Глава пятнадцатая

Я вернулась на Проспект Декабристов восьмого января, во вторник. За ночь подморозило, и на асфальте опять образовалась толстая ледяная корка, но снег с начала года не выпал ни разу, и все дорожки в округе были тщательно расчищены, а особо опасные места присыпаны специального вида солью. В этот раз сессия прошла для меня более, чем успешно. За два экзамена из пяти я получила «автомат», а ещё три также сдала на «отлично». После семи дней общения с бабушкой мне заметно полегчало, и по возвращению в жёлтую девятиэтажку я старалась максимально сосредоточиться на подготовке к экзаменам не столько ради хороших отметок, а сколько для того, чтобы уберечь себя от тоски по Николаю Андреевичу и Псу. С Верой мы общались в основном по WhatsApp. Во время сессии она всё больше смахивала на привидение, но не тем, что стала бледной, худой или полупрозрачной, а тем, что появлялась и исчезала совершенно незаметно для окружающих. В день последнего экзамена я с трудом затащила её в студенческий буфет и уговорила выпить со мной чашку горячего шоколада с пирожным. Хрупкая ниточка симпатии в наших отношениях всё ещё присутствовала, и где-то в глубине души я чувствовала, что не рвалась она только благодаря внезапной кончине Николая Андреевича. Словно из-за его смерти Вера приняла меня и, если не в клуб друзей, то хотя бы в общину приятелей, с которыми можно поддерживать отношения во имя схожих утрат. С Романом мы больше не созванивались, а, если и переписывались, то исключительно по делу и в самых крайних случаях. Я не стала питать напрасных иллюзий по поводу того, что он испытывает ко мне какие-то особые чувства. Скорее всего, приглашение в «Макдоналдс» и поздравление с Новым годом были продиктованы его жалостью ко мне. Наверное, Роман просто решил поддержать меня в трудную минуту, а, проявив человеческое участие, зажил обычной жизнью. Повышение стоимости жилья мы не обсуждали, но я из-за столь низкой цены чувствовала себя крохоборкой. Уговор заморозки старой арендной платы заключался в заботе о Псе, но Пёс канул в лету, и жить так дальше мне не позволяла совесть, поэтому я взяла за правило самостоятельно оплачивать коммуналку, скидывать ему чеки и подыскивать девушку для заселения в комнату Николая Андреевича. По поводу последнего предложение Роман обещал подумать, а вот на просьбу о передаче одежды своего тестя в пункт помощи бездомным согласился сразу, отчего я и задержала Веру после экзамена, надеясь вернуть её в волонтёрство. – Чей телефон тебе надо? – подруга округлила свои и без того круглые зелёные глазищи так, словно впервые в жизни слышала имя «Илона». – Ну, как ты не помнишь?! – цокнула я. – Пункт приёма. Маленькая такая, с короткой стрижкой, полненькая. По говору будто с Украины. – Я с ней больше не общаюсь. – Почему? – Не общаюсь и всё! – Ты так протестуешь что ли? – Протестую? – Вера усмехнулась и покачала головой. – Нет. Просто я больше никому помогать не собираюсь. По крайней мере, на безвозмездной основе. Распрямив плечи, я откинулась на спинку стула. Вера принялась размешивать сахар деревянной палочкой с такой силой, что забрызгала шоколадом всю скатерть. – Знаешь, кто в нашей семье был самым добрым? – спросила она, глядя на лоснящийся жиром беляш, который купила вместо корзиночки с кремом. Я хотела сказать: «Ты», но сдержалась, понимая, что любые мои слова ей сейчас совершенно ни к чему. – Папа. – Вера подняла на меня глаза, превратив их в две узкие щелочки. – По выходным вместо того, чтобы отдохнуть или сводить меня в цирк или маму в кино, он тащил нас в какой-нибудь собачий приют, чистил там клетки, водил собак на поводке, чинил будки или мастерил навес. Он первым бежал, если кому-то из соседей или коллег по работе требовалась помощь. Ремонтировал утюги, розетки, поднимал наверх тяжёлые сумки с продуктами, вытаскивал коляски из автобусов. А теперь спроси, кто помог ему? Ладонь Веры сжалась в кулак, и отросшие ногти с силой воткнулись в кожу. – На заводе, где он отпахал двадцать лет, кое-как собрали двенадцать тысяч, и в доме ещё пять. А он, оказывается, погиб, вытаскивая какого-то… – Вера прикрыла глаза и сжала в кулак вторую руку, – какого-то парня нашего с тобой возраста, а тот даже на похороны не пришёл. – Может быть, в это время он лежал в больнице и просто не мог. – Нигде он не лежал. – В голосе Веры прозвучало отчаяние, смешанное со злобой. – Ты и сама это знаешь. Сто раз поможешь – забудут. Один откажешь – станешь сволочью, скотиной и волком в овечьей шкуре. Люди доброту быстро забывают, а вот плохое помнят долго, потому что плохое помнить выгоднее. Потому что благодаря этому появляется возможность лишний раз себя пожалеть. Повернув голову, я посмотрела на штору, которая висела за нашими спинами. Часть ткани спала с крючков и торчала в воздухе неаккуратным комом. Похоже, кто-то хотел открыть окно да не рассчитал силы. – И не говори мне про добрые дела, ад, рай и про то, что нам обязательно где-нибудь что-нибудь зачтётся. Ничего там нет. Ад и рай находятся в нашем мире. В сложившейся ситуации самым мудрым с моей стороны было промолчать. Мне не хотелось спорить с Верой, потому толку от этого всё равно бы не прибавилось. В споре редко рождается истина, но всегда портятся отношения, а наши и без того болтались на тонкой ниточке. Убрав в целлофановый пакет беляш, Вера встала из-за стола. Я поднялась вслед за ней, и мы, одевшись, дошли до выхода из корпуса вместе. На улице по-прежнему свирепствовали крещенские морозы. Пронизывающий до костей ветер дул прямо в лицо и поднимал в воздух серебристые клубы снега. Махнув на прощанье рукой, Вера подошла к своему парню. Он как обычно ждал её у ступенек, привалившись к излюбленному красному мотоциклу. Натянув шапку на уши, я торопливо направилась к остановке. Сегодня мне предстоял ещё один одинокий вечер. *** За сессией пришла неделя каникул, на три дня из которых ко мне приехала бабушка. Мы много гуляли по улицам, болтали на малозначимые темы и смотрели старые советские фильмы. Об Эдике и Эмиратах бабушка не рассказывала, а я не спрашивала, подозревая, что ничем хорошим для мамы эта поездка, естественно, не кончилась. В последний день её мини-отпуска мы собрали вещи Николая Андреевича и вместе с консервами Пса отвезли Илоне. Её номер мне удалось найти, пролистав долгую переписку с Верой. Илона по своему обыкновению приняла всё. Она, по-видимому, относилась к числу тех людей, которые умеют радоваться любой, даже самой незначительной мелочи, а потому торжественно пообещала, что сумеет пристроить каждую привезённую мной вещь. А ещё неделю спустя я уже сама развернула в жёлтой многоэтажке пункт приёма вещей для бездомных. Никаких особых усилий для этого не требовалось. Я всего лишь напечатала несколько объявлений и развесила их у дверей подъездов в специально отведённых местах, предварительно договорившись со старшей по дому. Кто-то из соседей воспринял моё предложение с энтузиазмом, кто-то покрутил у виска, обозвав дурой, а кто-то молча оставлял пакеты с одеждой у дверей квартиры №217. Январь перетёк в февраль без особых потрясений, и, как-то раз зайдя в местную «Пятёрочку», я заметила ту самую женщину в сиреневом берете. Правда, теперь она была одета в старую цигейковую шубу и серую вязаную шапку. В корзине её на самом дне покоились лук, картошка, пачка макарон и несколько банок шпротного паштета. Все вещи лежали аккуратно, да и сама она была аккуратной, по крайней мере, никакого запаха от неё я не чувствовала. Мой интерес подогревало другое: складывая что-то в корзинку, она всё время оглядывалась, а не наблюдает ли кто за ней, и, пройдя мимо кассы, незаметно бросила в карман большой «Сникерс». Сердце моё скрутила жалость. Я не смогла выдать эту женщину, а, поравнявшись с продавщицей, положила на ленту точно такой же батончик. – Пробейте, пожалуйста, – попросила я, – и заберите обратно. Одна… Один из ваших покупателей, ушёл не заплатив. Продавщица, молча считав штрих-код батончика, бросила его к собратьям по упаковке. По взгляду, направленному в сторону женщины в цигейковой шубе, я поняла, что она догадалась, кто тот самый покупатель, но шум поднимать не стала. Уже вечером, много часов спустя, решая одну из «шабашек» для первокурсников, я наконец озвучила те слова, которые так и не сказала Вере: «Иногда нужно помогать не ради того, чтобы получить что-то взамен. Иногда надо помогать просто потому, что мы люди…» *** Февраль неумолимо бежал вперёд и останавливаться не собирался. Он выдался морозным, ветреным и богатым на метели. Солнце за последние четыре недели выглянуло всего три раза, а сосульки на крышах домов, казалось, в этом году и вовсе не планировали расти. Близился мой день рождения. Он приходился на самый последний день зимы. Мама рассказывала, что февраль две тысячи одиннадцатого выдался снежным, и весна тогда наступила очень поздно. Обычно дни рождения я отмечала дома. Даже в прошлом году притворилась больной и специально удрала посреди недели в Ч***, жаль в этом на такое даже рассчитывать не приходилось. И бабушку с работы не отпустили: в период сезонных ОРВИ подменить её было некому, поэтому пришлось справляться с приготовлениями в одиночку. По традиции утро моего дня рождения начиналось с торта. Мне нравились бисквитные, с орешками, ананасом или апельсином, щедро украшенные розочками из белкового крема, но без безе и варёной сгущёнки. Последние два компонента я терпеть не могла с детства, а вот к суфле относилась вполне спокойно. Поэтому тортом я решила озаботиться с вечера и, убрав его в холодильник, преспокойно включила телевизор и начала писать простенькую программу на Си++. Программирование по-прежнему давалось мне с трудом, но я, сжав зубы, прикладывала массу усилий, чтобы избавиться от этой проблемы. В дверь позвонили. Часы показывали начало двенадцатого, и я, немного удивившись, накинула банный халат и поплелась к дверям. Под халатом на мне была надета пижама, которую подарила Вера на прошлый день рождения. Серая длинная футболка и короткие такого же цвета клетчатые шорты. Я любила её за удобный круглый воротник и приятную на ощупь хлопковую ткань, но терпеть не могла за принт в виде огромного рыжего кота по центру и надпись «Возьми меня на ручки». Крутанув замок и оставив цепочку, я увидела за дверью Романа. Он стоял на пороге, слегка пошатываясь, в коричневой кожаной куртке, полосатом, давно вышедшем из моды шарфе и, как обычно, даже без намёка на шапку. Я смотрела на него и не могла отвести взгляда. Последний раз мы виделись ровно два месяца назад, и я боялась, что, если моргну или задышу слишком громко, он исчезнет, точно снежинка на ладони. – Мне нужен шуруповёрт, – произнёс он, заходя в квартиру и снимая ботинки на коврике у дверей. Отойдя чуть в сторону, я дважды хлопнула глазами и почувствовала резкий запах алкоголя. Роман был пьян и, по всей вероятности, пьян неслабо. – Мне нужен шуруповёрт, – повторил он, окинув меня взглядом сверху до низу. – Ты не находила случайно, когда вещи разбирала? А то он с лета тут лежит. Я хлопнула глазами ещё раз и интенсивно замотала головой. Честно говоря, я не имела ни малейшего представления о том, как выглядит этот самый шуруповёрт. – Ладно, сам посмотрю, – И, махнув рукой, Роман прошёл к кладовке с инструментами Николая Андреевича. Однако надолго его не хватило. В тепле его «повело» буквально минут через десять, и он схватился за стенку, чтобы не упасть. – Воды можешь принести? – Может, лучше чаю или кофе? Смущённо потерев руки, я поправила на груди халат. Роман пожал плечами, но в кухню всё же прошёл. Движения его были рваными и неровными. Я достала из шкафа заварку и включила под чайником газ. Роман сел на табуретку и, поставив локти на стол, обхватил голову руками. – Обычно вечер двадцать седьмого февраля я проводил здесь. В этой квартире, а у плиты точно так же, как ты, суетился Николай Андреевич. – Двадцать седьмого февраля праздник какой-то? – удивилась я, засыпая в заварочный чайник чай. – Праздник… – Роман усмехнулся и посмотрел на потолок. Рядом с люстрой образовалось крохотное коричневое пятнышко и, почесав нос, я подумала о том, что завтра его нужно будет обязательно оттереть. – Только лет пять назад не удалось: выдалось ночное дежурство, а ещё в самом начале. Я тогда принимал домашние роды. – Ммм, – промычала я, не представляя, что обычно говорят в таких случаях. Вода в чайнике закипела, и я поспешила залить ей заварку. – Я тогда бросил университет и вообще не собирался связывать свою жизнь с медициной, а поздно вечером, примерно часов в десять или одиннадцать, наткнулся на женщину. У той начались схватки прямо на улице, а «скорая» никак не ехала. Пришлось вести её к себе домой. Ночью она родила девочку. Мёртвую девочку. Понимаешь, мёртвую? – Роман с силой ударил кулаком по столу и посмотрел на меня. – Я знал, что её не спасти, но все равно за неё боролся. И она задышала. Представляешь, задышала! Резко так… Я сам не понял, как это произошло. Её мать тогда сказала, что я замечательный доктор. Представляешь, так и сказала: «Ты замечательный доктор». А я в тот момент вообще был никем. – И что теперь с этой девочкой? Я присела на табуретку рядом и поставила перед ним чашку крепкого только что заваренного чая. – Не знаю. Ничего не знаю ни о ней, ни о её матери. Я обидел её сильно. Потом. Несколько лет спустя, и она уехала. А той девочке, наверное, сейчас примерно столько же, сколько тебе. – Выпейте чай, – мягко сказала я и пододвинула чашку. – Вы ели сегодня? Он посмотрел на чай и покачал головой. – Хотите? Правда, у меня только торт. Бисквитный, с белковым кремом. – Ну, давай свой торт. Я отрезала четверть и положила на блюдечко. Роман вставил в него чайную ложку, отломил кусочек, но до рта так и не донёс. – В ту ночь я почему-то решил, что всесилен, что мне всё по плечу и что Наташа была права, когда говорила, будто из меня выйдет хороший врач. Стал хирургом, и в мою смену ни разу, слышишь, ни разу за тринадцать лет никто не умирал. До сегодняшнего дня. Сглотнув, я схватилась за край стола и сжала зубы. Глаза у Романа были мутными и с большим количеством красных прожилок. Он несколько раз пытался поднести чашку с чаем к губам, но всякий раз промахивался. – Женщина, молодая, двадцать три или двадцать пять. Ножевое ранение в живот. Разрыв селезёнки. Бытовая ссора. Я не первый раз такое видел и думал, что там нечего делать, а она взяла и умерла. А знаешь, что самое скотское? – Он дёрнул подбородком и прикрыл глаза, как от сильной боли. – Что её тоже звали Наташей. Казанцева Наталья Петровна. Я это имя надолго запомню. С неё началось моё персональное кладбище. Мне захотелось встать, прижать его голову к своей груди и, обняв за плечи, долго-долго гладить по макушке и шептать что-то доброе и ободряющее. Что всё образуется и завтра уже будет легче и дышать и просто смотреть на мир. Но я не могла, и, сжав ладони в кулаки, буквально пригвоздила себя к табуретке. Так мы и сидели молча, пока он не встал и, всё так же пошатываясь, побрёл к дверям. Вскочив с табуретки, я пробежала вперёд и преградила ему дорогу. – Думаю, Вам не стоит садиться за руль в таком состоянии. Вдруг гаишники остановят, или в аварию попадёте. Останьтесь. Останьтесь сегодня здесь. Оголив ряд ровных белых зубов, он потёр глаза и тихо рассмеялся. – То есть ты хочешь, чтобы я остался? Здесь? С тобой? Я кивнула и, быстро развернувшись, вошла во всё ещё открытую комнату Николая Андреевича. – Шуруповёрт я поищу с утра, а Вы пока посидите на диване. Я постелю Вам. На возню в шкафу ушло не больше двух минут, но, когда я собрала подушку, одеяло и комплект постельного белья, Роман уже мирно посапывал на диване. Во сне его лицо разгладилось, стало более молодым и спокойным, словно все печали и тревоги, что постоянно вились вокруг, растворились в воздухе. Надев на подушку наволочку, я легонько подложила её ему под голову и укрыла одеялом. Хотелось коснуться его щеки, погладить по волосам и взять за руку, но я чувствовала, что не имею на это право и, выключив свет, на цыпочках выскользнула из комнаты. В ту ночь я спала сном без сновидений. Крепко, спокойно и ни разу не проснувшись и, скорее всего, встала бы по будильнику, если бы около шести утра в прихожей что-то не грохнулось с шумом упавшего на асфальт слона. Ничего не понимая, я вскочила с кровати и босиком побежала к входной двери. На пороге стоял полностью одетый Роман, а около его ботинок валялась полка для шапок. По-видимому, именно она и стала причиной такого грохота. Переведя взгляд с полки на меня, Роман приподнял левую бровь так, что та почти коснулась волос у лба. Руки его больше не дрожали, глаза смотрели спокойно ‒ от вчерашней красноты не осталось и следа. Что-то на моей футболке привлекло его внимание, и прежде, чем я сумела понять, что конкретно, он шагнул ко мне и, прошептав: «Хорошо, возьму», впился в мои губы своими.