Эпилог

В Париже была весна.

Прекрасная, солнечная, теплая. Есть вещи, изначально и идеально созданные друг для друга. Как Париж и весна, например. Деревья стояли в цвету, многочисленные клумбы радовали пестротой красок, на каждом крошечном балкончике истинного парижанина стояли горшки с благоухающими свежими цветами.

О, Париж…

Самое подходящее место и время для влюбленных романтиков.

Однако романтики, вместо того чтобы прогуливаться, взявшись за руки, вдоль знаменитой Сены, застряли в одном из маленьких сувенирных магазинчиков, что расположились длинной вереницей недалеко от Лувра. В этом продавались всевозможные шали, платки, шарфы и головные уборы.

Посетительница, одетая в укороченные узкие брюки и красные с сердечками кеды, нерешительно взяла в руки яркий шелковый платок, на котором была изображена одна из картин Ренуара. Она полностью развернула платок, внимательно его рассмотрела и вынесла вердикт:

– Не Бакст.

– А нам нужен Бакст? – поинтересовался высокий темноволосый мужчина, стоявший за ее спиной.

– Нам нужен кто-то, кто понравится твоей маме.

– Ренуар сойдет! – начал убеждать мужчина.

Молодая женщина потрогала ткань и спросила с явным сомнением в голосе:

– Ты думаешь?

– Уверен, – он тоже коснулся ткани, чтобы проверить качество материала. – Ты придаешь этому слишком большое значение, Дуня. Мама будет рада любому подарку из Парижа. А уж если с Ренуаром…

Та, которую звали Дуней, закусила губу. Она положила платок на место и начала рассматривать другие товары в надежде найти еще что-нибудь интересное. Вскоре внимание молодой женщины привлек ряд головных уборов на самой верхней полке:

– Смотри! Видишь? Красный берет?

Мужчина поперхнулся:

– Вон тот, с пером?!

– Нет, рядом, с помпоном! – глаза у Дуни заблестели.

– Знаешь… э-э-э… – в голосе ее спутника прозвучали неуверенные нотки. – Мне кажется, что мама такое не носит.

– Да? Мне кажется, ты придаешь этому слишком большое значение. Идея Ивановна будет рада любому подарку из Парижа, – парировала девушка и после едва заметной паузы добавила: – Разве не так?

– Может, ты и права, – прозвучал ответ. – Вручать подарки все равно тебе, так что решай. Я бы тогда уж взял с пером.

Дуня задумчиво посмотрела на перо…

– Ну… если ты хочешь, можешь взять с пером, – через несколько секунд проговорила она. – А я, пожалуй, остановлюсь на шелковом платке для твоей мамы и чудесном берете с помпоном для бабы Тони. Что-то мне подсказывает, что Антонина Марковна будет от него в восторге и я заработаю несколько очков для ее фирменного кухена.

– Отличный выбор, – Дуню поцеловали в макушку. – А берет с пером оставим местным д’Артаньянам.

* * *

Путь от Владимира до Коломны пролетел незаметно. Дуня наслаждалась осенью, раскинувшейся вдоль дорог, и периодически вскрикивала:

– Смотри, какое небо, какие березовые рощи, совершенно золотые! Ваня, надо обязательно остановиться и сделать хотя бы пару кадров, ведь через несколько дней все исчезнет!

А он смеялся:

– Дуня, в тебе умер фотограф.

– И ничего не умер, – спорила она. – Может, просто еще не родился!

И все же один раз они остановились. Правда, вместо фирменной фотосессии осенних деревьев получился променад поцелуев.

– Поцелуи на свежем воздухе полезны для здоровья, – убеждал Ваня, а Дуня делала вид, что верит.

В Коломну они прибыли вечером. Иван не смог припарковать Коко во дворе дома, который был переполнен автомобилями, зато нашел удобную площадку чуть подальше. К Дуняше возвратилось волнение. Она находилась в городе, где он родился, с каким-то внутренним трепетом рассматривала дом, в котором прошло его детство, двор. Здесь маленький Ваня гонял мяч с соседскими мальчишками. А еще их ждала встреча с мамой и бабушкой.

Пока Тобольцев вынимал ключ из «ауди», Дуня молчала, стараясь поймать его взгляд.

Ваня повернул голову и улыбнулся:

– Не волнуйся, царица моя, все будет хорошо.

А потом поцеловал в нос.

Они вышли из машины и направились к дому. Типовая девятиэтажка со множеством подъездов. С каждым шагом сердце билось чаще. Ваня крепко и как-то очень привычно держал ее ладонь.

– А какой подъезд? – спросила Дуня. – Окна на эту сторону выходят или на другую?

– На эту. Видишь, второй этаж, балкон с остатками хризантем? Справа и слева тоже наши окна.

Дуня увидела. И не только хризантемы, но еще и пошевелившиеся занавески.

– Цветы… красиво, – тихо сказала она.

От взгляда Вани, видимо, тоже не укрылось движение в окне, потому что он шепнул:

– Кажется, нас ждут.

Их и правда ждали. Не успел Иван коснуться звонка, как дверь открылась. На пороге стояла… мама. Именно такой себе и представляла Дуня Идею Ивановну. Прямая спина, безупречная прическа, тронутые помадой губы, цепкий взгляд.

Две женщины замерли по разные стороны порога, встретившись глазами. Оценивали друг друга, признавали достойного… соперника.

– Здравствуйте, Идея Ивановна, – наконец проговорила Дуня, все еще стоя на лестничной площадке и чувствуя, как Ваня, находящийся за спиной, пытается подтолкнуть ее вперед. Но проходить было некуда. В дверном проеме стояла мама.

– Здравствуйте… Евдокия Лопухина, – сказала она четким голосом, не делая даже намека двинуться.

Но тут из глубины квартиры послышался голос ангела:

– Дай-ка я тебя рассмотрю получше, Дунька!

Только после этих слов две женщины словно очнулись. Идея Ивановна отошла в сторону, освобождая проход, а Дуняша сделала шаг вперед, оказавшись в квартире. За ней наконец переступил порог и Ваня. Он же захлопнул дверь.

Пока все немного бестолково толпились в небольшом коридоре, баба Тоня успела рассмотреть гостью и высказать свое мнение довольным голосом:

– Да ничего вроде, и не Дунька вовсе.

– Мама, перестань, пожалуйста, – словно извиняясь за поведение пожилой женщины, проговорила Ида Ивановна. – Евдокия, добро пожаловать, проходите. Вот сюда. Ваня, помоги снять плащ.

Тобольцев старательно скрывал смех. Но Дуня все равно знала, что он совершенно беззастенчиво веселится, пока три женщины пытаются хоть как-то избежать неловкости. Нет, он молчал. Даже послушно снял плащ. Но плечи предательски тряслись.

Дуняша сняла туфли и готова была уже пройти босиком, но тут перед ней поставили тапочки – темно-бордовые, на аккуратной танкетке, украшенные небольшими меховыми шариками. Дуня перевела взгляд с тапочек на Гениальную Идею.

– Тридцать седьмой, – информировала Идея, чуть сузив глаза.

Иван перевел заинтересованный взгляд с мамы на Дуню. Дуня слегка прикусила губу и молча надела тапочки.

– Ваня, проводи Евдокию в ванную вымыть руки. Полотенце можно использовать то, что в полоску.

«Учительница всегда и во всем, – думала Дуняша, идя по коридору. – А я чувствую себя ученицей. И надо правильно отвечать на уроке, чтобы в журнал поставили хорошую отметку».

Ваню, казалось, случившееся знакомство нисколько не волновало. Он вел себя совершенно раскованно и беззаботно. Пока Дуня сосредоточенно мыла руки и готовилась к предстоящей светской беседе, Тобольцев, воспользовавшись закрытой дверью, усиленно препятствовал ее аутотренингу.

– Тебе ужасно идет эта кофточка. И цвет… – тут Иван уткнулся своей уже слегка колючей щекой в Дуняшину шею и пробормотал куда-то туда: – И фасон. И вообще…

Его руки вдруг забрались под ее джемпер, стали двигаться вверх – поближе к груди.

– Ваня, ты совсем несерьезный, – прошептала Дуня.

Чтобы прекратить это безобразие, она слегка отодвинулась от Ивана и постаралась одернуть кофточку. Получилось неудачно. Вырез обнажил ключицу с небольшим, но все же впечатляющим синяком. Дуняша торопливо возвратила вырез на место, подарила ухмылявшемуся Тобольцеву взгляд-которым-убивают и покинула ванную.

Куда идти дальше – она не знала, но Ваня быстро вымыл руки и, подхватив Дуню в коридоре, довел гостью до кухни.

Там уже все было готово. Ужин на столе. Баба Тоня расположилась на генеральском месте в углу. Идея Ивановна стояла у плиты, нервно сцепив руки, она вся была сплошное напряжение. Дуня это очень сильно почувствовала и застряла на пороге, переводя взгляд со стола на маму Ивана.

– Садись, чего ты? – тихо проговорил Ваня и усадил Дуняшу на стул, а сам устроился рядом.

Дуня посмотрела на стоявшую перед ней тарелку. Котлета и картофельное пюре. Можно уже начинать? Или еще нет? Тобольцева вопросы этикета не беспокоили, он тут же взялся за вилку.

– Приятного аппетита, – раздался хорошо поставленный голос. – Вы голодные, наверное, с дороги…

– Ида, да сядь уже, – прервала дочь баба Тоня, – в ногах правды нет! Только сначала налей нам по рюмочке за знакомство.

– Я за рулем! – моментально воскликнула Дуня.

– Я за рулем, – мягко поправил ее Ваня и поинтересовался у бабушки: – Бутылка на том же месте?

Бабуля утверждающе кивнула. Иван поднялся с места и пошел искать то, чего желала выпить Антонина Марковна. Пока он отсутствовал, все молчали. Дуня сидела, уставившись в тарелку, Идея Ивановна так и осталась стоять у плиты. Только баба Тоня не скрывала радостного возбуждения.

– Бабуль, рябина на коньяке. Оно? – на пороге показался Ваня.

– А то! Разливай!

В то время как Ваня вынимал из шкафчика рюмки и наполнял их настойкой, Дуня украдкой поглядывала в сторону Идеи. Та будто замерла – не отрываясь смотрела на сына, а потом вдруг перевела глаза на Дуняшу, и девушка тут же снова уставилась в тарелку.

– Ну что, голуби, как Владимир? – громко спросила баба Тоня.

Ваня в ответ разразился пространным рассказом, какой там замечательный фотокружок и какие талантливые ребята. Он говорил про выставку, город, еду в гостинице, в общем, про все подряд, чтобы сгладить возникшее напряжение. А оно было – отчетливо чувствовалось, и баба Тоня с Иваном старательно пытались разрядить обстановку.

Дуня послушно жевала котлету под подбадривающим взглядом Вани. Выслушав красноречивый доклад внука, Антонина Марковна вдруг вспомнила о так и не выпитой настойке. Она взялась за тонкую хрустальную ножку и бодро провозгласила, сделав ударение на последнем слоге:

– Ну, за знакомствó!

Все быстро взяли свои рюмки, раздался дружный звон. Дуня сделала большой глоток, который тут же обжег горло.

Идея Ивановна все же присела за стол и стала так же, как и Дуняша, вырисовывать вилкой узоры на картофельном пюре.

– Где ты на Ваньку нашего набрела? – спросила баба Тоня, поставив пустую рюмку на стол.

Дуняша ответила не сразу. Она для храбрости сделала еще один глоток рябины на коньяке и только потом начала говорить:

– Ну… вообще-то это он на меня набрел. Случайно. Я колесо у машины проколола, пустая трасса, никого нет, а он из леса вышел и напугал до полусмерти. Небритый и с рюкзаком за плечами.

Идея Ивановна, закончив с картофельными узорами, оставила вилку в покое, одним махом допила свою порцию алкоголя и поинтересовалась:

– Ваня?! Почему ты был небрит?

Дуня поперхнулась котлетой. Иван заботливо похлопал ее по спине, а потом пожал плечами:

– Не до того было. Зато колесо поменял.

– Какая разница, бритый, небритый, – встала на защиту внука баба Тоня, – все равно мимо не прошла, да, Дуняша?

– Мимо такого не пройдешь, – подтвердила Дуня и, вспомнив совместную дорогу, улыбнулась. – Потребовал за помощь с колесом довезти его до Москвы.

– Мой Ванечка не такой… Он… – начала возражать Идея Ивановна слишком громким голосом, но голос Антонины Марковна оказался громче:

– Надо выпить! Давай-ка, Ваня, еще нам налей. За встречу.

– Мама, может, хватит по одной? – попыталась остановить Антонину Марковну дочь.

– За встречу – надо! – твердо прозвучал ответ.

Ваня поддержал инициативу и снова наполнил рюмки. Дуня подняла свою, а потом посмотрела прямо на Иду Ивановну. И точно таким же четким голосом, каким до этого говорила Идея, произнесла:

– Ваш Ванечка и не такое может.

Сказала и сразу же почувствовала, как рука Ванечки безо всякого стеснения легла на ее коленку.

– За любовь! – провозгласила баба Тоня, после чего одним глотком осушила свою посуду.

Дуняша пыталась сдвинуть ладонь Ивана со своей коленки. Безуспешно. Идея Ивановна уловила момент борьбы и молча поджала губы.

– Ба, а ты кухен испекла? – поинтересовался Ваня. – А то я Дуне расхвалил и пообещал.

– Ида, ставь чайник, – тут же отреагировала раскрасневшаяся после настойки бабуля. – Вон стоит, красавец, под полотенцем. Дуня, ты пироги уважаешь?

– Я очень люблю пироги, Антонина Марковна, – ответила Дуняша и поднялась на ноги.

Ивану пришлось отпустить коленку.

Ужин на тарелках был съеден, предстояла смена посуды.

– Идея Ивановна, давайте я вам помогу.

Пора было как-то налаживать отношения. Кажется, к такому же выводу пришла и Ида. Она молча кивнула головой, протянула Дуне свою тарелку, но пальцы разжала на мгновение раньше, чем требовалась, поэтому тарелка со звоном упала на пол.

– На счастье! – радостно предрекла баба Тоня.

Ваня с удивлением глянул на мать. Побледневшая Ида молчала. Что-то с ней было не так. Это даже Дуня почувствовала, оттого решила все взять в свои руки: собрала осколки, отнесла в раковину грязную посуду, спросила, где находятся чашки, и расставила их на столе.

Чай заваривала баба Тоня, заметив между делом:

– А ты хозяйка, Дунька!

Пирог оказался вкусным. Наверное, котлета с картошкой тоже были замечательными, но из-за внутреннего напряжения не получилось по-настоящему насладиться ужином. Правда, после рябины на коньяке дышалось свободней, так что кухен был оценен по достоинству.

– Ваня, я тут тебе шарф на зиму начала вязать, – продолжала роль ведущего вечера Антонина Марковна, – а ты, Дуня, вязать умеешь?

– Шарф свяжу точно, – улыбнулась Дуняша.

И баба Тоня улыбнулась ей в ответ. После того как чаепитие закончилось и все поднялись из-за стола, Дуня поблагодарила женщин за вкусный ужин, негромко заметив, что, наверное, пора собираться в дорогу.

Идея Ивановна вздохнула, а бабуля заявила:

– Вам пора будет завтра. А сейчас нечего! Поздно уже. У нас места много, всем хватит.

Это был очень неожиданный поворот. Им надо в Москву. Обязательно. Сегодня. И вообще, для первого раза все прошло довольно сносно, но до настоящей непринужденности общения дело так и не дошло. Как сложившуюся ситуацию улучшить, Дуня не знала, а испортить – очень боялась. Она растерянно посмотрела на Тобольцева, ища в нем поддержку.

Но Иван вместо того, чтобы встать на Дуняшину сторону, закивал часто-часто, явно намереваясь переночевать в Коломне.

– Ваня, – зашептала она взволнованно, – я не могу, мне неудобно…

– На потолке спать неудобно! – прервала сбивчивый шепот баба Тоня. – И потом, мы тебе еще фотоальбом не показывали! Ты же не видела Ваньку в костюме танцевальном!

– Ба-а-а… – Тобольцев закатил глаза.

– Ты знаешь, как Ваня умеет танцевать? – не обратила никакого внимания на комментарий внука Антонина Марковна.

– Знаю, – тихо ответила Дуняша и почувствовала Ванину руку на своем плече.

– Евдокия, не переживайте, все в порядке, вы нас совершенно не стесните, – решила поучаствовать в разговоре Ида. – А если решите поехать сейчас, мы с Антониной Марковной будем волноваться, как вы доберетесь. У вас будет отдельная… – следующее слово она выделила голосом, – комната, переночуете со всем комфортом.

«Совершенно не стесните» прозвучало с точностью до наоборот, и Дуня почувствовала, что «стеснит, но воспитанные люди делают не то, что хотят, а то, что должны». Идея Ивановна продемонстрировала это виртуозно. Ваня бросил на мать быстрый выразительный взгляд и повел Дуню в гостиную, где уже расположилась на диване баба Тоня. На коленях у нее лежали фотоальбомы. Но Дуняша не сразу присела рядом. Сначала она подошла к пианино в углу. Крышка была закрыта. Рядом – стопка нот. А потом обратила внимание на книжный шкаф. Ей стало интересно, какие книги предпочитают в доме Вани. Оказалось, что примерно такие же стоят и у нее дома. А потом Дуня увидела фотографию, там же, в книжном шкафу. Ваня, совсем еще мальчишка, в танцевальном костюме. Вырез черной атласной рубашки до пояса, феерия блесток, убранные гелем назад волосы. Дуня улыбнулась. Он был таким забавным. Как раз тот самый возраст, когда подросток становится нескладным: тонкая шея, длинные худые руки, лицо нигилиста резко контрастировали с нарядом для страстных латиноамериканских танцев. Дуня была уверена, что Иван эту фотографию давно убрал бы подальше от глаз, но она очень нравилась маме и бабушке, поэтому приходилось терпеть.

Антонина Марковна заметила, как внимательно Дуняша рассматривает фото.

– А ты, значит, видела, как Ваня танцует, – решила она продолжить начатую на кухне тему.

Дуня вместо ответа кивнула.

– А что он танцевал? – не унималась бабуля.

– Танго, – едва слышно ответила Дуняша.

– Ванечка, ты танцевал танго? – в дверях появилась Идея Ивановна.

Иван некоторое время молчал, а потом произнес так же негромко:

– У Ванечки не было выбора.

И Дуня обернулась. И поймала его взгляд. И утонула в нем.

Она не заметила, что именно в этот момент Ида очень внимательно и безмолвно наблюдала за обоими: Ваней и девушкой, которую он привел в дом. И она видела, какими глазами эта девушка смотрела на ее сына.

Все исчезло вдруг – комната, люди в ней, свет. И остались они вдвоем. И темный танцпол. И звуки гитары и скрипки. И ее взгляд.

– Я знаю, что тебе тогда было очень больно.

– Нам. Нам было очень больно.

– Да, верно. Нам.

И что-то изменилось в комнате. Напряжение не растаяло, но существенно убавило свой градус. И ощутился, даже практически увиделся взгляд-линия между Дуней и непривычно нервной, вытянувшейся струной матерью. Натяжение струны ослабил звук беспардонно плюхнувшегося из рук Антонины Марковны на диван пухлого альбома с фотографиями. И, словно очнувшись, спокойным и почти теплым голосом Идея Ивановна вдруг спросила:

– Что вы любите кроме «Времен года», Евдокия?

Ваня не успел изумиться тому, когда две дамы успели обсудить взаимные музыкальные пристрастия, как прозвучал негромкий Дунин ответ:

– Шопена.

Дальнейшее стало понятным, и Ванина реплика прозвучала естественно:

– Ма, сыграй.

И зазвучал Шопен. И он сделал все простым и правильным. И рассказ бабушки под шелест листов фотоальбома, и Ванины руки на плечах Дуни и Антонины Марковны, и звуки ноктюрна.

А потом был вечерний чай и бурный диспут Антонины Марковны и Евдокии Романовны на тему творчества Чехова. А мать и сын молчали и переглядывались. И Ваня точно понял, что мать приняла. Приняла и смирилась.

Что не помешало ей демонстративно отвести Дуне отдельную комнату – спальню самой Идеи Ивановны. Ване привычно постелили в зале, а мама с бабушкой устроились в одной комнате. Детский сад. Или пансион благородных девиц – Иван никак не мог определиться точно. Но пока послушно улегся на бесшумном диване.

Минут десять полежал. А потом решительно откинул одеяло. Нет, точно детский сад! Дуня его женщина, и он не намерен спать с ней в разных комнатах! За последние несколько дней он привык засыпать не один и не собирается отказываться от этой свежеобретенной привычки. Как воспитанный мальчик, штаны Ваня натянул. Но, как коварный соблазнитель, верхом привычно пренебрег.

На его негромкий стук спустя паузу из-за двери отозвались шпионским шепотом:

– Ваня?

– Я.

– Что случилось?

– Открой.

– Зачем?

Ночной диалог через закрытую дверь бил все рекорды абсурдности. Иван прижался голым плечом к косяку и зашептал в зазор между дверью и этим самым косяком:

– Ты меня не поцеловала на ночь!

– Ваня, тише, сейчас всех перебудишь, – в ответном шепоте отчетливо звучали панические нотки. – Иди спать. Я утром тебя поцелую.

– Я до утра умру! Уже все спят. Открой, пожалуйста. Я же твой любимый Ванечка, – за дверью была тишина, и Тобольцев решил, что пора давить на жалость. – Я не могу уснуть…

– Ты с ума сошел? – наконец раздалось из-за двери свистяще.

– Ну Ду-у-у-у-нечка… – в принципе, можно еще и поныть для усиления эффекта.

– Я и так твоей маме не понравилась…

Ваня усмехнулся. Это был явно последний аргумент перед капитуляцией.

– Зато ты понравилась бабушке.

– Мне твоя бабушка тоже понравилась очень.

После этой многозначительной реплики снова наступила тишина. Ваня почесал плечо. Босые ступни стали замерзать.

– Дуня, открой.

– Ты еще здесь?!

Так. И Дульсинея заодно со всеми в этом детском саду! Но едва Иван успел это осознать, как помощь пришла с неожиданной стороны. Раздался четкий и звонкий голос ба из-за двери напротив:

– Дунька, да открой ты ему уже! Все равно не отстанет. А мы хоть поспим.

Ваня едва успел зажать рот, чтобы не расхохотаться. А вот в спальне матери отчетливо охнули, а дверь перед Иваном все-таки распахнули.

– Ты что творишь?!

Отвечать Иван не собирался. Словами точно. И на царские ножки надежды нет – не пойдет Дуня с ним своим ходом. А идти надо, потому что диван в зале не скрипит, а материнская кровать – неизвестно что. Поэтому – рот закрыть поцелуем, на руки подхватить – и быстро-быстро в зал. Но идти в потемках, с девушкой на руках и целуясь на ходу… В общем, быстро не получилось, и где-то на полдороге они прервались, и Ваня выдохнул куда-то – кажется, в губы:

– В зале диван большой и обниматься удобнее…

– Я тебя казню! – выдохнула она куда-то туда же.

– Не вели казнить, государыня, вели…

И снова поцелуй, и уже на пороге ее умоляющее:

– Тише…

Просьба оказалась актуальной.

Нельзя было как привыкли. Ничего наружу. Ни стона, ни лишнего вздоха, ни громкого движения. Медленно, тихо, беззвучно. Все внутри, все между ними. И полыхало нещадно, гремела духовым оркестром кровь в венах, все билось, горело, пульсировало. И только между ними, ничего наружу.

В какой-то момент Ваня почувствовал ее зубы на своем плече – совсем сил молчать и терпеть не осталось у царицы. А он себе не мог подобное позволить – уже и так наоставлял следов. И поэтому каждый вздох через силу. А потом вдруг – ее губы. Поцелуй.

Твой выдох – мой вдох.

Мой выдох – твой вдох.

Так и продержались. В жаркой тесноте и близости, в коротких неспешных движениях, в поцелуях и общем дыхании. До самого конца.

А потом долго-долго не могли снова начать дышать спокойно. И Дунин тихий голос:

– Ты так смешно сопишь.

– Ты себя не слышала.

– Прекрати! – уже совсем другой, ласковый укус в плечо. – Скажи мне это…

Ему не надо уточнять – что.

– Спи, Дульсинея. Спи, царица моя любимая.

И она почти тут же это дисциплинированно исполняет. Обнимая спящую Дуню, Ваня подумал, что иначе и быть не может. И на все плевать. Они должны засыпать и проспаться вместе. Всегда. Он отвоевал это право у судьбы и не намерен им поступаться. Словно соглашаясь, Дуня привычно и сонно уткнулась носом ему в шею. Именно так.

Утром Ивана разбудил запах. На всю квартиру умопомрачительно пахло свежепожаренными оладьями. Дульсинее рядом на запахи было все равно – сопела на его плече, обхватив для надежности Ванину руку. Трогательно и мило, но есть захотелось просто смертельно. Поэтому аккуратно высвободился из царского плена, немного полюбовался открывшимся от его движения… пейзажем? натюрмортом? а, точно – натурой! – а потом накрыл натурщицу обратно одеялом и потянулся к штанам.

Голоса он услышал, едва притворил за собой дверь зала. Мать конспиративным шепотом:

– Они же… они же… Я шла мимо… Одежда вся на полу, они же занимались…

Судя по паузе, у матери кончились слова. А вот у бабушки нашлись. Сказанные философским тоном:

– Дело молодое…

Послышался какой-то непонятный звук – то ли чем-то хлопнули, то ли стукнули.

– Он сделает ей ребенка в моем доме! – а потом, после обреченного выдоха: – Или уже… сделал.

Бабуля весело хмыкнула. А Ваня вспомнил, что подслушивать нехорошо.

– Всем доброго утра! – обеим женщинам досталось по поцелую в щеку. – Пахнет невероятно вкусно. Можно я сначала поем, а потом пойду умываться?

Ида Ивановна вздохнула и поставила перед ним тарелку.

– Чаю налить?

– Угу, – Иван ухватил не просто еще теплый, а почти горячий верхний оладушек и впился зубами. Вкусно – язык бы не проглотить.

– Промялся? – невинно вопросила Антонина Марковна. Мать за спиной снова вздохнула, а потом устроилась напротив, не сводя внимательного взгляда с сына. Но все это почему-то лишь добавляло Тобольцеву хорошего настроения.

– Как спалось, ба?

– Да ничего, слава богу. После того как вы угомонились.

Теперь Ида Ивановна охнула – почти как Дуня ночью. А Антонина Марковна продолжила как ни в чем не бывало:

– Принеси Дуняше своей халат, Ромео. Она же там без всего, поди, нагишом.

Тут терпение Иды Ивановны кончилось, она резко поднялась с места и, ни на кого не глядя, гордо прошествовала к выходу из кухни. А спустя пару минут вернулась. В ее руках было нечто черно-красно-золотистое, при ближайшем рассмотрении оказавшееся халатом натурального японского шелка, привезенным Ларой Деминой своей подруге из Осаки.

– Вот. И, между прочим… – после видимого усилия: – Я не говорила… что мне твоя Евдокия… не нравится. Не понимаю, почему она так решила.

– Ты и без слов все можешь сказать, – не остался в долгу сын. А потом тронул пальцем гладкий шелк и вдруг улыбнулся матери.

А Ида Ивановна улыбнулась сыну и ответила, тщательно подбирая слова:

– Мне кажется, она… Нет, конечно, иногда она непозволительно остра на язык, но в целом… Хорошая девочка.

– Ванька, не упусти девку! – поспешила вставить свое авторитетное мнение Антонина Марковна.

– Мама! – Ида Ивановна решительно вручила сыну в руки халат в черных с золотым драконах. – Евдокия никакая не де… Она девушка нашего Ванечки! Который сейчас пойдет и отнесет своей девушке халат!

Ваню даже в спину подтолкнули для надежности. Из кухни он вышел с улыбкой. Решение фельдмаршальского совета можно было считать окончательным.

Они так и остались двумя женщинами, любившими одного мужчину. Идея Ивановна и Дуня. И каждой хватало мудрости не перетягивать одеяло на себя. Обе старательно хранили равновесие, пытаясь нащупать точки соприкосновения, на основе которых можно построить собственные отношения.

Из Коломны Дуня уезжала с легким сердцем. Баба Тоня, потчуя утренними оладьями, интересовалась, какой у Дуняши любимый цвет, ибо собиралась после Ваниного шарфа заняться вязанием снуда.

– Это сейчас модно среди молодежи, – сказала она, глядя поверх очков на гостью.

– Ба, ты следишь за модой?

– А ты как думал! – парировала бабуля.

С собой им дали банки с фирменным лечо от Антонины Марковны и роман Жорж Санд «Зима с Шопеном». Книгу протянула Дуне Идея Ивановна со словами: «Ну, раз уж вам, Евдокия, так нравится Шопен…»

Это был ее подарок. И еще протянутая рука. Дуня взяла книгу и, глядя прямо в глаза, проговорила:

– Спасибо.

Они обе знали, что это слово благодарности было сказано не только за книгу.

Когда дверь квартиры закрылась, Ваня, пользуясь безлюдностью подъезда, крепко обнял Дуняшу и звонко поцеловал ее в щеку. Он вообще в тот день был очень счастливый, она это заметила сразу, как только проснулась.

– Ты абсолютно наглый автостопщик, но как-то так получается, что тебе всегда все сходит с рук.

В ответ Ваня рассмеялся.

Следующая встреча с Идеей Ивановной состоялась через три недели. Дуня так и не поняла, как у Ивана вышло достать третий билет на Дебарга, да еще чтобы места оказались рядом. Он что-то сдавал, менял, заказывал, и в итоге – поход случился. Видя, какими влюбленными глазами Идея Ивановна смотрит на сына, Дуня старательно прятала улыбку за букетом роз, предназначавшихся пианисту.

Концерт был необыкновенный. Как только раздались первые звуки фортепиано – все оказалось забыто: дела, заботы, обещание позвонить вечером клиенту, ненастный день за окном. Музыка не терпела соперников, она подхватила своих слушателей и унесла далеко, заставляя чувствовать, видеть, ощущать, складывать в воображении целые истории, сопереживать, наслаждаться и дышать – глубоко, полно, жадно, ловя каждый аккорд и находя на него отклик в своей душе.

И был Шопен, хрустальный, невесомый, совершенно весенний, звенящий под пальцами Люка Дебарга. Дуня просидела не шелохнувшись почти весь концерт, лишь пару раз бросив украдкой взгляд на Идею Ивановну, чей четкий профиль красиво выделялся в полутьме зала. Она слегка покачивала головой в такт музыке, словно там, на сцене, выступал ее ученик. Дуняша подавляла улыбку и вновь обращала взгляд на сцену. Ваня же на протяжении всего концерта не выпускал из своей руки пальцев Дуни. Им так было здорово – сидеть, взявшись за руки, и слушать музыку.

Розы Люка после того, как программа была закончена, дарила Идея Ивановна. Вручая цветы, она что-то сказала музыканту, и он что-то ответил. На свое место Ида возвратилась слегка раскрасневшаяся и счастливая.

Это был замечательный день, который совершенно не хотелось завершать. Все желали хоть немного продлить волшебство октябрьского вечера, поэтому Ваня после концерта завез своих дам в кофейню, где заказал им… шампанского.

– Как вам манера исполнения Люка, Евдокия? – начала вежливую беседу Идея Ивановна, пригубив прохладное игристое.

– Если бы Дебарга можно было сравнивать с живописью, то я бы сказала, что он – акварель.

Ида наклонила голову и вдруг пытливо посмотрела на свою собеседницу, словно оценивала:

– Акварель? Возможно. Но почему именно живопись? Вы рисуете, Евдокия?

– Каждый закончивший архитектурный институт хоть немного, но умеет, – Дуня сделала глоток. – Просто музыка рождает ассоциации, и ее можно переложить на цвета, живопись, даже литературу, – она тоже посмотрела пытливо. – Разве нет?

Все же легкий дуэльный кодекс в их отношениях остался.

– Можно. И нужно. Тут уж кому что ближе. Мне бы и в голову не пришло сравнивать музыку и живопись. – Тут Идея Ивановна задала вопрос, которого Дуняша никак не ожидала: – А может быть, и конкретная акварель… появилась в голове при прослушивании?

Вопрос оказался очень интересным и застал врасплох. Ида неторопливо отпивала из фужера и с удовольствием наблюдала за лицом своей визави. А Дуня усиленно думала.

– Нет… – наконец медленно начала говорить она. – Нет… конкретных не было, но вот вы сейчас сказали… и, знаете, вспомнила о Сурикове. Он в первую очередь известен «Боярыней Морозовой», а ведь у этого художника совершенно чудесные путевые акварели. Он так красиво писал Италию… по которой совершала путешествие и Жорж Санд.

Дуня дала понять, что прочитала подаренную книгу, и Ида довольно вздохнула. По итогу разговора вырисовывалась ничья.

Ваня, перестав вертеть в руках бокал, посмотрел сначала на одну женщину, потом на другую и наконец сказал:

– Знаете, девочки, вы друг друга стоите.

И девочки, услышав это замечание, абсолютно одинаково закусили губы, что еще больше повысило его и без того хорошее настроение.

А через неделю снова был выход в люди. Причем не менее значимый.

– Ванич, ты не забыл про мой день рождения?

– Забыл.

На самом деле не забыл, но замотался. Сумасшедшая у него выдалась осень. Пьяная, сводящая с ума. А ведь уже вторая половина октября, и точно – скоро Славкина днюха.

– Сволочь неблагодарная, – беззлобно огрызнулся Ракета. – Но так и быть – прощу. В субботу будешь?

– В «Тине»?

– В «Тине».

– Каким составом?

– Узким семейным кругом.

– Это что значит? – Тобольцев чувствовал, что не успевает за Росиной мыслью.

– Это значит, что не мальчишник, а все прилично! Варвара Глебовна будут-с самолично меня поздравлять. Так что выводы делай. Придешь один или «плюс один»?

– Плюс один.

– Или «плюс полтора»? – расхохотался Ракитянский. – С Рох придешь?

– Нет. Не с Рох. Во сколько в субботу собираемся?

Ракета крайне заинтригованным голосом обозначил время мероприятия и отключился.

А в субботу они опоздали. Причина банальна – пробки. Дуня волновалась, и с каждой секундой опоздания волнение становилось все более заметным – она то и дело поправляла прическу, заглядывала то в сумочку, то в телефон, то в окно такси. Ваня не мог понять причины такого волнения и пытался отвлечь какими-то веселыми репликами. Выходило не очень, и он с Дуней за компанию облегченно выдохнул, когда машина притормозила перед дверями ресторана и показалась знакомая фигура Никодима.

И только в зале, обнимая и поздравляя именинника, Иван вдруг сообразил о причине Дуниного смятения. Ее по какой-то причине пугала встреча с Ростиславом и Тихоном. Странно.

Ведь они видятся уже не в первый раз, и его друзья прекрасно относятся к Дуне. Или он чего-то не понимает?

– Думаю, вас знакомить не надо, – Тобольцев отошел в сторону и повернулся к Дуняше, которая стояла за его спиной.

– С днем рожденья, Ростислав Игоревич, – чинно произнесла царица.

Но чинно с Росей редко прокатывало. И он тут же заявил, что на Игоревича откликаться не желает, а желает поцелуй в щечку от Дуни на правах именинника. Что ж – получил под общий смех. А потом Тихий, все еще посмеиваясь, добавил:

– Ваня, ты за ним присматривай, для этого продажного адвоката ничего святого нет.

– Ничего подобного! – тут же возмутился «продажный». – Варвара Глебовна для меня – святое!

Варя Тихая звонко расхохоталась. А ее муж хмыкнул.

– Ну вот считай, что и Евдокия тоже… святая.

– Давайте уже садиться за стол, – скомандовала Варвара. – Пока нас с Евдокией еще и к великомученицам не причислили.

Право проводить Дуню до места Ваня уступил Тихону. И, отодвигая стул перед Варварой, услышал Тиново негромкое:

– Очень рад снова видеть вас, Дуня.

Когда сел с ней рядом, понял, что она наконец-то перестала нервничать. А окончательно убедился, когда вышли на танцпол. Мелодия простенькая, ноги двигаются сами, и Ване остается один сплошной кайф – ее запах, изгиб спины под ладонью и всем телом ощущаемое чувство удовольствия, которое испытывает Дуня, танцуя с ним. Их прошлый танец был болью, этот же – простое счастье обнимать друг друга под музыку. Но почему-то даже этот незамысловатый танец сорвал у его друзей бурю оваций.

Дуня была счастлива. К дню рождения Ракитянского она отнеслась очень серьезно. После той летней истории с Благородовым, после сцены с Ваней на открытии «госТИНцев» сложилось много щекотливых, волнующих ее моментов. И вопросов. Как примут? Что скажут? Не станет ли она чужой и лишней, являясь случайной свидетельницей того, о чем люди предпочитают быстро забыть? Но все страхи оказались напрасными. Дуняше были рады. Искренне. И вечер прошел замечательно.

А в ноябре Ваня снова уехал во Владимир – на свою первую персональную фотовыставку. Дуняша не смогла составить ему компанию, потому что именно в эти дни у нее состоялась сдача объекта тому самому Сергею Борисовичу, для которого была сделана фреска с Ваниной Гранадой. В итоге заказчик остался доволен и дизайнерским решением, и фреской, и фотоработами с автографами, о чем Дуня вечером сообщила Ивану по телефону.

«Жаль все-таки, что его нельзя было хотя бы немного стукнуть», – ответил Ваня.

«Никогда не замечала за тобой кровожадности))) Как выставка?»

«В отсутствие тебя у меня стремительно портится характер. Выставка хорошо. Я немного ошарашен количеством посетителей. И уже хочу домой».

Он так и написал – «домой». И Дуня не нашлась сразу, что сказать. Сидела и смотрела на это «хочу домой», и немного щемило там, где сердце. А потом все же набрала:

«Речь говорил? Или десять слов? Я совсем не удивлена количеством посетителей. Я знала))) И тоже хочу тебя домой. Скучаю».

«Речь будет дома. Жди. Скучаю».

С обещанной речью, понятное дело, наврал.

За эти дни разлуки Дуня соскучилась очень. Ей не хватало Ваниного присутствия, голоса, прикосновений, утреннего кофе, который он любил готовить на двоих. Не хватало смотрящих на нее темных черешневых глаз с девчачьими ресницами. Как она без всего этого обходилась когда-то?!

В день его возвращения Дуняша пораньше вернулась с работы, чтобы приготовить ужин. Первым делом отправила в холодильник бутылку белого вина. Почему-то хотелось устроить маленький домашний пир. Она запекала рыбу, колдовала над сливочным соусом, резала душистую зелень и почти все успела сделать к тому моменту, когда в дверь позвонили.

Сначала появилась роза. Распустившаяся, нежная, кремовая.

– Я принес тебе розу в бокале золотого, как солнце, аи, – Ваня переступил порог с Блоком на устах.

Дуня сделала шаг назад, освобождая проход. Прижавшись щекой к двери, она завороженно смотрела на цветок.

– Ваша роза, мой рыцарь, прекрасна. Значит, ты будешь здесь до зари? – поинтересовалась она тихо, наконец подняв глаза на Ваню.

Он улыбнулся. Дверь закрылась. Дуня взяла розу и обняла своего романтика.

– Привет, – прошептала, целуя в теплые губы.

В то же мгновение послышался звук упавшего рюкзака, и крепкие руки обняли Дуняшу и прижали к себе. А поцелуй никак не хотел заканчиваться. Его совсем не смущал ни тесный коридор, ни то, что пора бы снять верхнюю одежду, закрыть на ключ дверь.

К действительности вернул цветок, показав свои шипы и уколов палец. Дуня оторвалась от дарящих искры губ, пробормотала:

– Нам надо спасти розу от засухи.

– Пойдемте же спасать кошку! – тихо сказал Ваня фразу из старого кинофильма, а потом добавил: – Тьфу, розу.

Дуня улыбнулась. Она тоже любила это кино[8].

Пока Иван разувался, снимал с себя куртку, Дуняша наполнила вазу водой и поставила в нее цветок. Потом вытащила из шкафа махровое розовое полотенце – то самое, которое давала ему в самую первую ночь в ее квартире, – и с улыбкой протянула Ване. Как-то негласно это полотенце стало его. Розовое, мягкое, абсолютно гламурное. И Дуня совершенно четко хулиганила каждый раз, протягивая его Ване. А он каждый раз невозмутимо полотенце забирал. Оба слишком хорошо помнили тот майский вечер.

Он отправился в душ, а она на кухню – делать последние приготовления к ужину. Через пару минут тарелки были расставлены, бокалы тоже. Салатник со свежими овощами красиво возвышался на столе. А вода в душе не текла. Дуня подошла к двери ванной и тронула ручку пальцами. Но не повернула. Замерла, прикоснувшись виском к деревянной поверхности. Их разделяла всего лишь дверь. Он там, наверное, стягивает с себя рубашку, улыбается, глядя на розовое полотенце, кладет на полку бритвенный станок, который брал с собой в поездку. И ужасно хотелось повернуть ручку…

– Ну, заходи, давай, – послышалось с той стороны.

Дуня не стала задаваться вопросом, откуда он знает, просто открыла дверь.

Ваня стоял вполоборота. Уже без рубашки. В одних джинсах. Слегка повернув голову, он смотрел на нее.

Ванная была крохотная, но Дуне казалось, что идет она долго, с каждым движением в который раз вбирая в себя линию его плеч, темную вязь татуировки, чуть загорелый цвет кожи…

Дойдя, она прижалась щекой к его спине между лопаток и обняла. Как давно Дуняша не дышала им… целую неделю.

– Что так долго? – хрипловато спросил он. – Думал, не дождусь.

– Я готовила ужин, – ответила Дуня, медленно водя щекой по его спине. – Он сейчас безбожно стынет…

– Пусть стынет. Разогреем… потом.

Московская жизнь быстро брала людей в оборот. Скоростной ритм большого города, казалось, сокращал сутки. Ноябрь пролетел стремительно, уступив место декабрю. А декабрь жил ожиданием Нового года.

Предновогодняя Москва Ивана и восхищала, и раздражала одновременно. Восхищала тем, что в это время в ней появлялось и проявлялось столько всего, что хоть камеру из рук не выпускай. И даже привычная в последнее время декабрьская столичная слякоть казалась необходимым условием для того, чтобы более ярко подчеркнуть блеск и разноцветье новогоднего убранства. А раздражала тем, что ничего не успевал и Дуню почти не видел. Но все должна была компенсировать новогодняя ночь, только их – так они решили. Встретить Новый год дома и вдвоем. А сегодня всего лишь двадцать восьмое и относительно свободный вечер.

Иван переложил пакет из супермаркета в левую руку и полез в карман куртки за ключами. А потом вдруг замер со связкой в руке. И почему-то вспомнил свое первое утро в квартире, которую сейчас собирался открыть. Нет, на самом деле то утро было третьим – если начинать отсчет с мая. Но настоящим первым было именно оно – на следующий день после возвращения из Коломны. И отчетливо припомнилась собственная какая-то непонятная неловкость. До того утра они несколько дней были с Дуней неразлучны, и все время на его территории – в его номере, в доме, где Ваня вырос. А теперь… И утро, и им надо бежать каждому по своим срочным делам. Будто на минутку вернулся тот май, когда они были еще никем друг другу. Только случайными попутчиками. И пока Иван мучительно соображал, как сказать о том, что занимало его мысли, Дуня молча положила колечко с двумя ключами на стол. А потом тихо сказала:

– Это твои.

И все сразу встало на свои места. И с того утра они просто начали жить вместе. И именно эти ключи сейчас лежали в его ладони. Колечко теперь украшало красное попсовое сердечко – предмет регулярных ехидных царских замечаний.

Тобольцев повернул ключ в замке. В квартире горел свет, пахло вкусной едой, а с кухни доносился звук работающего телевизора.

– Дуня, я забыл, что ты просила с утра купить, поэтому купил торт. Твой любимый.

– Это какой же?

Тобольцев разогнулся, успев снять кроссовок только с левой ноги. Встретила его… не Дуня. Но интонация вопроса и выражение глаз не оставляли сомнений, кто эта женщина. Слишком знакомая интонация в голосе и очень узнаваемое выражение глаз.

– Здравствуйте. Я Дунина мама. А вы кто?

– А я… – Иван потянул вниз носком пятку обуви на правой ноге. – А я Дунин… Ваня.

– Дунин – это фамилия?

Притаившаяся в уголках губ усмешка была тоже ужасно знакомой.

– Нет, это не фамилия. Это… А пойдемте чай с тортом пить и знакомиться?

Светловолосая женщина с умными и ироничными глазами проследила за тем, как на тумбочку легли ключи, и кивнула.

– Пойдемте. И ужин готов. Торт, я надеюсь, «Ленинградский»?

– Разумеется.

Уже когда состоялось знакомство, был съеден ужин и разлит по чашкам чай, раздался звонок Ваниного телефона. В трубке послышался запыхавшийся царский голос:

– Ваня, я совсем забыла! Там мама моя приехала, я ее встретила, домой отвезла, а потом замоталась и тебе не позвонила сразу. Ты не пугайся, если что.

– Чего мне пугаться? – Тобольцев отрезал кусок, положил на тарелку и пододвинул своей визави. – Мы уже познакомились и чай пьем. С твоим любимым тортом. Ты скоро? А то торт заканчивается.

Ответом ему был смех Дульсинеи.

На Новый год мама не осталась.

– Твой отец уже пригласил к нам соседей на праздник, так что придется много всего готовить.

– Тетя Оля пожалует со своими фирменными салатами? – поинтересовалась Дуняша.

– Обещала.

Ранним утром тридцатого декабря Ваня с Дуней проводили маму на вокзал и посадили ее на поезд. Мать никак не прокомментировала изменения в жизни дочери и не устроила расспросов с пристрастием по поводу Ильи. Казалось, ей было вполне достаточно увиденного своими глазами. И за это Дуняша маме была очень благодарна.

– Твой Ваня мне очень понравился, – вот и все, что сказала она на прощанье перед тем, как подняться на подножку поезда.

– Мне тоже он очень нравится, – и Дуня крепко обняла свою маму.

А тридцать первого с самого утра началась предпраздничная кутерьма.

В телевизоре Ипполит Георгиевич сетовал на то, что мужчины перестали лазить в окна к любимым женщинам. Маленькая полуметровая елочка мигала огоньками, блестела конфетами и глянцем крошечных фотографий. Дизайн елки целиком и полностью принадлежал хозяйке квартиры. Сама хозяйка в бриджах и рубашке в клетку виши торопливо застегнула пуговицу и шлепнула Тобольцева по рукам. И то и другое она делала за последние три часа, посвященные приготовлению праздничного ужина, несколько раз. Ваня ничуть не расстроенно вздохнул и заглянул в холодильник – проведать вино.

– У меня все готово, – раздался за спиной голос Дуни. – Без пяти одиннадцать. Может быть, сядем за стол?

Обернулся Иван уже с бутылкой в руках. И правда, пора за стол. Пахнет на всю квартиру, ладонь леденит узкое горлышко, а рядом женщина – в бриджах и рубашке, на которой она так и не застегнула до конца пуговицу, теплая, домашняя, без алой помады и идеальных стрелок, пахнущая каплей духов и мандаринами. Только его на сегодняшнюю ночь. Они несколько секунд смотрели друг другу в глаза. Впереди был вкусный ужин, холодное и терпкое вино, поцелуй под бой курантов, первые взаимные новогодние поздравления и подарки. И ночь. Новогодняя ночь только для них двоих. И, полные этим предвкушением, они шагнули с кухни, взявшись за руки.

Звонок в дверь раздался спустя ровно пять минут после того, как Иван и Дуня сели за стол.

– Ты ждешь кого-то? – они обменялись удивленными взглядами.

– Нет, – Ваня покачал головой. – Может, сосед? Соль кончилась или масло.

В дверях стоял сияющей новогодней елкой Ростислав Игоревич Ракитянский собственной персоной. С бутылкой шампанского в руках.

– Сгинь! – Иван попытался захлопнуть дверь, но не на того напал. Рося шустро вставил ногу в дверной проем и завопил, как утопающий:

– Дуня, пусти меня!!!

Дуняша выглянула из-за Ваниного плеча.

– Ваня, ты уверен, что заказывал Деда Мороза, а не Ростислава Игоревича?

– Я как раз от Деда Мороза! – нагло заявил Рося, шагая через порог и держа перед собой шампанское, как щит. Тобольцеву осталось только отступить в сторону и закатить глаза.

– А мандарины? – Дуня с улыбкой разглядывала нежданного гостя.

– Полные карманы ма… ндарин! – Рося жестом фокусника добыл из-за пазухи тюльпан. И имел наглость подарить Дуне не только цветок, но и поцелуй в щеку.

– С наступающим, хозяева! Не помешал?

Ответом ему было Ванино «Помешал!» и Дунино «Давай пальто, Слава».

План встретить Новый год вдвоем с треском провалился. Но почему-то сердиться на Росю у Вани не получалось. Может быть, потому, что где-то в глубине души Иван понимал, почему Ракета сейчас здесь, у них с Дуней дома, а не с очередной куклой в ресторане. Потому что этот этап в их жизни кончался. Первый перешел в другое измерение Тин. Где-то на половине пути был сам Иван. Ракете было скучно и одиноко оставаться там одному – в уже уходящей реальности разгульной молодости. И хочется в общество дорогих и близких людей. А еще у его друга сложились очень теплые отношения с Дуней, и иногда это немного удивляло Ивана. Он не знал, что в один августовский вечер именно Рося заботливо вывел Дуню с танцпола и помог ей прийти в себя, а Дуня навсегда запомнила этот поступок. И с тех пор двери их дома были открыты для Ракеты в любое время дня и ночи.

В итоге бой курантов встречался в расширенной компании, а после гимна настала пора веселых тостов и активной дегустации праздничных блюд.

Чего было не отнять в Росином обществе – так это того, что с ним никогда не бывало скучно. В половине первого Ракета вспомнил, что у него в машине фейерверки. И они пошли их бабахать. В машине помимо фейреверков обнаружилась еще и гитара. Это Тобольцев принял уже стоически. Что теперь – не выгонять же? Новый год явно понесся по одному ему известному сценарию. И в нем оказался Ростислав Ракитянский, грохот петард и пороховой морозный воздух, а потом, в тепле квартиры, под вино и горячее, – лучшие хиты Роси Ракитянского. И снится нам не р-р-рокот космодр-р-рома…

Космодром угомонился ближе к четырем и на диване. С бутылкой шампанского на полу рядом и в обнимку с гитарой. Ее тихие переборы были слышны даже в спальне.

– Вот принес же черт… – проворчал Ваня, прижимая к себе свою Дульсинею. В шею ему примирительно и привычно уткнулся царский нос. Из гостиной донеслось меланхоличное: «Не обещайте деве юной…». После за окном запоздало громыхнул очередной фейерверк – судя по часам, кто-то встречал Новый год вместе с Гранадой. Но Дон Кихоту и его Дульсинее это уснуть совершенно не помешало.

* * *

В Париже была весна.

Каждое утро начиналось с того, что в окно гостиничного номера заглядывало радостное солнце и будило влюбленных.

И каждое утро влюбленные вели себя одинаково: он открывал глаза и начинал шептать ей на ухо всякие милые глупости. А она в ответ улыбалась. И только потом открывала глаза. Каждое утро начиналось с того, что он видел ее улыбку. И, может быть, именно поэтому просыпался на мгновение раньше – чтобы не пропустить.

А солнечные лучи уже скакали дальше по покатым парижским крышам, заглядывая в другие окна, желая всем хорошего дня и, конечно, приятного аппетита.

Начало дня в Париже немыслимо без ароматного кофе и белого хрустящего хлеба.

– И сыра, – сказала Дуняша, положив себе на тарелку кусочек.

– Куда направимся сегодня?

– А давай попробуем без точного маршрута, пойдем куда глаза глядят?

Именно так они и сделали. Шли вдоль Сены и наткнулись на очаровательный цветочный магазин, просто утопающий в зелени и в разноцветных карликовых розах. Каждый цветок стоял в маленьком горшочке. Бери и неси с собой.

– Какая прелесть, – восхитилась Дуня. – Жаль, что в самолет с таким могут не пропустить. Зато… – ее взгляд переместился на витрину с семенами, – мы можем купить вот это.

В итоге в подарок двум мамам и Кате, которая обожала возиться в саду, были приобретены луковицы тюльпанов, семена астр персикового цвета и махровых красных, похожих на георгины. Пока Дуняша стояла среди множества цветущих горшочков, решая, кому какой подарок подойдет, Ваня просто вынул из футляра камеру и начал отщелкивать кадры. Веснушчатое лицо с двумя задорными хвостиками на фоне весенних соцветий.

Через два дома после магазина они свернули и, услышав музыку, пошли на звук.

На маленькой площади разместилась группа музыкантов. Настоящая. С клавишными, гитарой и ударными. Они так здорово играли, что невозможно было не остановиться. И люди останавливались, чтобы послушать хотя бы одну композицию, прежде чем продолжить свой путь.

Все вокруг пело и рассказывало о счастье – являлось частичкой его – и старые дома, и цветущие деревья, и запах кофе из открытого ресторанчика рядом, и солнце, и сама весна, и музыка.

И когда инструмент освободился – клавишник пошел по рядам слушателей с обязательной в таких случаях шляпой, Ваня воспользовался моментом. Он удивительно умел объясняться с людьми с помощью жестов, даже не зная языка. Что поняли музыканты – неизвестно, но Иван оказался перед синтезатором. Он пробно взял несколько аккордов и, почувствовав инструмент… заиграл.

Самое французское, что только может быть. Старую песню Джо Дассена.

Почти сразу мелодию подхватила гитара, потом присоединились ударные. И это было так красиво и так нежно… что на глаза наворачивались слезы. Дуня стояла среди группы зрителей и не могла оторвать взгляд от человека за клавишами, от его рук, которые рождали пронзительную музыку любви… от глаз, которые внимательно следили за тем, куда надо нажимать, потому что это сложно, если без подготовки…

Он поднял взгляд только тогда, когда закончил играть, и посмотрел туда, где стояла Дуня со счастливыми мокрыми глазами. Люди вокруг хлопали. Ваня улыбнулся и уступил место музыканту. Однако тот не спешил его занимать. Он показал шляпу с заработком, а потом вытащил оттуда горсть монет и вложил их в ладонь Ивана.

– Гонорар не как у Дебарга, но на кофе хватит, – проговорил Ваня, подойдя к Дуняше с улыбкой.

– Ты намерен спустить все эти монеты?

– Я намерен пригласить в ресторан понравившуюся мне девушку, – уточнил Иван. – И там спустить все эти монеты.

* * *

Самая модная музыка, самые изысканные коктейли, самые красивые девушки и юноши. Это день рождения Фила в одном из самых претенциозных ночных клубов столицы. И Тобол здесь – желанный гость. Он кому-то улыбается и говорит комплименты. Обнимает и целует, и его ответно обнимают и целуют. Обмен новостями, свежие сплетни и анекдоты. Это привычная ему среда, он всегда чувствовал в ней себя как рыба в воде. А сейчас Иван Тобольцев смотрит на все это снаружи, сквозь стенку аквариума, в котором плавают яркие тропические рыбки-модели, солидные толстолобики-бизнесмены, хищные барракуды-мачо и много других представителей морской фауны. Тобол зарабатывает деньги благодаря этому аквариуму и поэтому обязан следить за тем, что в нем происходит. Но нырнуть туда никакого желания нет. Потому что Ивану там тесно.

– Ванечка! – на плечи ложится тонкая рука, ему что-то щекотно шепчут на ухо, иногда прерываясь на громкий и не совсем трезвый смех. Иван кивает и улыбается, даже не вслушиваясь в то, что ему говорят. Обычные глупости. Улыбаемся и машем.

Длинноногая модель довольно вспархивает с барного табурета. И на смену ей приходит именинник собственной персоной. На плечи Тобола ложится в этот раз мужская рука – тоже довольно тонкая, с длинными пальцами и прекрасным маникюром.

– Ты грустишь, мой мальчик?

– Отнюдь, – Ваня толкает своим хайболом с виски – вторым за сегодняшний вечер и, скорее всего, последним – коктейльный бокал Фила. – Твое здоровье, дорогой.

– Спасибо, мой хороший, – Лебедев одним глотком допивает и делает знак бармену. – Я на самом деле очень рад, что ты пришел. Ты в последнее время вне тусовки, и по тебе все ужасно скучают, Ванечка.

– Некогда, – преувеличенно громко вздыхает Иван. – Пашу не поднимая головы. Точнее, не отрывая глаз от видоискателя.

– Да, знаю, – смеется Лебедев. – Ты теперь серьезный человек, на глупости времени нет.

– Вроде того, – кивает Тобольцев. – А иначе меня Рох съест. У нас же платежи и обязательства.

– Слушай, – оживляется вдруг Фил. – А раз ты такой до денег жадный… Не хочешь бросить вызов собственным возможностям и поработать с Пшеничной?

Тобольцев хмурит лоб, пытаясь вспомнить. Вспоминает. Новое светило отечественной модной индустрии. Ее показы стали шоком на двух последних Неделях высокой моды. Дизайнер отличалась смелостью идей, тягой к эксперименту и на редкость даже для модного мира стервозным и склочным характером. Фил, не скрывая удовольствия, в красках рассказывает, что с ней отказались работать уже шесть фотографов – из числа элиты. И даже увеличенный в полтора раза ценник не смягчил сердца работников объектива. Видимо, госпожа Пшеничная успела фотобратии крепко насолить.

– Ей на парижский показ не с кем ехать. Абы кого брать не хочет, а кто поприличней – либо заняты, либо не хотят иметь с ней дело. Истеричка же.

– Сколько предлагает?

От озвученной суммы у Ивана поползли брови вверх. Однако. Но обдумать не успел – снова налетели. «Ванечка, чмоки!», «Куда наш Ваня пропал?», «Ванечка, а ты будешь в Париже?» Он привычно улыбался, шутил, стукался бокалами, но почти не пил. Спустя час по отработанной уже схеме вышел позвонить.

И через пять минут ехал в такси домой. Может, и к лучшему, что у Дуни дедлайн и она не смогла составить Ивану компанию. Скорее всего, здесь бы ей не понравилось. Не по-царски.

Домой он добрался в начале двенадцатого. Окна темные, Дуня, наверное, уже спит. Такси, высадив пассажира, стало разворачиваться и ярко выхватило из темноты свежее объявление на подъездной двери. «Продам трехкомнатную квартиру в вашем доме». Не задумываясь – зачем, Иван аккуратно оторвал бумажку с телефонным номером.

В квартире и в самом деле темно и тихо. Царские сапожки на месте, но он заглянул в спальню. Луч из прихожей осветил темную россыпь волос на подушке и алые капли маникюра на одеяле. Почивает государыня. Что ж, не будем шуметь.

Душ, привычно побриться на ночь, зачем-то стакан молока. И под теплый бок. Тут Дуняша все-таки проснулась. Наполовину, наверное.

– Ванечка… – уткнулась носом в его плечо, скользнула ладонью по груди. Сонным голосом: – Ты уже пришел?

– Пришел, – улыбнулся очевидности вопроса. Обнял и прижал к себе.

– Хорошо время провел?

– Хорошо. Но сейчас лучше.

Ему в плечо удовлетворенно и совсем сонно засопели.

Они как-то очень легко приняли ритм и особенности жизни друг друга. Спроси обоих: «Был ли период притирания, привыкания?» – оба пожали бы плечами. Принималось все: домашний ужин, покупная пицца, ленивая суббота, работа на дому допоздна, вечерние съемки. Им просто было хорошо вместе…

Последняя фотосессия на сегодня, и Ваня уже преизрядно утомился. Ни Миши, ни Марины нет – все ушли по домам. Лишь он привычно отщелкивает кадр за кадром, улыбается, шутит – в общем, выполняет знакомую до автоматизма работу.

– А где улыбка? Что, анекдот не смешной был? – Иван поменял положение, еще несколько кадров. В объективе камеры дама, что называется, элегантного возраста. А значит – фотошопить придется много, чтобы заказчица осталась довольна. А надо, чтобы осталась довольна, – потому что она чья-то знакомая, чья-то либо племянница, либо бывшая жена, в общем – из обоймы.

Дама отчетливо прогнулась в спине. Да уж, Людмила Прокофьевна, где вы набрались этой пошлости? Любимый фильм, и любимая цитата из него Идеи Ивановны Тобольцевой[9]. Но Ваня не произнес это вслух. А просто сделал еще несколько кадров и опустил камеру.

– Устали? Или еще поработаем? В принципе, материала более чем достаточно. Ваш инстаграм взорвется от лайков.

Ответом ему кокетливый смех. И кокетливый взгляд – по всему нему, от свежепостриженной руками добросердечной Рох макушки до мягких бордовых кроссовок. Ивану казалось, он чувствует, как на нем ставят штампы: «годится», «отлично», «круто» – везде. На трайбл, на прорехи джинсов, на лицо. Блин. Это же всего лишь часть работы – улыбки, комплименты, флирт. Чтобы клиентка раскрепостилась и можно было более-менее нормально снимать. А тут, похоже, кто-то принял игру за реальность.

– Ваня, я слышала, вы большой ценитель кофе? – она стянула с шеи шелковый платок, давая понять, что фотосессия окончена.

– Молва народная не обманывает, – Иван улыбнулся и стал снимать ремень камеры. Краем глаза заметил, как смотрят на его руки. Блин. Два раза блин!

– Тогда рискну пригласить вас на чашечку кофе, – и после расчетливой паузы: – к себе домой. Я варю потрясающий кофе, уверяю вас, Ваня.

Он аккуратно положил камеру на стол. Хотел привычным жестом взъерошить волосы, но вовремя спохватился. Угу, не надо лишний раз светить бицепсом. Не будем дразнить волков.

– Очень соблазнительное предложение. Невероятное просто, – дама заулыбалась. Так, Тобол, не тот тон и не те слова. В попытке выиграть время взял телефон. Включен беззвучный режим, пара непринятых и несколько сообщений в мессенджере. В том числе и от Дуни. И сразу стало резко не до клиентки.

«Я заболела. Температура тридцать восемь и три. Еду домой едва живая на такси, за руль не рискнула. Купи себе поужинать что-нибудь. Если не сложно, забери машину от офиса, ключи я оставила Оле. И заскочи по дороге в аптеку. Нужно купить…»

Список лекарств Иван промотал. Это будет актуально в аптеке. Больше ничего не было. Дуня там дома с температурой, а его тут на кофе зовут. Дурдом.

– По Москве сейчас жуткий вирус гуляет, – оказывается, дама уже тут и рядом. Иван усилием воли заставил себя не отступить назад.

– Вы не выглядите больным… Ванечка.

– Я – нет, – Иван взял в руки камеру. Отличный выход. И отвернулся в поисках футляра. – Супруга у меня заболела. Лежит дома с температурой. Вынужден поторопиться.

– Супруга? – его слова явно стали для женщины неожиданностью.

– Да. Супруга. Жена. У нее очень редкое и красивое имя: Евдокия.

Дама пристально уставилась на его руку, а конкретно – на безымянный палец. Не там ищете, уважаемая. В каком-то – кажется, новозеландском – племени обручальными были шляпы. А в случае Тобольцева это браслет. Кожаные ремешки, красные бусины. Вот он, на месте.

– Снимаю кольцо, когда работаю, – лучезарно улыбнулся Ваня. – Мешает. А если хотите кофе – с удовольствием сварю, у нас тут отличная кофемашина.

– Спасибо, – после паузы и сухо. – Я тороплюсь.

– Не буду задерживать. Материал подготовлю, как договорились.

А потом, уже оставшись один и убирая все после фотосессии, рассуждал сам с собой.

Дульсинея, вот что тебе взбрело в голову болеть?! Я понятия не имею, как тебя лечить! И не рассказал еще о том, что через неделю уезжаю в Париж работать. И что ходил смотреть квартиру на последнем этаже. Она офигенная, Дуня. Просторная, и вид из окна как раз на наши яблони. И цена нормальная. И лично теперь мне совершенно очевидно, ради чего терпеть скверный характер гениального модельера и куда отправится парижский гонорар.

Ладно, это все потом. Он щелкнул выключателем. Сначала – машина, на ней – в аптеку. Потом – все остальное.

А Дуня заболела серьезно, и придушенная антибиотиками высокая температура уступила место глубокому надсадному кашлю. Царица уверяла, что с кашлем как-нибудь справится сама, но Ваня на всякий случай договорился с Ракетой, чтобы приглядывал. Рося со всей серьезностью сообщил, что кашель – это грудь, то есть его профиль. Клоун. И, как назло, надо уезжать.

Новость об отлете во Францию неожиданно взволновала мать.

– Ванечка, ты уезжаешь в Париж один?! Без Дуни?!

– Мама, я еду на Неделю высокой моды. Работать.

– И все равно, – ох уж это фирменное идейное упрямство. – Париж – это тот город, который надо обязательно смотреть в четыре глаза.

В Париже Тобольцеву было не до романтики, разумеется. Зато идейные гены пригодились. Потому что когда у госпожи Пшеничной все-таки произошел срыв и показал себя во всей красе тот самый непростой характер, Тоболу оказалось достаточно одного взгляда – очень кстати прорезавшегося педагогического, почти завучевского. И пары фраз, сказанных нужным тоном:

– Это вы будете МНЕ рассказывать, как снимать подиум?

Остаток показа прошел в спокойной и даже дружественной обстановке. А еще Иван понял – мать была права. Париж надо смотреть в четыре глаза.

Иногда в своих воспоминаниях Дуня возвращалась к тому сентябрьскому визиту в фотостудию Ивана. Ей не хотелось думать о поре одиночества, но память – такая вещь… она живет вне зависимости от наших желаний. И каждый раз в подобные моменты Дуняша гадала – как же они встретятся снова: Марина, Миша, Фил и сама Дуня. Как ее представит Ваня и представит ли? Почему-то все это немного волновало, но самое удивительное было то, что они никак не могли добраться до студии, хотя Иван постоянно твердил о фотосессии. Но то осень с ее круговертью, персональной выставкой во Владимире, сдачей важного объекта и днем рождения Ракитянского, то зима с предновогодними хлопотами, приездом мамы, праздниками, потом болезнь, из которой Дуня очень долго выбиралась, Ванин отъезд во Францию, затянувшееся лечение кашля. Иван через знакомых нашел какого-то необыкновенного врача и пошел на прием вместе с Дуней. Лечение, прописанное доктором, действительно помогло.

В итоге лишь в марте удалось добраться до студии.

Был выходной.

Ни пышной Марины, ни Фила Лебедева, ни девушки Миши Дуня не нашла. Ваня открыл дверь своим ключом, помог снять пальто и провел в зону съемки. Весна чувствовалась даже в помещении. Что-то такое неуловимое. Может, оттого, что, прежде чем обратиться к оборудованию, он открыл форточку, и свежий, совершенно мартовский воздух наполнил студию. Ваня вынул из цветочной композиции на стойке, за которой Миша встречала посетителей, желтую герберу и протянул ее Дуне. Дуня была немного растеряна. Она не знала, как правильно готовиться к портрету, надеялась на помощь профессионала, грамотный макияж и прическу. А в итоге у нее были лишь желтая гербера, выбившиеся из хвостика пряди волос, которые надо бы привести в порядок, и простая белая блуза. А в сумке – платки и бусы, которые могли помочь.

– Становись сюда, – сказал Ваня, указывая на белую стену.

– Сюда? – переспросила она, пытаясь пригладить волосы.

– Да. Ничего не трогай! Оставь так.

– Что оставить?

– Волосы.

– Может, помаду поярче?

Но он уже щелкал.

– Посмотри на меня… вот так… а теперь чуть направо… отлично… вспомни что-нибудь забавное.

– Как подставила тебе подножку?

– Хотя бы…

Она так и не поняла, как правильно позировать. То смотрела на цветок, похожий на большую ромашку, то улыбалась, вспоминая их встречу, потом села на пол и положила герберу рядом с собой. В итоге Дуня вообще перестала обращать внимание на камеру. Пусть Иван сам ловит моменты. Ей просто нравился этот день, несуетливый и спокойный, Ваня рядом, нравилось украдкой наблюдать за его пальцами, когда он настраивал что-то на камере, и прятать при этом улыбку, замирать на словах: «Не двигайся!»

И что-то постепенно неуловимо начало меняться. Ее взгляд украдкой все чаще встречал его, и казалось, что пару раз точно Ваня забыл нажать кнопку. А Дуня не могла отвести глаза и чувствовала, что дыхание почему-то стало другим, более глубоким. В какой-то момент оба замерли, глядя друг на друга, а потом Ваня перевел взгляд на камеру, на что-то там пару раз нажал и поставил фотоаппарат на штатив. Наверное, на сегодня все.

Потому что Дуня точно знала, что будет дальше. Он подойдет к ней.

И Ваня подошел, и опустился рядом, и, взяв ее лицо в свои ладони, поцеловал.

– Ты врун, – тихо проговорила Дуняша, когда губы разомкнулись. – Ты обещал фотографии, а не поцелуи.

– Я врун, – согласился он и продолжил поцелуй.

Дышать стало еще труднее, просто оттого, что Дуня почему-то задерживала дыхание. А его руки уже освободили ее волосы от заколки и начали расстегивать пуговицы на блузке.

– Погоди, – прошептала она. – Дверь точно закрыта?

Иван вытащил из кармана джинсов ключ и звякнул им об пол:

– Точно.

Дуня посмотрела на лежащий ключ. В этот момент ей показалось – что-то тихо щелкнуло, и она на звук подняла голову.

– Что случилось?

– Ничего… показалось, – и засунула свои ладони Ване под майку. – На чем мы остановились?

Фотография пришла по электронной почте через пару дней. Дуня находилась в своем кабинете, изучала новую коллекцию обоев и специальное предложение по ним, когда пришло письмо от Ивана. Она его открыла…

Двое сидят на полу. Мужчина и женщина. У мужчины голая спина, женщина полураздета. Отчетливо видны ее обнаженные ноги. Рядом в беспорядке одежда. Между мужчиной и женщиной – ключ.

Наверное, минуту Дуня, не шелохнувшись, смотрела на экран. Что там должно быть дальше, она знала. Так же, как знала этого мужчину и эту женщину.

Что это?! Как это?! Это один кадр или их там много? Каких?

Мысли, обгоняя друг друга, проносились в голове. Как он мог так поступить? А что, если что-нибудь просочится в сеть? Это сейчас так легко и популярно.

Что делать?

Дуня поняла, что у нее трясутся руки. Этими трясущимися руками она выключила компьютер, взяла сумочку с ключами от машины и почти бегом спустилась по лестнице.

Как Дуняша добралась до фотостудии, она не помнила. Помнила лишь ощущение непрекращающегося жара внутри, боли, обиды, страха… О самом ужасном, о предательстве, она запрещала себе думать. Потому что этого не может быть. Просто не может быть.

Они все были на месте: Марина, Фил, Миша. Могла ли Дуня представить себе, что так долго воображаемая встреча произойдет при подобных обстоятельствах?

Марина ее узнала сразу:

– Добрый день, проходите! Иван здесь, и у него как раз окно. Вам очень повезло, – и громко сказала в сторону кабинета: – Ваня, к тебе девушка! На портрет!

Он вышел почти сразу же и, увидев Дуню в самый разгар рабочего дня в своей студии, удивился:

– Дуня? Что случилось?

Она не могла говорить. Только смотрела на него и пыталась найти в лице что-то такое, чего раньше не замечала. Но он был такой же, как всегда. Как позавчера, вчера, сегодня утром. Ваня.

– Попроси всех выйти, – единственное, что удалось произнести тихим напряженным голосом.

И все, сразу же поняв, что эти двое отлично друг друга знают и есть нечто не для чужих ушей, вышли сами, без слов Ивана.

Дуняша чуть вздрогнула, когда услышала звук захлопнувшейся двери.

– Что случилось?

– Тобольцев, ты дурак?

Он чуть пожал плечами и честно ответил:

– Нет. Уже несколько месяцев как не дурак, а твой любимый Ванечка.

От простоты и искренности такого заявления Дуня заморгала. Если у нее до этого слова шли с трудом, то теперь и вовсе пропали. Получилось только открыть и закрыть рот. Он что, действительно ничего не понимает?

– Ты… – наконец удалось выговорить, – ты… ты все это время фотографировал?!

– Во-первых, фотографировал не я, а автоматика, – привычным жестом взлохматил волосы. – Во-вторых, не все время, а только первые пять минут. Потом камера отключилась.

Они стояли близко, но недостаточно, чтобы касаться. Разговор на расстоянии. Давно у них такого не было. Ваня вынул из кармана флешку и протянул Дуне.

– Здесь все фото. Больше их нет ни на одном носителе, я удалил везде, все почистил.

И тогда Дуня задала главный вопрос, который ее беспокоил с самого первого мгновения, как только после начального чувства шока включилась голова:

– Почему ты мне ничего не сказал? Почему сделал так?

– Хотел сделать тебе сюрприз. И не хотел тебя расстроить.

– Сюрприз, несомненно, удался, – пробормотала Дуняша.

– Что делать со снимками, решать тебе, – он так и стоял с протянутой флешкой. – Но я бы посоветовал сначала хотя бы посмотреть. Ты очень… очень красивая.

Дуня некоторое время смотрела на его руку, а потом все же взяла флешку. Она не была уверена, что хочет видеть кадры, сохраненные на ней, но она должна знать. Да. Именно так. Знать.

– Пошли смотреть, – сказала решительно.

И они пошли.

Дуня села за его компьютер и загрузила фотографии. Ваня устроился за спиной. Снова пришла нервозность. Никто никогда не снимал ее в такие моменты, и Дуняша была абсолютно не готова смотреть. Но ведь надо знать. Поэтому пальцы щелкали кнопками мышки, быстро меняя кадры на экране. Она не задерживалась взглядом на фото, не рассматривала их, просто перелистывала.

Здесь одетая… здесь одетая… здесь голое плечо уже, но прикрытое его спиной… здесь без блузки, но в белье… здесь лямка бюстгальтера… здесь только руки видны и макушка…

На последней все еще бюстгальтер. И он в джинсах. Дуня упрямо щелкала, но продолжение не показывалось. Тогда она спросила совсем уже севшим от волнения голосом:

– А дальше?

– А дальше нет, – и ее поцеловали в вылезшую из выреза джемпера бретельку.

– Совсем нет?

– Совсем.

Она некоторое время невидящими глазами смотрела на последнее фото на мониторе, а потом вдруг вся обмякла, закрыла лицо руками и выдохнула:

– Я чуть с ума не сошла.

Он молчал, и лишь через некоторое время послышалось:

– Дуня, ну ты чего? Ты что, подумала, что я мог… нас… – ей отвели руки от лица и заглянули в глаза.

Ваня сидел рядом на корточках, держал за ладони и взволнованно смотрел.

– Ду-у-у-ня…

А потом опустил голову ей на колени.

– Там нет ничего откровеннее бретельки, – доносилось до Дуни. – Потому что… потому что остальным я не готов делиться даже с камерой.

Они так и сидели. Он – обняв ее ноги, она – гладя его волосы.

– Не переживай, – шептал Ваня, целуя колени, и Дуня чувствовала через тонкий капрон, какие теплые у него губы.

А потом они вспомнили про компанию, что ждала перед дверью студии, и Ваня пошел всех впускать.

Лишь тогда, оставшись в одиночестве, она снова возвратилась к фотографиям. На этот раз Дуня их рассматривала. Они действительно было очень красивыми. Мужская спина, рассыпавшиеся по женским плечам волосы. Прикосновения. Взгляды. Очень интимные фотографии. Каждый кадр – любовь.

За дверью кабинета стали слышны голоса. Студия вновь наполнялась жизнью, но Дуняша этого не замечала. Она разглядывала ключ на полу между телами, редкие веснушки на собственной щеке, Ванины руки.

Сам он возвратился с чашкой чая, которую поставил перед Дуняшей.

– Хотел добавить коньяку, но вовремя вспомнил, что ты за рулем.

– Ты прав. Это необыкновенные фотографии, – Дуня подняла глаза.

– Вообще-то… – Иван слегка прокашлялся, – есть еще.

Она не донесла чашку до рта. Рука так и замерла на полпути. Ну ведь врун же!

Ваня взял со стола большой пакет и положил его на клавиатуру перед Дуняшей. Дуня все же сделала пару глотков, прежде чем открыть конверт. Как раз сосчитала до пяти. Слегка успокоилась.

Внутри оказались портреты. Те самые – с герберой. Работы были графичными, почти только черно-белыми. И очень естественными. Дуня сказала бы, что им присущ минимализм. Белый фон, молодая женщина, притаившаяся в уголках ее губ улыбка, легкий беспорядок в прическе и ярким желтым пятном – цветок, похожий на большую ромашку. В конверте лежало порядка семи фото. Разных. И абсолютно изумительных. Она внимательно рассматривала каждое. И вдруг, откладывая в сторону очередной портрет, наткнулась… на два авиабилета. В Париж. И один из них был на ее имя.

Дуня долго безмолвно смотрела на билеты, пытаясь осознать очевидное. Но оно было таким невероятным, что все же захотелось уточнить:

– Это в Париж?

Ваня кивнул. Он забрал из ее рук билеты и оставшуюся фотографию и поднял Дульсинею на ноги. Они оказались очень близко друг от друга.

– Этот город, – тихо сказал он на ухо, – обязательно надо смотреть в четыре глаза и обойти в четыре ноги. У нас с тобой как раз полный комплект.

Вместо ответа Дуня уткнулась лбом в его плечо и озвучила вопрос, который задавала сама себе раз пятьдесят за последний год, а может, даже сто. Вопрос, ставший уже риторическим:

– Господи, откуда ты взялся, автостопщик?

– Неважно, откуда я взялся, важно, где я сейчас. А я сейчас тут, – Иван обнял прижавшуюся к нему Дуню. – А через три недели буду в Париже. Вместе с тобой.

На последней фразе Дуняша уловила чуть вопросительную интонацию и закивала головой. Совсем как тогда – в выставочном зале.

– Да, вместе со мной, – обняла в ответ, а потом, чуть помолчав, добавила: – Мне неважно, где я сейчас. Но очень важно с кем. С тобой я поеду даже автостопом. Только… я хочу быть твоей финальной остановкой.

– Договорились, – он прижался щекой к ее макушке. – Правда, боюсь, на взлетную полосу автостопить нас не пустят, поэтому полетим законным путем, Дульсинея моя.

* * *

В Париже была весна.

Есть вещи, изначально и идеально созданные друг для друга. Как Париж и весна. Или как молодой мужчина в белой рубашке, черных брюках, остроносых туфлях – и фотоаппарат в его руках. Человек и камера составляют единое целое. У них имеется одна общая цель – темноволосая девушка в клетчатой рубашке, джинсах и проказливых кедах в сердечки, которая пестрым пятном ярко выделяется на фоне темной готической громады Нотр-Дам-де-Пари. И мужчина никак не может перестать фотографировать ее. Не Парижскую Даму, а свою собственную Прекрасную Даму. Но он все-таки оторвался от видоискателя, и она тут же подбегает, берет за руку, прижимается плечом к плечу.

– Смотри! – он поворачивает к ней маленький экран камеры. – Я же говорил, что джинсы тебе очень идут! А если бы ты еще надела вчерашний красный берет…

Ответом ему звонкий смех.

– Это для бабы Тони! А за комплимент – спасибо. Между прочим, тебе тоже необыкновенно идут белая рубашка, черные брюки и классические туфли. Чувствую себя готовой… – чуть тише, – влюбиться в тебя во второй раз.

Кажется, он немного смущен этими словами. Но Дуне этого мало. И она, легко проведя по его руке, словно смахивая с рукава пыльцу каштанов, вдруг мягко спрашивает:

– Только галстука-бабочки не хватает. Наденешь бабочку на нашу свадьбу?

Это нокаут. Очередной технический царский нокаут. Первое время Ваня просто растерянно смотрит на нее, не зная, что сказать. Неужели… неужели все так очевидно? И сюрприз не удался? Наконец мужчина собирается с мыслями. С независимым видом засовывает руки в карманы брюк и демонстративно закатывает глаза.

– До вечера не могла подождать, да? У меня столик в ресторане заказан, кольцо в кармане, речь на пять страниц приготовлена. А ты… ты…

– Пять страниц?! А не десять слов? – у нее смеются глаза, но губы упорно поджимает. Ровно до тех пор, пока он не достает руку из кармана. На ладони – алая бархатная коробочка. Которая открывается уверенным щелчком пальца.

– Раз такая самостоятельная и нетерпеливая – надевай сама!

А вот теперь женские губы открываются. Распахиваются. Как и глаза – и она несколько секунд смотрит на кольцо на белом атласе. Сплетение трех видов золота образует затейливую вязь, в которой отчетливо угадываются буквы «Д» и «Т».

Кольцо явно авторское и сделано на заказ. Девушка понимает это. Как и многое другое. Но, точно так же, как и он, с независимым видом убирает руки – за спину. И так же, как он, демонстративно закатывает глаза.

– Вот уж нет! Учишь тебя, учишь, как с царицами обращаться, – бесполезно. Давай сам.

Его губы трогает улыбка.

– Сейчас?

– А когда? – фирменный изгиб царской брови. – Вон – и собор рядом.

– Это аргумент, – кивает он. – Тебе нравится кольцо?

– Пока не знаю, – она никак не может оторвать взгляд от алой коробочки, от золотых букв. И с лица начинает сползать показное и насмешливое. – Надо посмотреть, как все это будет смотреться на руке.

Наконец поднимает глаза. Счастливые глаза влюбленной женщины. И протягивает руку.

Кольцо садится на безымянный палец идеально. Потому что прежде, чем делать заказ у знакомого ювелира, Дон Кихот померил у своей спящей Дульсинеи палец ниткой.

Молодая женщина подносит руку к лицу и долго разглядывает кольцо на пальце. И потом, переведя взгляд на того, кто стоит перед ней, негромко и взволнованно говорит:

– «Д» и «Т» – это…

У него счастливые глаза влюбленного мужчины.

– Это Дульсинея Тобольцева.

Потому что есть вещи, идеально созданные друг для друга. Как весна и Париж, например.

Или Тобольцев и его Дульсинея.