Глава одиннадцатая

Николай Андреевич не умер, а Роман сдержал своё обещание. Каждый вечер он присылал мне короткое сообщение о состоянии здоровья своего тестя. Сам, без напоминаний, и в такие моменты пустота в моей груди становилась хоть немного да меньше. «По-прежнему в реанимации, но состояние стабильное». «Сегодня снова без изменений, но и это уже хорошо. Пусть лучше так, чем станет хуже». «Кажется, пошёл на поправку. Перевели в палату интенсивной терапии». «Сегодня был у Николая Андреевича. Покормил пюре и йогуртом. Состояние удовлетворительное». На десятый день, когда Николая Андреевича наконец перевели в общую палату, я, прихватив с собой банку куриного бульона, направилась к воротам больницы, но, как и предсказывал Роман, в отделение не попала. Во «второй» было строго ‒ кого попало не пускали, только родственников, да и то по специальному пропуску, поэтому бульон пришлось передать через медперсонал. Однако, если уж говорить начистоту, я не сильно этому огорчилась. Встреча с Николаем Андреевичем пугала меня до чёртиков: я боялась увидеть онемевшую часть его тела и услышать бессвязную, абсолютно неразборчивую речь. «Николай Андреевич уже никогда не будет прежним, – размышляла я, возвращаясь домой по заснеженным улицам. Снег теперь валил с завидным постоянством и всем видом показывал, что до весны точно продержится. – Раньше его походка никогда не была шаркающей, он ходил медленно, но достаточно бойко и редко опирался на тросточку, а теперь… Вдруг после инсульта он и передвигаться-то по квартире как следует не сможет…» Инвалидное кресло, недержание мочи, пролежни. Сознание услужливо рисовало мне самые неприятные и самые чудовищные картинки того, что могло ждать Николая Андреевича по возвращению домой из больницы. Мотая головой из стороны в сторону, я усиленно отгоняла их прочь, но они, словно издеваясь, проникали в мои мысли снова и снова. Вера вернулась в университет на пятый день после того злополучного сообщения. После смерти отца она сильно изменилась. Обрезала волосы и покрасила их в ярко-розовый цвет, начала курить и вставила линзы, отчего её и без того ярко-зелёные глаза приобрели кошачий оттенок. Но самое ужасное было не это. Самым ужасным было то, что она стала сторониться меня, и я никак не могла взять в толк, с чем это связано. Наконец через неделю такой беготни я не выдержала и, выловив её после занятий, аккуратно взяла за локоть и отвела к стене. – Вера, – начала я как можно спокойнее, – я понимаю, что тебе трудно, но… – Не понимаешь, – сухо отрезала она. – Вообще-то несколько лет назад у меня тоже отец умер. – Ты сама говорила, что совсем его не знала. Слова подруги прозвучали как пощёчина, но, сделав глубокий вдох, я не позволила себе задаться вопросом: «А подруги ли?» Вера молча тёрла свои длинные тонкие пальцы, с ногтей которых уже успел облупиться ярко-синий лак. Прикрыв глаза, я вспомнила, что она сделала маникюр за неделю до моей поездки в пункт приёма вещей для бездомных. – Я чем-то тебя обидела? – Вера помотала головой и посмотрела на потолок. – Тогда в чём дело? Ты даже сидишь теперь в другом месте. – Просто не хочу мозолить глаза преподам за первой партой. – Тогда и я сяду за последнюю. – Вот глупости какие! – Вера фыркнула и сделала шаг назад. – Сиди где сидишь. У зеркала послышался тоненький смех. Повернувшись, я заметила Машу. Выглядела та плохо: бледная, без косметики и с давно немытыми волосами. С Лёшей я не видела её уже месяц, но это, похоже, нисколько не мешало ей радоваться моему несчастью. Проглотив обиду, я прошла мимо. С трудом удерживая поток гадостей на языке, я позволила себе лишь посмотреть на неё. Прямо в глаза. Долгим и красноречивым взглядом. Маша не отвернулась и не закашлялась, однако улыбка с её бледного лица исчезла со скоростью пули. Так я и осталась совершенно одна, и моё одиночество скрашивали только сообщения Романа да Пёс, который взял в привычку ночевать в моей комнате. Теперь по утрам я вставала на час раньше, кормила собаку Николая Андреевича, а затем выводила его на прогулку. Пёс спускался по ступенькам медленно и неторопливо: то ли важничал, то ли ждал засаду из-за угла, то ли из-за возраста просто не мог идти быстрее. Впрочем, на улице он вёл себя прилично, на прохожих не лаял, к другим четвероногим не приставал, деревья не обнюхивал и надолго свои дела не растягивал. Я всегда старалась убирать за ним. Роман научил меня пользоваться специальными бумажными пакетами, чтобы в полиэтилене собачьи экскременты не превращались в своего рода консерву. Днём, а иногда и вечером с ним выходил соседский Андрюшка. Бывало, он ждал меня после занятий на коврике под дверью и уводил собаку, как только я ступала на порог. По непонятным мне и его родителям причинам этот мальчик был намертво привязан к Псу Николая Андреевича. Перед сном я снова кормила его и, если позволяло время, вычёсывала шерсть специальным гребнем. Для острастки Пёс порой рычал, но никогда не пытался меня укусить. Где-то на подсознательном уровне он чувствовал, что расчёсывание, а порой и обтирание лап или купание – это обязательная процедура перед чтением сообщений от Романа. Их Пёс ждал с такими же надеждой и нетерпением, как и я. На пятнадцатый день пребывания в больнице Николая Андреевича мне в, конце концов, разрешили прийти. Наверное, о специальном пропуске договорился Роман и, скорее всего, назвал меня дальней родственницей. Разрушать его легенду я не стала и, собрав всё мужество, на которое была способна, поднялась в палату к человеку, у которого снимала жильё. Палата №6 представляла собой длинную зелёную комнату с большими окнами без штор, рассчитанную на трёх человек, но Николай Андреевич, словно король, занимал её один, по крайней мере, пока. Его соседи не то выписались, не то разбрелись по процедурам. Когда я, накинув на плечи больничный халат, вошла в палату, он попытался улыбнуться. Левая половина его лица не двигалась, но глаза смотрели так же внимательно, как и раньше. Кожа приобрела желтоватый оттенок, вены на руках вздулись, а от и без того худого тела остались только кости, туго-натуго перетянутые кожей. – Вы хорошо выглядите, – соврала, чувствуя, как краснеют щёки. Он предпринял ещё одну попытку улыбнуться. На этот раз правый уголок его губ сдвинулся вверх буквально на полсантиметра. – Ну, если ты ожидала увидеть на кровати живой труп, то я, разумеется, ещё ничего. Речь его была медленной. Видно, что каждое слово давалось с трудом, однако говорил он вполне внятно. – Как Вы себя чувствуете? – спросила я, вытаскивая из сумки питьевой йогурт и контейнер с потёртыми яблоком и морковкой. – Я принесла деньги за декабрь. Хотела отдать Роману Алексеевичу, но раз уж мы встретились лично, то берите сами. Вдруг захотите что-нибудь в буфете купить. Николай Андреевич чуть заметно похлопал по кровати правой ладонью. Я, пододвинув стул, села рядом почти вплотную. – Чувствую я себя согласно диагнозу, а деньги оставь себе. – Это ещё почему?.. – Не надо ничего. Ты же на продукты тратилась, бульон мне носила, яблоки, кефир, пюре, морсы. Мне сестрички все передавали. Не надо денег – оставь и живи у меня так. Я покраснела ещё больше, но спорить не стала. Аргументы Николая Андреевича насчёт денег мне не понравились, и я решила подождать дня, когда он вернётся домой и попробовать отдать плату за аренду уже в квартире либо, на худой конец, передать Роману. – Как Пёс? – Скучает. Ждёт Вас. Умел бы разговаривать, спрашивал бы каждый день, – вернула я его фразу, когда-то адресованную, скорее всего, Антону Демидову. Николай Андреевич прикрыл глаза и издал звук, похожий не то на кашель, не то на собачий лай. Видимо, это кхеканье он теперь использовал вместо смеха. – Передай, пусть не беспокоится. Я не умру. Точно тебе говорю. Мне теперь жить надо. Девятнадцать лет смерть клял, думал, где она заблудилась, а сегодня понял где. Понял, для чего дожил до таких седин. – Вы не хотели жить? – спросила я и почувствовала в своём голосе суеверный страх, смешанный с удивлением. – Я хотел встретиться с дочерью там. – И он показал глазами на потолок, – в другом мире, но теперь понимаю, что это было пустое желание. – Вы перестали верить в загробный мир? – Дело не в том, что я не верю, просто Наташи там нет. – Нет? – Я удивлённо подняла брови и с трудом сдержала смешок. – Как же так? Попытавшись, привстать на подушке, Николай Андреевич выдержал долгую паузу и лишь потом осторожно, будто боясь ошибиться, начал подбирать слова. – Ты веришь в реинкарнацию? – В реинкарнацию? – В переселение душ. Нахмурившись, я помотала головой и заёрзала на стуле. Именно в эту минуту тошнотворный запах больницы стал особенно невыносимым. – Так Вы думаете, душа Наташи находится теперь в теле другого человека. Николай Андреевич опять прикрыл глаза и, подвинув правую руку так, словно та весила целую тонну, медленно и по слогам произнёс: – Я не думаю. Я знаю. Не понимая, как реагировать на его последние слова, я встала со стула и переложила контейнер с яблочно-морковным салатом с кровати на тумбочку. Йогурт примостила рядом. На моё счастье в палату заглянула медсестра, собирающаяся делать капельницу, и я, извинившись, стрелой вылетела в коридор. Слова Николая Андреевича взволновали меня. Я никогда раньше не думала о таком, а потому отреагировала чересчур остро. Всё это казалось мне какой-то дребеденью, которой можно было найти только одно объяснение. Инсульт ещё больше усугубил старческое слабоумие Николая Андреевича. *** В следующий раз я осмелилась навестить его только через три дня. Набрав целую сумку продуктов и прогибаясь под её тяжестью, я ступала по отделению особенно неторопливо. Дверь в палату была чуть приоткрыта, словно из неё только что кто-то вышел, а потому часть разговора между Николаем Андреевичем и его зятем застала меня ещё в коридоре. – Да она совершенно не похожа на Наташу! Разве Вы не видите? Ни волосами, ни глазами, ни фигурой, ни чертами лица! Ничем! Судя по голосу, Роман, как всегда, горячился, а вот Николай Андреевич напротив говорил спокойно и размеренно. Так, как говорят только абсолютно уверенные в себе люди. – Если судить по внешности, то да, ничем. Но, если ты присмотришься повнимательней и заглянешь внутрь, то многое поймёшь. Как она прикусывает губу, как наклоняет голову, как касается волос, когда о чём-о думает, как грызёт карандаш, когда взволнована… Ты прожил с Наташей три месяца, а я девятнадцать лет. Я могу узнать привычки своей единственной дочери. Да и Антон говорит… – А, ну, если Антон говорит, тогда, конечно! Вы не заметили, что как только он появляется, сразу случается что-то плохое. – Я восемнадцать лет с ним общаюсь и пока жив. Остановившись у кровати Николая Андреевича, я покашляла. Он и Роман оба разом замолчали. Отчего-то это молчание ещё больше укрепило в моей голове мысль, что говорили они явно обо мне. Вид у Николая Андреевича был уставшим, а у Романа ‒ хмурым и обеспокоенным. Как только я взяла у противоположной кровати стул, он, коротко попрощавшись, вылетел из палаты точно ошпаренный. С Николаем Андреевичем мы просидели недолго. Старика клонило в сон, и я, оставив на тумбочке продукты, пожала его сухие пальцы и поспешила к выходу. Кожа его была горячей, поэтому мне пришлось окликнуть медсестру, заглянувшую в палату напротив. – Принеси мне в следующий раз что-нибудь почитать, – попросил он, когда медсестра сунула ему подмышку градусник. ‒ Что-то конкретное? – «Мастера и Маргариту». Столько лет собирался прочесть эту книгу, да всё руки не доходили. Хоть сейчас ситуацию исправлю. Улыбнувшись, я кивнула, закрыла за собой дверь и вышла. В тот момент я даже представить не могла, что ждёт меня дальше. *** На следующий день сразу после занятий, прихватив томик Булгакова, я вновь отправилась в больницу. Погода стояла сухая и вполне тёплая, в сквере около стационара гуляло много народа, а в нескольких метрах от крыльца проехала Вера. Она сидела на мотоцикле за спиной какого-то парня в красном шлеме и громко смеялась над его шутками. В её правой руке была зажата излюбленная сигарета. Не знаю, курила ли Вера в школе, но сейчас она дымила как паровоз. Я не стала её окликать и сразу поднялась в отделение. Охранники уже узнавали меня и некоторые, особенно наглые, пытались заигрывать. Отвечать на их ужимки не было ни времени, ни желания, и я прямиком направилась к палате №6 с одной единственной целью ‒ отдать «Мастера и Маргариту». Палата №6, а точнее, койка Николая Андреевича встретили меня зловещим одиночеством. Постель была начисто заправлена белым постельным бельём. Подушка, прижатая к деревянным перилам, стояла уголком вниз и напоминала кособокий тетраэдр. Меж рёбер закололо. Внутри появилось неприятное предчувствие. Николая Андреевича не должны были сегодня выписывать, тогда почему его нет на месте. Неужели ушёл на процедуры? В панике я побежала по коридору и едва не врезалась в ту самую пожилую медсестру, которая когда-то принесла мне стакан воды. – Белов Николай Андреевич, – затараторила я. – Палата №6. Его почему-то там нет. Медсестра посмотрела на меня с жалостью, но на всякий случай сходила до ординаторской. Видимо, решила уточнить данные у врача. – У пациента Белова вечером поднялась температура. Почти тридцать девять градусов. Нам пришлось перевести его в палату интенсивной терапии. Выдохнув, я быстро набрала сообщение Роману: «Николая Андреевича перевели в ПИТ». Ответ от него пришёл только вечером: «Николая Андреевича перевели в реанимацию». *** Ночью я так и не уснула. Пёс тихо выл под кроватью, и никакие уговоры на него не действовали. К еде он не притронулся, даже не захотел попробовать свиную вырезку, которую я разморозила, чтобы приготовить гуляш, а утром не пошёл на прогулку. И я, оставив матери Андрюшки ключи, попросила вывести его хотя бы днём, а сама рванула в больницу. Довольствоваться сообщениями от Романа я больше не могла и хотела выяснить у врачей всё, что была в состоянии понять. Со вчерашней медсестрой мне посчастливилось встретиться на лестнице, и та, отведя взгляд, просила меня найти доктора Волкова. – Последняя дверь в правом крыле, – объяснила она сконфуженно и заспешила вниз. Вверх я бежала почти галопом, сразу свернула направо, но до последней двери так и не дошла. В середине коридора Роман разговаривал с каким-то лысым мужчиной в очках, одетым в голубую рубашку и такого же цвета брюки. Галоп превратился в шаг, и когда я доползла до них медленней садовой улитки, то уже знала, что должен был сказать доктор Волков. Николай Андреевич умер сегодняшней ночью…