанести на тело знак.
И дальше Дуне ничего сказать не дали. Ваня обнял и прижал ее к себе, крепко-крепко. И она снова почувствовало нечто неуловимое, но очень важное, что было там, в выставочном зале, когда он держал ее в своих руках. Единение. Когда объяснений не нужно, все слышится и понимается безмолвно – сплетенными руками и прижавшимися друг к другу телами.
– Дуня, Дунечка, Дуняшка…
В этот раз все было не так. Все было очень медленно – они изучали, узнавали, открывали друг друга. Каждая впадинка, каждая родинка, каждая задержка дыхания. Научиться слышать друг друга, понимать по еле уловимому вздоху, разрешать все, дать возможность познать себя, получить взамен то же самое.
И прерваться, чтобы встретиться глазами.
– Посмотри, это я. Ведь ты же меня искала?
– Да, я искала тебя.
– И нет никакой ошибки?
– Нет никакой ошибки.
А потом продолжить вновь… каждая впадинка, каждая родинка…
Пока наконец Ваня не перевернул ее на живот и не прошептал, рождая россыпь мурашек на женской спине и руках:
– Я хочу видеть твоих бабочек…
Он был нежным и неторопливым, давая ей возможность насладиться каждой волной, легкой, затапливающей, лишь усиливающей томление, и только в самом конце приподнял свою Дульсинею, крепко прижав, и перестал сдерживаться, быстрыми резкими движениями доведя обоих до оглушающего финала.
Еще вчера она не знала, что можно коснуться неба. А сегодня держала его в своих руках – вместе с облаками и слепящими лучами.
А слов было не найти. Подходящих. Поэтому – просто постоянно прикасаться друг к другу. И когда собирали разбросанные вещи, и когда принимали душ, и когда все-таки спустились поужинать.
Слова никак не приходили. А руки никак не разнимались.
И только уже совсем поздно, когда Дуня, почти засыпая, доверчиво прижалась к его боку, сорвалось:
– Скажи это еще раз. Я хочу услышать.
– Что сказать?
– Спи, царица моя. Спи, моя Дунечка.
* * *
Перед открывшимися глазами стояла знакомая картина: гостиничный потолок и тусклое сентябрьское утро. Привычное утро, привычный потолок. Но что-то определенно было иначе.
Иван резко повернул голову. «Иначе» лежало рядом, почти касаясь носом его плеча.
Дуня.
Под теплым одеялом он вдруг покрылся мурашками весь. Это пришло осознание случившегося вчера. Это прибоем накатывало из памяти.
Она бледная в зале и негромкие слова. Ее слезы. И вот они уже вместе, и в тот момент начинал верить, что окончательно.
Короткая передышка. Кафе. Браслет и царский нокаут.
Я тебя люблю.
Что его тогда удержало от того, чтобы не заорать эти же слова в ответ? Наверное, только то, что не ждал, не надеялся, отчаялся уже. Но пришел в себя быстро.
И потом в машине – уже точно окончательно. Все слова сказаны, и ноль мыслей, только оглушающая пустота в голове, в которой в середине, в невесомости, пульсирует: «Люблю… любит… люблю… любит».
Как они вообще до гостиницы доехали? А, да, бампер шваркнул. Да и черт с ним. Потому что потом… а потом стало уже совсем ОКОНЧАТЕЛЬНО. Во всех смыслах.
Иван на секунду зажмурился. Снова открыл глаза.
Ты тут? Ты настоящая? Все правда?
У Дуни легкая краснота на щеках и около губ. Раздражение от его щетины. В этот момент он остро возненавидел свою наследственность, из-за которой морда шершавая уже к вечеру. Взгляд скользнул ниже. Под ключицей синяк. Ниже, в начале груди – еще один. Там, под одеялом, кажется, могут быть еще. У кого-то вчера конкретно сорвало башню, и возможность безнаказанно и по полному праву наставить своих отметин на свою женщину напрочь отключила все тормоза. А Дуня его не останавливала. Все позволяла. Все. Покорная. Нежная. Обжигающе горячая. Его Дунечка.
Желание попытаться – конечно, только попытаться – возместить урон, нанесенный ее коже его вчерашним вандализмом, стало вдруг невыносимо сильным. Но едва он наклонил голову, Дуняша открыла глаза. Посмотрела на него несколько секунд не совсем осмысленным взглядом, а потом снова закрыла. И продолжила мирно сопеть.
И вдруг во всей своей беспощадной яркости встало перед ним первое их совместное утро. И он был точно такой же тогда – почти трясущийся от желания снова целовать, ласкать, обнимать. И чем дело кончилось? Ее побегом в ванную и тем жутким разговором на кухне.
Но сейчас ведь все не так. Иначе. Совсем иначе.
Но его сил не хватало, чтобы убедить себя. Он не мог изгнать этот призрак в одиночку. Слишком остро те события врезались в душу.
Иван смотрел на Дуню, умоляя ее про себя снова открыть глаза. Но вместо этого царица завозилась и прижалась носом к его плечу. Словно так спать удобнее.
Да как можно спать, когда он тут с ума сходит?!
Ваня слегка двинул плечом. Указательный палец скользнул вдоль аккуратного носа с редкими веснушками. Кажется, это в какой-то другой жизни другой Иван Тобольцев в первый раз заметил эти рыжие пятнышки на ее носу.
– Ду-у-у-ня…
Ответ он получил после паузы и очень содержательный:
– М-м-м?
– Открой глаза, – все силы сейчас отдавал тому, чтобы голос звучал спокойно.
– Зачем? – негромким и сонным голосом.
– Я хочу, чтобы ты на меня посмотрела, поцеловала и назвала любимым Ванечкой.
Очень хочу. Пожалуйста. Я дурак, я паникер, но мне очень надо. Правда.
Она улыбнулась, все так же не открывая глаз.
– Ты теперь каждое утро будешь это просить?
– Я надеюсь, со временем ты сообразишь сама, как мне это нужно! – все, голос подвел. Ваня-истеричка, соберись! Выдохнул. Наклонился и потерся своим носом о ее. – Ну Ду-у-унечка…
– Вот знаешь, в чем был плюс твоей ночевки в машине? – она говорила практически ему в губы, но глаз так и открывала. – Меня не будили. Будила я! – А потом теплые карие глаза открылись. А их обладательница обняла его за шею и легко поцеловала в губы. – С добрым утром, любимый Ванечка.
Идиотская паника отступила так же резко, как накатила. И он улыбался и чувствовал, как улыбаются целующие его губы.
– Может быть, ты хочешь, чтобы следующую ночь я провел в машине? – было что-то особенное в том, чтобы разговаривать, соприкасаясь губами.
– Думаю, это будет не по-рыцарски. Имея такую замечательную кровать, предлагать мне провести ночь в машине. И там не тонированные стекла. Ты об этом не подумал?
Они могли бы сейчас смело соревноваться, чья улыбка шире и ярче.
– За мной в машину пойдешь? – Ваня точно знал, что это совсем уже детский вопрос, но ему все равно было мало. Хотелось больше. Слов. Подтверждений. Поступков.
Однако, поскольку терпение никогда не было истинно тобосской добродетелью, после этих слов Тобольцева уже отработанным движением завалили на спину и по-царски устроились сверху.
– Иногда мне кажется, что ты царевич, а иногда – что дурак!
Ответить у Вани не получилось по объективным причинам. Рот вдруг оказался занят. И больше уже ничего не было нужно.
Ее слова и поцелуи. Их взаимная нагота. Ее пальцы в его волосах и его ладони на ее пояснице. Ускользающе мелькает мысль о том, что он сейчас, с утра, наверняка колючий, как еж, и Дунина нежная кожа снова пострадает. Но даже это не останавливает.
А останавливает звонок будильника.
Дуня вздрогнула от неожиданности, а потом со смехом уткнулась ему в плечо лицом. Ваня не удержался и все-таки пару раз ругнулся, а потом царица закрыла ему рот ладонью, пробормотав что-то вроде: «Дон Кихоты не ругаются!»
Да еще как ругаются, когда такое происходит! Мысль развить не удалось, потому что эстафету будильника принял входящий. Дуня легко скатилась с Ивана и, протянув руку, вручила телефон.
– У тебя сегодня выставка, Ванечка.
Глаза ее смеялись. Он успел принять вызов и сказать: «Тобольцев, слушаю». Но что ему ответили, не услышал.
В то первое утро Ваня видел ее панически убегающую спину в наспех намотанном полотенце. А сейчас Дуня шла к двери, неспешная и обнаженная, аккуратно переступая через одежду, которая снова почему-то валялась на полу. У нее красивая спина с бабочками на лопатке, плавные линии бедер. И рассыпавшиеся по плечам волосы.
Эта картина перевесила все.
Дуня скрылась в проеме двери. Тобольцев прокашлялся.
– Извините, вы не могли бы повторить?
Он никогда в жизни не ел такой вкусной овсянки. У него в тарелке поверх каши лежали кружки бананов, а у Дуни – яркие ягоды малины. И как самые распоследние и юные романтики, они пробовали и то и другое и все никак не могли решить, у кого вкуснее. И кофе, который он пил тут не одну неделю, сегодня был умопомрачительно вкусный. Как и Дуняшин чай.
– Это ведь твоя первая выставка, да? – ради разнообразия Дуня решила поговорить вслух, а не глазами и пальцами, как до этого.
– Как организатора – да.
– И как учителя?
– Я не думаю, что я их чему-то особому научил. Это было больше для меня обучение, чем для них. – Дунины вопросы и собственные ответы понемногу поворачивали голову в рабочее русло. Выставка – это ведь и в самом деле важно. Не столько ему, сколько другим. Поэтому надо собраться.
– Думаю, научил. Просто сам не заметил, как. А чему они тебя научили?
Дуня в своем репертуаре. Прямые вопросы в лоб и по сути. Но сегодня на эту тему думается с трудом.
– Я пока не знаю, – он рассмеялся в попытке сделать их разговор не таким серьезным. – Это надо осмыслить. У меня тут еще дел после выставки на день точно. – А потом вдруг улыбка сползла сама собой. И внезапно сам собой задался тихий вопрос: – Ты же… останешься со мной еще на пару дней? Дела без тебя подождут?
Она аккуратно помешала чай, подняла на него глаза, слегка улыбнулась и ответила просто и коротко:
– Да.
За этим «да» было так много, что он не решился обсуждать это. Не сейчас. Просто кивнул.
– Хорошо, – и, чтобы скрыть какую-то странную неловкость, сделал глоток кофе. Дуня ответно спрятала свое лицо за чашкой чая. – На выставку пойдешь? Думаю, ты вчера не все разглядела.
– Я вчера вообще ничего не разглядела! Помню только что-то желтое, похожее на подсолнух. И я очень хочу послушать твою речь. Ты подготовился? Сколько листов текста?
– РЕЧЬ?! – Тобольцев поперхнулся кофе, к счастью, без фатальных последствий для рубашки.
Дуня рассмеялась и протянула ему салфетку.
– Ну, как там полагается? Почетные гости, микрофоны, все по порядку говорят о том, какое это важное культурное событие, и прочее. Вот я и интересуюсь: вы подготовили речь, Иван Иванович?
– Дуня! Я. Не. Буду. Произносить. Речь. Десять слов – это мой максимум!
– Хорошо, – она коснулась его руки салфеткой, удаляя пару капель. – Я просто спросила.
На этом завтрак закончился. Их впереди ждал выставочный зал и куча всего, что в нем сегодня запланировано.
Но для начала, как выяснилось, прямо на ресепшене Ваню ждал какой-то человек, про которого Иван не смог сразу вспомнить – знаком он с ним или нет. Но этот человек определенно знал Тобольцева и что-то спешно хотел обсудить. Что-то касающееся самого Ивана, выставочного зала и каких-то планов. Дуня кивнула Ване и двинулась в сторону лестницы. И только тут Иван сообразил, что впервые за истекшие сутки, перевернувшие его жизнь, сейчас они с Дуней оказались в разных помещениях. И отсутствие ее рядом УЖЕ стало непривычным. Тобольцев вздохнул и отвернулся от лестницы.
– Извините. Слушаю вас.
Собеседник Ивана оказался руководителем владимирского отделения ассоциации фотохудожников России. И считал, что им очень нужно провести во Владимире через пару месяцев персоналку Ивана Тобольцева. В Ваниной голове, занятой Дуней и предстоящей детской выставкой, совсем не было времени на осмысление этого предложения, поэтому пришлось взять визитку и клятвенно пообещать подумать и дать ответ в ближайшие дни. На том и распрощались.
Дунин взволнованный голос он услышал, еще только открывая дверь номера. И пальцы дрогнули на ручке.
Она стояла лицом к окну, положив руку на шею. И разговаривала по телефону.
– Паша, перестань кричать, я все же пока твой руководитель. – Ваня аккуратно прикрыл за собой дверь и шагнул в номер. А Дуня после паузы продолжила разговор: – Да, я знаю, это важная встреча, но я не могу приехать… не могу… Да, мы упустили проект дома дочки политика, – она слегка повернулась, и стало видно, как теперь пальцы трут лоб. – Я знаю, что этот клиент очень важен, знаю… – пара беспокойных шагов у окна. – Я что-нибудь придумаю, обязательно. Скажи… скажи ему, что у меня важная командировка, что я встречусь с ним при первой возможности, как только возвращусь в Москву… Соври, в конце концов, что-нибудь! Про международный семинар дизайнеров, да!.. – плечи устало опустились. – Мы выберемся, Паш, обязательно. Я придумаю.
Слова обрисовали картину очень точно. Но яснее слов были ее голос и жесты. Дуня опустила руку с телефоном и прижалась лбом к стеклу. Ваня не знал, что сказать. Просто не знал. Единственное, что было сейчас правильным, – подойти и обнять. Дуня словно ждала его прикосновения. Повернулась, положила голову на плечо и сказала, все так же глядя в окно:
– Какая красивая осень за окном.
Они говорят не то и не о том, но Ваня старательно ей подыгрывает:
– Теперь это мое самое любимое время года, – а потом, после паузы, все же произносит: – Спасибо.
Это слово тут нелепо, но другого нет.
Спасибо тебе за то, что ты остаешься со мной, несмотря на все это. Наверное, я должен тебя отпустить, заставить уехать к важным делам и клиентам. Но не смогу этого сделать. А ты не уедешь. И мы оба это знаем.
И поэтому они продолжают играть в веселый и необременительный треп.
– Не могу же я тебя оставить на ночь без машины. Вдруг тебе захочется туда? – тон у Дуни демонстративно легкий.
– У меня появился персональный водитель, готовый выполнить любой мой каприз?
– Может быть, наоборот, – она наконец поднимает лицо и смотрит ему в глаза.
И именно так и происходит настоящий разговор. Когда они смотрят в глаза друг другу. А словами он говорит:
– Наоборот?
– Как у особы царской крови, у меня…
Ее перебивает звонок телефона. И даже Ване слышен панический голос этого горе-гения Паши:
– Евдокия Романовна, он сейчас вам звонить будет, он в бешенстве, я не мог не дать ваш номер!
Она обреченно вздыхает.
– Я поняла.
Следующий звонок раздался тут же, без паузы. Дуня мягко освободилась из Ваниных рук и отошла на пару шагов. Не хочет, чтобы Иван слышал? Так слышно же! Потому что Дунин собеседник орал. И у Дуни мгновенно заалели щеки и кончики ушей. А Ивану остро захотелось отобрать у нее телефон и наорать туда в ответ. Матом. Сдерживался из последних сил, потому что боялся испортить и сделать все еще хуже для Дуниного бизнеса. Сдерживался, молчал и внимательно слушал.
– Сергей Борисович, я не прячусь, и Павел сказал правду: я действительно не в Москве, поэтому сегодняшняя встреча невозможна. Но вы также знаете, что мы очень серьезно занимаемся вашим проектом… Да, серьезно… Да, я знаю, что фотографии Битцевского парка были неудачной идеей, но… – она взяла паузу, чтобы перевести дыхание и, видимо, собраться с мыслями. А Ваня уже был снова рядом. Потому что из того, что он услышал, напрашивался весьма очевидный вывод. Который Иван попытался изобразить пантомимой. Ткнул себя в грудь, нарисовал в воздухе пальцами прямоугольник, потом указал на телефон. И беззвучно добавил одними губами: «Я сделаю фото. Или готовые возьмем. Предложи ему». Дуняша несколько секунд смотрела на него, не понимая. В трубке что-то снова недовольно спросили. И тут Дуня кивнула и ответила своему телефонному собеседнику: – Я могу вам предложить гораздо более интересный вариант, над которым как раз сейчас, в командировке, думаю… – она задала Ивану взглядом вопрос, последний раз уточняя, верно ли поняла. Теперь кивнул Ваня. Несколько раз и как мог убедительнее. И снова ткнул себя пальцем в грудь. – Что вы скажете насчет авторских фотографий Ивана Тобольцева? Посмотрите в интернете – известный московский фотограф, собственная студия, можно сделать подборку городов мира. Например, Гранада, улицы, – Иван снова закивал, уже улыбаясь. Умница. Все правильно поняла. Дуня тоже слегка улыбнулась. Судя по голосу, ее визави заинтересовался. – Можно даже с автографом автора, да. В красивых рамках. Идеально впишется в интерьер, согласна.
«Я ему на лбу маркером распишусь», – это он шепнул Дуне на ухо, слегка обнимая. Она прижалась и продолжила разговор. Уже совсем другим, спокойным тоном:
– У вас там еще стена, насчет которой была идея фрески. Мы можем сделать даже фреску с авторской фотографии… хорошо… я буду в Москве… – она вопросительно взглянула на Ивана, и он поднял три пальца. – Через три дня. И в первую очередь подготовлю для вас варианты фото… Да, конечно. Встретимся сразу же, вы лично отберете то, что заинтересует. Спасибо. И вам хорошего дня.
Дуня нажала отбой. Прижалась щекой к груди и вернула ему совсем не отражающее и, в общем-то, бессмысленное, но все-таки произнесенное:
– Спасибо.
– Ерунда. Мы все сделаем, не переживай, – обхватил руками крепко-крепко. И чтобы заставить ее забыть неприятный разговор, и потому что в самом деле – пора, произнес подчеркнуто бодро: – А сейчас нам уже надо бежать!
Но они еще постояли какое-то время там. Вот так – обнявшись. Так близко, плотно, честно. Чтобы сказать несказанное. Чтобы поделиться важным. Чтобы выдохнуть. Вдохнуть. Перевести дыхание.
И побежать, взявшись за руки.
* * *
Открытие выставки прошло замечательно – в очень теплой и искренней обстановке. На мероприятие пришло довольно много народа, и поначалу даже сложилось ощущение столпотворения, но, когда все речи были сказаны, микрофоны отключены и посетители разошлись по разным сторонам, комфорт возвратился.
Дуня переходила от работы к работе, некоторые бегло просматривала, перед другими останавливалась. То, что ей вчера сквозь слезы привиделось подсолнухом, на самом деле оказалось махровым желтым бархатцем на фоне шелкового платка в черную клеточку. Настоящий натюрморт. Здесь было много очень интересных работ. Мимо Дуни проходили люди, и можно было поймать обрывки их разговоров. Конечно, на выставку пришли сами дети, их родители, бабушки, дедушки, друзья. Дуняша наблюдала, с какой гордостью юные фотографы демонстрировали свои работы, рассказывали о них, отвечали на задаваемые вопросы. Были тут и простые сторонние посетители, узнавшие о выставке из афиши, размещенной на входе торгового центра, была и журналистка из местной газеты. Она что-то записывала в блокноте, подходила к детям и родителям, задавала им вопросы, а потом добралась и до Вани. Дуняша краем зрения наблюдала, как Ваня разговаривал с корреспондентом, засунув руки в задние карманы джинсов, потом он подвел журналистку к какой-то работе, начал жестикулировать, что-то показывать и наконец улыбнулся. Дуня улыбнулась тоже. Она никогда не видела его за работой. И пусть организация выставки не относится напрямую к Ваниной профессии, но все же является важным для него делом.
Почему-то вспомнился их ужин в «Шоколаднице», и его вопрос о том, смогла бы Дуня уехать из Москвы, и ее ответ: «Ради чего? Должна быть причина».
Ее причина была в этом же зале. И пусть Дуня уехала не насовсем, а лишь на несколько дней, – свой выбор она сделала и знала, что он правильный. После утреннего разговора с клиентом Дуняша была почти уверена, что заказчик останется доволен, потому что уже даже определилась, какое именно фото может предложить в качестве фрески. Ту Гранаду… Под ногами появилась устойчивость, а в душе – спокойствие. Просто она верила, что Ваня будет рядом и все получится.
А эти дни во Владимире не заменить московскими. Разве увидела бы Дуня, вернись она утром в столицу, как Иван общается с детьми, как серьезно слушает их рассуждения, опускается на корточки перед мальчиком лет шести, чтобы быть с ним одного роста, показывая что-то на фотоаппарате перед тем, как ребенок попытается сделать, может быть, свой первый снимок под названием «Мой старший брат и московский фотограф».
Потом к ним подошли другие дети и их родители, было решено сделать большую групповую фотографию на память прямо на фоне стены с работами.
На все это Дуне ужасно нравилось смотреть. И видеть такого Ваню тоже. Она ходила сама по себе, не мешая и не отвлекая, и ей не было скучно. Дуняша знала, что, как только получится, он подойдет сам. Знала, и все тут.
Ваня подошел, когда первые посетители уже покинули выставку, оставив в книге отзывов свои комментарии. На смену им пришли другие, а Дуня стояла у большой раскрытой тетради и читала оставленные впечатления.
– Устала? – послышалось у самого уха.
– Нет, – улыбнулась Дуняша. Она хотела попросить его пройтись по залу вместе, чтобы Ваня показал наиболее понравившиеся ему работы, еще хотелось узнать его мнение о работах, которые понравились ей… но тут зазвонил телефон.
– Извини, – Иван отошел в сторону, чтобы ответить.
– Здравствуй, сынок.
Всего лишь второй звонок после отъезда из Коломны. Или третий. Иван первое время удивлялся отсутствию привычных частых звонков от матери. А потом просто тихо радовался. Она все поняла про его желание выключить обычную жизнь и притвориться на время кем-то другим. Тем, кому не больно. Господи… Неужели все это было с ним?! Иван обернулся. Дуня стояла в нескольких метрах от него и беседовала с чьим-то дедушкой, намеревавшимся оставить запись в книге. Диалог у них был оживленный и, судя по улыбкам, веселый.
– Здравствуй, мама.
– Как выставка? Я не стала звонить с утра. И… раньше тоже. Сейчас тебе удобно говорить?
Несвойственная Гениальной Идее деликатность изумила. Или это Иван сам себе придумал, что не свойственная? Может, наоборот, все дело в том, что, когда любишь кого-то, – тебе свойственно беспокоиться о любимом человеке? Ваня оторвал взгляд от знакомой теперь до мельчайших подробностей женской фигуры и посмотрел в противоположную сторону.
– Все прошло отлично. Да, – сделал пару шагов к фото, которое так интересовало сегодня Дуню. Вполне приличный пейзажный снимок с бархатцем. – Да, и я тоже. Спасибо, мама. Да, еще день, и я возвращаюсь.
Он специально не стал уточнять, куда. Им с Дуней надо в Москву, но в двух словах и по телефону матери все обстоятельства не объяснишь.
– Ваня, я хочу тебе сказать… – Ида Ивановна продолжала удивлять сына. Теперь – нерешительными, почти робкими интонациями. – Дело в том, что… Тебя искала одна девушка. Евдокия Лопухина. Она… очень настойчиво тебя искала. И…
– Она меня нашла.
Ответом Ивану стала пауза. Он терпеливо ждал.
– Вот как? – еще одна пауза. – Понятно. И… как?
– Что – как?
– Ты счастлив? Оттого, что она… нашла тебя?
Вопрос был задан практически мелодраматическим тоном, но Ваня точно знал, что за ним. И ответил не задумываясь:
– Я люблю ее. Как ты думаешь, я счастлив с ней?
Вышло резко, но извиняться он не стал. На том конце провода ответили спустя несколько секунд вздохом. И потом негромко и словами:
– Надеюсь, что счастлив. Послушай, Ванечка. Если ты… точнее, вы возвращаетесь завтра, то, может быть, вы заедете по дороге к нам?
– Зачем?! – он произнес это так громко, что Дуня обернулась. Он улыбнулся ей и отошел на всякий случай еще на пару шагов.
– Ну… – мать прокашлялась. – Видишь ли… Твоя бабушка… она пообщалась по телефону с… Евдокией. И теперь Антонина Марковна очень хочет познакомиться с этой девушкой лично.
Придумать внятный ответ на это удивительное предложение Иван не смог. И поэтому почел за лучшее отделаться туманным обещанием:
– Ну… хорошо. Мы обсудим это с Дуней.
В гостиницу они возвратились поздно, веселые и хмельные, ибо заказали на ужин в ресторане бутылку красного вина в честь открытия выставки. В отличие от предыдущего дня – почти не умолкали, много смеялись, делились впечатлениями, наверстывали все то время, когда молчали. Половину лета и сентябрь. И Дуня точно знала, что пьянела не только и не столько от вина, сколько от самого вечера, от ужина вдвоем. И от счастья.
– У нас с утра осталось одно важное неоконченное дело… – прошептал он ей на ухо, закрыв за собой дверь номера.
– Как говорит народная мудрость, не надо перекладывать на завтра то, что можно закончить сегодня, – с улыбкой ответила она.
– И сегодня закончим, – Ваня поцеловал в кончик носа, – и на завтра дел хватит.
– Какой деловой автостопщик, – пробормотала Дуня, падая на кровать и чувствуя на своей шее его губы.
* * *
Когда она открыла глаза, почти наступил полдень. Во всяком случае, именно такое время показал телефон. В номере было тихо, шторы на окнах плотно задернуты. Дуняше потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя. Она не могла вспомнить, когда в последний раз так долго и так крепко спала. Также не могла она вспомнить и то, когда в последний раз чувствовала себя настолько отдохнувшей. И беззаботной. Радостной. Дуня сладко потянулась, прежде чем подняться и отодвинуть шторы. Номер наполнился светом. А за окном было солнечно и сухо. Совершенно волшебно. Дуняше даже казалось, что празднично, – из-за пестроты деревьев, которые еще не до конца потеряли свою листву.
А на тумбочке около ее косметички лежала записка:
«Привет, соня. Ты так сладко спала, что я не стал тебя утром будить. У меня еще есть дела, поэтому пришлось тебя оставить одну на пару часов. Планирую освободиться к двум.
Целую крепко. Твой любимый Ванечка.
P. S. Пока ты спала, половец не удержался и надругался над спящей царицей. Два раза надругался. Один раз справа, другой слева.
P. P. S. Зато я приду с пончиками! Хочешь пончик?»
Дуня три раза прочитала послание, широко улыбаясь, прежде чем набрать на телефоне (теперь у нее был действующий номер): «Разве половцам неизвестно, что спящих цариц полагается целовать? От поцелуев они обычно просыпаются.
P. S. Пончик хочу».
И получила ответ:
«Я целовал! Царица не проснулась. Пришлось надругаться) В виде поцелуев в особые места.
P. S. Пончик захвачен в плен».
«Придется проводить обучение на тему „Как будить царицу поцелуями“, любимый Ванечка. Начало в 14–00.
P. S. К пленному относись бережно».
«Без меня только не начинай, царица моя. Постараюсь не опоздать».
Ваня вернулся после двух с обещанными пончиками и красивым альбомом лучших работ National Geographic – подарком от детей и их родителей. В книгу была вложена большая открытка, на которой каждый из детей написал свои пожелания. Необыкновенно трогательный жест, и Дуня расчувствовалась. Ей было очень радостно за Ваню, она гордилась им. Да, именно гордилась.
– Твой визит во Владимир подошел к концу? – поинтересовалась она, чтобы хоть что-то сказать и скрыть свою сентиментальность.
– Да.
– Значит, завтра мы возвращаемся в Москву?
– Не совсем, – ответил Ваня после едва уловимой паузы. – Слушай, тут такое дело… В общем, нас с тобой ждут в Коломне.
Сначала Дуня не поняла смысл услышанных слов, подумала, что его попросили заглянуть домой. Хотелось доехать до Москвы вдвоем, конечно, но раз так… она постарается справиться с легким разочарованием… а потом дошло.
– Нас?! – изумленно переспросила Дуняша.
– Нас, – он взял ее за руку.
– Ну… как же вот так вот… завтра? – Голова отказывалась верить. – А… одеться, а приготовиться? – и наконец Дуня выдала совершенно панически: – Я боюсь! Я не нравлюсь твоей маме!
– А мы едем не к маме, – Иван, в отличие от нее, кажется, был совершенно спокоен. – А к бабушке. Антонина Марковна Тобольцева положительно заинтригована и жаждет знакомства с тобой. И ты, по-моему, ей очень понравилась.
Тут Дуня вспомнила свой телефонный разговор с бабой Тоней и почувствовала, что кровь приливает к щекам. Совсем растерялась. И лишь чуть позже, рассмотрев все пуговицы на Ваниной рубашке, поняла, что важно совершенно другое.
– А ты? – посмотрела в глаза, ища в них ответ. – Ты хочешь этого?
– Ну… – он, похоже, слегка озадачился вопросом. – Почему бы и нет, если приглашают? На моей памяти это… Впрочем, неважно. Они хорошие, правда. И я бы хотел вас познакомить – рано или поздно.
Что на его памяти? Почему-то подумалось, что Ваня хотел сказать, какой это раз на его памяти. Да, ты скажи, какой? Третий? Пятый? И когда был последний? Ты же ведь нечасто приглашаешь в свой дом девушек, автостопщик? И вообще, я не хочу знать, сколько девочек проходило смотрины у твоей мамы. Дуня поняла, что паника возобновилась и к ней до кучи присоединилась ревность, похожая на змейку – маленькую и ядовитую. Дуня решила змейку игнорировать. Глупо ревновать к прошлому. У каждого из них есть свое прошлое, которое никуда не деть. Да и не надо. Но от одного вопроса все же не удержалась.
– Ты же… ну… в общем, знакомство с мамой и даже с бабушкой… – голос совсем не повиновался, а слова не связывались, но взгляд она подняла, – это не всякий раз, правда? Это только когда важно?
Он заправил ей волосы за ухо и покачал головой.
– Нет. Не важно. А когда ОЧЕНЬ важно. Может быть даже, по поводу нашего приезда ба испечет свой фирменный кухен. А это, знаешь, почти как Олимпийские игры – бывает раз в несколько лет.
А потом обнял ее и сказал:
– Смешная ты, Дуняшка.
– Посмотрела бы я на тебя, когда после двух телефонных разговоров, таких, которые у меня были с твоей мамой, ты получил приглашение на настоящую встречу. Предполагаю, что провалю и этот экзамен, – тихо проговорила она, но уже чувствовала, что отпускает.
– Да не будет никакого экзамена! Мы едем на пирог.
Они едут на пирог. Только и всего. И это самое начало. Их начало. Сколько еще экзаменов будет впереди… но они справятся, обязательно.
– Не могу я лишить тебя бабушкиного пирога… – услышала Дуняша свой голос. – Знаешь, что-то вдруг захотелось пончика.
– Сейчас включу чайник.
Дуня была еще под впечатлением от предстоящей поездки в Коломну, когда они пошли гулять. Она и не видела толком город до этой прогулки. Центр был прекрасен. Соборная площадь с древними храмами и колокольней, памятник князю Владимиру, смотровая площадка. И кругом осень, осень, осень… еще высокое, но уже вечереющее небо, еще яркие, но уже не согревающие лучи, последнее тепло… и прощающиеся листья. Дуня не удержалась и стала собирать их в букет – красивые, резные, кленовые. Желтые, буро-зеленые, багряные. Совсем как в детстве по дороге из школы домой. Она не сразу поняла, что Ваня ее фотографирует. Лишь обернувшись, чтобы найти его глазами, увидела. И почему-то застеснялась. Может, оттого, что была без прически, с простым хвостиком, и почти без макияжа, может, оттого, что он не попросил позировать, а ловил моменты, и Дуня не знала, какая там, на этих моментах.
– Замечательная, – ответил Ваня, когда, подойдя, обнял.
– Я совсем не подготовилась, – пробормотала она, почему-то пряча глаза.
– Ты очень красивая, – Иван взял ее за подбородок и заставил посмотреть на себя, – и тебе очень идет осень, – потом помолчал и добавил: – и Владимир.
Дуня рассмеялась.
– Знаешь, – продолжил говорить он, – мне очень хочется запереться с тобой в студии на несколько часов и снимать, снимать, снимать…
– У тебя прекрасная студия, – ответила она, – и прекрасные люди работают в ней.
Ваня удивился:
– Ты была там?
– Я же тебя искала, – мягко улыбнулась Дуня. – Конечно, была.
Он молчал, глядя в ее безмятежные медовые глаза, а потом вздохнул, обнял еще крепче и прошептал:
– Дуняшка моя…
И Дуня подумала, что, наверное, им и правда очень идет Владимир, замечательный город. И день этот замечательный. И даже кленовые листья в букете особенные – намного красивее обыкновенных.
И тут совсем рядом раздался вопль:
– Есть! Иван Иваныч, смотрите, какой кадр!!!
Они оглянулись на голос. Совсем близко стояли подростки: две девочки и один мальчик. Всех их Дуня видела вчера на выставке. У мальчика в руках была камера, а девочки попеременно смотрели на получившийся кадр и обнимающуюся пару перед ними.
– А вы можете отойти чуть правее? Там вид будет за спиной лучше, – попросил мальчик. – Да, вот так… стойте… – щелчок, – отлично! А букет можно, наверное, чуть приподнять…
Ваня демонстративно закатывал глаза, исполняя желания юного фотографа, а Дуня весело смеялась, но тоже послушно следовала указаниям.
Потом все вместе рассматривали получившиеся кадры, а после прозвучал вопрос. Его задала одна из девочек, лет тринадцати на вид, не сумевшая скрыть своего любопытства. Она долго кидала на Ваню с Дуней пытливые взгляды и все же не утерпела:
– Скажите, это ваша подруга?… То есть герлфренд… то есть… – тут девочка смутилась окончательно под взглядом Ивана, но любопытство оказалось сильнее. – Это ваша девушка, Иван Иваныч?
Иван Иваныч обнял Дуню за плечи и сказал:
– Именно так, – в его голосе было столько спокойствия и уверенности, что Дуня снова почувствовала прилив счастья и тоже – спокойствия и уверенности. – А теперь марш по домам! Уже темнеет.
Они уезжали на следующее утро. Неторопливо позавтракали, собрали немногочисленные вещи и сдали ключи от номера. Коко стояла на парковке, ожидая своих пассажиров.
Ваня направился к водительской двери, чтобы совершенно по-донкихотски открыть дверь перед Дульсинеей. А Дульсинея вдруг замешкалась, остановившись перед капотом. И когда он поднял на нее глаза в немом вопросе, Дуня со словами «Лови!» кинула ключи. Иван поймал их на лету.
Владимирское солнце блеснуло на металле ключа, отразилось в мужской улыбке, зажгло слепящий зайчик на автомобильной фаре, прощаясь с ярко-красным автомобилем, увозящим двоих куда-то по их собственной дороге.