Глава двадцать девятая

От аргументов Антона уши складывались в трубочку. Чтобы не беспокоить Клавдию Ивановну, я спустилась с ним вниз и села на лавочку возле детской площадки. Малышня весело резвилась на качелях и лазила по специального вида лестнице, а Антон всё рассказывал и рассказывал… – Значит, Николай Андреевич стал призраком и никак не хочет уходить в свет? – Сарказм в моём голосе чувствовался за километр, и я даже не пыталась его хоть как-то завуалировать. – Да. – И он сейчас с нами? От ещё одного беспрекословного «да» мне захотелось ударить Антона чем-то тяжёлым. Зря. Нет, правда зря я согласилась его выслушать. Надо было, как советовал когда-то Роман, вызывать полицию и бежать отсюда без оглядки. Впрочем, как знать? Может, это Роман и подослал его сегодня ко мне? После слов про кольцо и реинкарнацию я бы уже ничему не удивилась. – Чего Вы хотите? Чтобы я поверила в переселение душ? И как Вы вообще меня нашли? Он вытащил из нагрудного кармана большой синий платок в клеточку и с шумом высморкался. Платок был как две капли воды похож на тот, что дал мне когда-то Роман. Только теперь я совершенно не помнила, куда его задевала. Может, потеряла, может, на автомате отдала обратно. Тот день выдался тяжёлым. Сначала я потеряла продукты для бездомных, потом поссорилась с Романом из-за Наташиной косынки, а на следующее утро слёг Николай Андреевич… Не мудрено, что про платок я просто забыла. – Подчас люди умирают слишком рано, согласна? – Если Вы заговорите о Наташе, то… – Нет-нет. – Антон миролюбиво выставил передо мной открытые ладони. – Я о другом. Полторы недели назад ты ходила на могилу к Николаю Андреевичу. – И что с того? – Ты заблудилась и вышла к другому памятнику. К кресту мальчика. Его звали Савелий. Правильно? Сколько ему было? Тринадцать? Или меньше? Я прищурилась. По спине побежал холодок, и мне стало резко не по себе. Я никому не рассказывала о том, что заблудилась. Ни Роману, ни бабушке, ни Вере. Имя того парня в памяти не сохранилось, но я хорошо помнила черты его лица. Прямой, длинный нос. Голубые глаза. Ярко-рыжие волосы. – А жила ты последние два дня в хостеле. Сглотнув, я внимательно посмотрела на Антона. Его лицо было спокойным. Глаза смотрели прямо и даже на секунду не пытались увильнуть в сторону. Не выдержав, я скрестила на груди руки, словно таким образом могла от него защититься. Про моё пребывание в хостеле знала только Клавдия Ивановна, но она даже при всём желании не успела бы ему это сообщить. – Кто Вы такой? – Мой голос дрожал. Дрожал, потому что этот человек наводил на меня ужас. – Вы что, следили за мной всё это время? – Я ни за кем никогда не слежу. Надобности нет. Мне и так всё рассказывают. Все эти шесть месяцев рядом с тобой был Николай Андреевич. Он-то меня и позвал, когда дело совсем плохо стало. А так я уже говорил тебе: я – медиум. Я – человек, который видит призраков. Последнюю фразу он произнёс сухо и без малейшего намёка на интонацию. Монотонно, скороговоркой и не делая пауз. Так, словно произносил её уже сотни или даже тысячи раз до этого, и она абсолютно его не волновала. – Это мой дар. И это моё проклятие. На несколько минут я забыла как говорить. И с трудом вспомнила как дышать. Единственное, что мне оставалось ‒ это смотреть на него и иногда моргать, чтобы не заболели глаза. – И что дальше? ‒ кое-как собравшись с мыслями, наконец, спросила я. ‒ Вы хотите, чтобы я вернулась к Роману? Он снова достал из кармана клетчатый платок и снова хорошенько потёр им нос. – Возвращаться к Роману или нет – это твой выбор. Я советовать ничего не стану. Сама решай. Меня Николай Андреевич позвал, чтобы я тебе правду рассказал. Всю, а не так, как ты слышала. Не удержавшись от смешка, я отвернулась. Один из мальчишек у качелей толкнул в грудь другого. Завязалась драка. Полная, но расторопная мамаша первого бросилась их разнимать. Антон, закончив сморкаться, не спеша продолжил рассказывать. Я слушала его вполуха и не уходила больше из вежливости, чем из интереса. – Наташу при жизни я не знал. Встретил, когда она уже стала призраком. И я много чем ей обязан. Если б не она, я бы сейчас либо в психдиспансере гнил, либо в могиле. А так у меня семья есть. Жена, сын, какое-никакое положение в обществе. До неё меня звали «Демидычем». А теперь я Антон. И всё чаще с отчеством – Павлович. – Вы, выходит, сейчас долг отдаёте? Он засмеялся. Смех у него был таким же грубым, как и голос, и тоже напоминал рёв медведя. – Как сказать, долг… Просто я за двадцать лет повидал много душ, которые не могли уйти в свет, но такой, как она, не встречал ни разу. Наташа очень сильно любила свою семью. До умопомрачения любила. И она хотела с ними остаться. Ты, наверное, не знаешь, но у вас даже дни рождения почти совпадают. Ты всего на один день позже родилась. ‒ Прекрасная новость… Из груди вырвался новый поток сарказма, а за ним новый тяжёлый вздох. Теперь понятно, почему Роман тогда пришёл… День рождения Наташи они привыкли проводить вместе с Николаем Андреевичем. А тут у него ещё и пациентка умерла. Да не простая, а тоже Наталья. – Николай Андреевич уговаривал её уйти в свет, и после дня рождения она пропала. Мы думали, она послушалась и ушла, но не тут-то было. Наташа всех перехитрила и нашла себе другой свет. Точнее, Свету. – Мне никогда не нравилось моё имя, – сама не зная зачем, призналась я. Скорее всего, просто для того, чтобы сказать хоть что-то. – Всегда хотелось что-нибудь более изящное. Мадлена там или Розалия. На худой конец, Аделаида. Округлив глаза, Антон, добродушно рассмеявшись, снова посмотрел перед собой. – Нет. Из тысячи женских имён мать дала тебе единственно верное. Света. Светлана. Я прикусила губу. В последней фразе явственно слышался «говор» Николая Андреевича. Потому что так мог говорить только он. – Наташа всегда добивалась того, чего хотела. И она нашла способ вернуться. Такого я раньше не встречал. Николай Андреевич сказал, что с его квартиранткой творится что-то странное, но не уточнил, что именно. И когда ты открыла дверь, я увидел её. В глубине твоих глаз увидел Наташу. Это трудно объяснить. Я сам не знаю почему. Может, потому что я видел твою душу без тела. По спине снова побежали мурашки. Теперь я бы не смогла встать со скамейки, даже если бы захотела. – Душа с самого начала вела тебя к ним. Из тысячи машин ты угодила именно под колёса Романа. Из тысячи квартир выбрала именно квартиру Николая Андреевича. Отрицать что-либо смысла не было, и я не пыталась спорить. Антон хорошо подготовился. Меня действительно тянуло к Роману и Николаю Андреевичу. Тянуло к ним обоим. Тянуло на подсознательном уровне… – А ещё воспоминания. Я не буду говорить про пылесос на балконе, гуляш и «Унесённых ветром». Я скажу о другом. О том, что заметил сам. Я видел, как дрожали твои руки, когда я рассказывал тебе о своём сыне. Твоя душа по-прежнему помнит Савву. Может, поэтому ты к нему и вышла полторы недели назад… Закрыв глаза, я поёжилась. Книга, пылесос, имя, рецепт гуляша – всё это казалось такой мелочью по сравнению с моими снами, непрекращающимся чувством дежавю и угадыванием даты рождения Николая Андреевича. Даты, которую я не могла знать, но назвала совершенно точно. Мне не хотелось верить Антону. Правда, не хотелось, но найти всему этому другое, более научное объяснение я тоже не могла. Следующие десять минут мы просидели молча. По небу разливался кроваво-красный закат. Малышня на площадке заливалась беззаботным смехом, собаки лаяли, а несколько женщин, наблюдавших за детьми, вели тихие разговоры о жизни. Антон поднялся со скамейки и тщательно отряхнул брюки. Его внезапное желание уйти вызвало во мне ещё большее смятение. – Верить или не верить – это твой выбор. Я своё дело сделал и надеюсь, что в этот раз ты проживёшь долгую жизнь и станешь душой, когда меня в этом мире уже не будет. – Повернувшись спиной, он бодро зашагал к остановке, но, не пройдя и десяти метров, вдруг резко остановился и, оглянувшись, ещё раз посмотрел на меня. – Не знаю, интересно тебе или нет, но человек, которого оперировал твой Роман, выжил, а Савву, того самого Савву, который когда-то нас познакомил, я так и не нашёл. Раньше думал, что он ушёл в свет, но теперь даже и не знаю. – А Альбина? Я понятия не имела, кто такая Альбина. Более того, за все свои девятнадцать лет я не знала ни одной Альбины. Но мой голос в эту минуту опять оказался сильнее моего сознания. Губы Антона изогнулись в улыбке, но эту улыбку нельзя было назвать ни весёлой, ни торжествующей. – Она по-прежнему его ждёт. Там, у столба на улице Братьев Райт, и никакие уговоры не помогают сдвинуть её с места. Я кивнула и посмотрела на землю около скамейки. Та была сплошь усыпана песком и мелкими камушками. Кто-то из детей вскрикнул, и, когда я подняла глаза, Антон уже ушёл далеко вперёд. Подул лёгкий ветер, листья на деревьях зашевелились. Я не плакала, но в моих мыслях творилось что-то странное и страшное. Николай Андреевич не был болен, и Роман тоже «не повернулся» на своей Наташе. Они оба говорили правду. Теперь я знала, что была ею. Ну, или почти ею. Некоторые умирают только ради того, чтобы жили другие. Может, и Наташа умерла, чтобы жила дочь Дарьи Стацкой? Чтобы жила девочка, которая не должна была жить по всем законам медицины. Не удержавшись, я взглянула на жёлтую девятиэтажку. С детской площадки была видна только её крыша. Всё остальное закрывали другие дома и деревья. Достав телефон из сумки, я нажала на кнопку включения и набрала Веру. Нужно было срочно начинать что-то делать и вытаскивать голову из песка. – Светка! – Голос подруги прозвучал весело. Если она и злилась на меня, то никак это не показывала. – Куда перечислить деньги Маше на лечение? Реквизиты можешь прислать? – Ааа. Сейчас пришлю. – На заднем фоне послышался шум и посторонние голоса. Особенно чётко я различала причитающую Илону. – Ты что, в пункте приёма? – Ага, – Вера зашептала в трубку. – Я познакомилась с одним парнем. Зовут Александром. Прикинь, как Македонского и Пушкина. Он такой красавчик и при этом волонтёр. – Понятно. – Скрыть улыбку я не смогла. – Рада за тебя. А что у Илоны случилось? Опять кто-то что-то потерял? – Нет. Таксист привёз ворох вещей. Хороших, почти новых, но… В общем, такое наши мамы лет двадцать назад носили. И размер маленький. Сороковой или сорок второй. Илона не представляет, куда их деть. Выбросить жалко. Бездомным не отдашь, только если в театр либо в магазин винтажной одежды. Пульс участился, и я посильнее сжала пальцы, боясь выронить телефон. – А откуда такси приехало? – Понятия не имею. Ни записки, ни звонка не было. – А можешь фотку вещей прислать? Вера удивилась, но фотографию всё же сделала, и я битых пятнадцать минут рассматривала её со всех ракурсов. К Илоне доставили Наташины вещи. Те самые Наташины вещи, которые так бережно хранил Роман все эти годы. Он отдал даже платок, подаренный мне Николаем Андреевичем. Он отдал абсолютно всё. Убрав телефон, я поднялась к Клавдии Ивановне, но, потоптавшись у порога, зайти так и не смогла. Она сжала мою руку и пожелала удачи. Мы обе знали, что ещё не раз встретимся на улице и в магазине. ‒ У меня всё будет хорошо, ‒ спускаясь, прошептала я, обращаясь к Николаю Андреевичу. ‒ Спасибо за всё. И, если свет действительно существует, я хочу, чтобы Вы ушли. Чтобы нашли покой, а у нас всё будет хорошо. Я обещаю… Ноги несли меня к Роману, но в жёлтой девятиэтажке его не оказалось, и я, заскочив в автобус, поехала на Холмогорскую. Бабушка не звонила, и, глубоко вздохнув, перед самым выходом я сама набрала ей сообщение: «Я в порядке. Но даже, если ты меня не примешь, я не брошу Романа». Больше всего я хотела быть с ним. И это был мой выбор. Слова Антона будоражили сердце и разум. Не верить им было глупо. Но самым важным я всё равно считала другое – я любила Романа. А он любил меня. И мне было уже без разницы, какую именно. По ступенькам лестницы к двери его квартиры я бежала на негнущихся ногах, а, позвонив, так и осталась с зависшей рукой в воздухе. Щеколда отодвинулась, и в нос ударил резкий запах перегара и пота. Взлохмаченный, с ещё большей щетиной, чем раньше, и в грязной футболке он стоял на пороге и смотрел на меня красными, как у быка, глазами. Я шагнула ближе и облизала пересохшие губы. Выражения его лица из угрюмого стало нежным. Он вглядывался в меня жадно и как будто никак не мог поверить, что перед ним действительно стою я. – Ромка, давай мириться. И он ответил: – Давай…