Глава двадцать восьмая

Автобус ехал вперёд и никуда не сворачивал. Я не смотрела ни в окно, ни на сидящих рядом пассажиров. Только на застеклённую кабину водителя. Но и её видела не слишком-то чётко. Глаза заслоняла пелена слёз. Роман сказал правду. Идти мне действительно было некуда. В общагу бы меня не пустили. Возвратиться к бабушке не позволяла гордость. А к Илоне я не могла пойти, потому что Роман в первую очередь стал бы искать меня именно там. Значит, единственным вариантом перекантоваться где-то пару дней оставался какой-нибудь хостел или недорогая гостиница. Дождь за окном разрастался, а выключенный телефон по-прежнему валялся на дне моей сумки. Включить его было равносильно смерти, поэтому, набрав полные лёгкие воздуха, я обратилась к сидящей напротив женщине: – Вы не знаете никакого хостела поблизости? Та приспустила очки и, внимательно оглядев меня с ног до головы, нажала на приложение «Карты» в своём смартфоне. – Через две остановки, – спустя какое-то время произнесла она, – дойдёте до светофора, а потом свернёте налево. Называется «Надежда». При других обстоятельствах я бы, наверное, улыбнулась. Надежда… Символичное название для хостела. Но инструкцию женщины выполнила. Правое колено болело, и я шла, чуть прихрамывая, пока не упёрлась в светло-жёлтое здание, напоминающее университетское общежитие. На ресепшен меня встретила девушка в чёрном брючном костюме. Я свернула мокрый зонт, протянула ей паспорт и на всякий случай достала банковскую карту. – Двое суток, – попросила я. Она застучала по клавиатуре, а затем, выйдя из-за стойки, сопроводила меня до дверей. В голове гудело, поэтому я даже не спросила, во сколько обошёлся один день. Осматривать комнату желания не было. Лишь краем глаза я успела зацепить три двухъярусные кровати, один стул и зеленоватые занавески на окнах. Забравшись на «второй этаж», чтобы уж точно никто не побеспокоил, я откинулась на подушку. Временами спала, временами глазела в потолок, временами вытирала бегущие по щекам слёзы. День сменился ночью, и всё повторилось снова. Я спала, глушила в груди рыдания и созерцала хорошо выбеленный потолок. Ни жажды, ни аппетита не было, поэтому справлять естественные потребности надобности тоже не возникало. Я продолжала лежать и только иногда переворачивалась на другой бок. Во вторник утром подо мной закопошилась какая-то девушка, судя по внешности, бурятка или казашка. От долгого лежания спина разламывалась. С трудом я заставила себя встать, доковылять до туалета в коридоре и умыться. Прохладная вода приятно остудила кожу и даже добавила бодрости. Вернувшись в комнату, я потянулась за сумкой, которую оставила на кровати, и скрепя сердце вытащила телефон. После нажатия на кнопку включения на меня посыпались тонны сообщений о не принятых звонках от Романа, бабушки и Веры. WhatsApp горел числом «238», и я уже хотела снова отключить телефон и забыть о нём ещё на добрые двое суток, но тишину в комнате разрезала протяжная турецкая мелодия. Звонила Вера, и после долгих раздумий я всё-таки решила ей ответить. – Светка! Ты почему на звонки не отвечаешь?! – Её голос звучал взволнованно. – Ты вообще где? Живая хоть? – Живая. – В этом я была уверена совершенно точно. У мёртвых вряд ли так сильно будет болеть в груди. – Ну, ты даёшь! Деканат на ушах стоит. Я даже к тебе домой ходила. Битый час проторчала под дверью. Никто не открыл. – Я не дома. – А где? – Не хочу говорить. Скажи, что я заболела. Завтра точно не приду. Скорее всего, в четверг. – Выдавив порцию искусственного кашля, я подумала о справке. Взять её было неоткуда, но по сравнению со всем случившемся это казалось такой мелочью, что я просто мысленно махнула на неё рукой. – Ты что, с Романом поссорилась? Ответить я не смогла. К горлу опять подступили слёзы. – Ладно-ладно. Хорошо. – Вера вздохнула. – Придёшь, что-нибудь придумаем. И ещё, ты Машке скидываться будешь? – Какой Машке? – Осиповой? Слышала, что с ней случилось? – Нет. – Встав с кровати, я посильнее приложила трубку к уху. – В аварию на выходных попала. Её отец на машине в город вёз, и в них кто-то въехал. Отец вроде ничего, а у неё ноги раздроблены. Вот мы и решили всем факультетом… – В какой она больнице? – На Подлесной. Вроде в травматологии. На четвёртом этаже. Но к ней… Я не стала дослушивать. Бросила телефон в сумку, пригладила давно немытые волосы и, на ходу попрощавшись с новой соседкой и администратором, выбежала на улицу. По венам текла даже не радость. По венам текло злорадство. По пути в больницу я ещё не знала, что скажу Маше. Мне было достаточно посмотреть на неё. Я до одури хотела увидеть её больной, сломленной и отчаявшейся. Автобус ехал медленно. Пробок на дороге ещё не было, но за рулём сидел стажёр, а он, по-видимому, боялся рисковать, отчего и плёлся как черепаха. Надувая от возмущения щёки, я часто цокала и смотрела в окно. Когда Вера позвонила ещё раз, я снова выключила телефон. Колени подрагивали от нетерпения, и, выйдя на нужной остановке, я не сразу поняла, что Машу положили в ту же самую больницу, в которой свои последние дни провёл Николай Андреевич. Рванув дверь, я вошла внутрь и направилась прямиком к охраннику. За полгода ничего не поменялось. На посту сидел один из тех, кто когда-то пытался меня «склеить». – Мария Осипова, – произнесла я. – Отделение травматологии. Охранник посмотрел в мою сторону без малейшей заинтересованности. – Пропуск есть? – Нет. – Тогда пусть спускается. – Она не ходячая. – Без пропусков наверх не положено. Давайте передачку. Отдам через медсестру. – Мне самой надо! – Охранник чуть приподнял бровь, и я пожалела, что не сняла с карты оставшиеся деньги. Наверняка увидев бумажку с тремя нуликами, он бы сейчас со мной так не разговаривал. – Ну тогда идите к главврачу. – Не удостоив меня взгляда, он вернулся к разгадыванию кроссворда. – Послушайте, – начала снова я, – мне очень надо. Это. Это… – Пропусти её, Гриша. Пропусти. В порядке исключения. Она быстро. Одна нога там, другая здесь. Оглянувшись, я надеялась увидеть ту самую медсестру с добрыми глазами, с которой мне часто приходилось общаться во время болезни Николая Андреевича, но… Напротив меня стоял совершенно другой человек. Женщина, которую я ожидала увидеть здесь меньше всего, и которая по странному стечению обстоятельств имела потрясающее влияние на этого самого Гришу. Я не знала её имени, но знала, в каком районе она живёт, и знала, чем занимается. Эта женщина рылась в мусоре, воровала батончики из магазина и просила милостыню на лекарства у аптеки. – Я недолго. Правда, недолго, ‒ произнесла я, переводя взгляд с женщины на охранника. Тот нахмурился, но пройти всё-таки позволил. И я, распахнув двери и не разбирая дороги, бросилась к ступенькам лестницы. «Четвёртый этаж. Травматология. Четвёртый этаж…», – без конца повторяла я, словно боясь пропустить нужный пролёт и надпись. Номер палаты я не знала, но надеялась выспросить у кого-то из медицинского персонала. Слова, предназначавшиеся Маше, складывались в предложения сами собой. Я мечтала довести её до истерики. Мечтала сделать так же больно, как сделала когда-то она. Дыхания не хватало, правый бок кололо, стук сердца отдавался в ушах, а я всё бежала и бежала вперёд, ни на минуту не сбавляя скорость. Впереди наконец замаячила нужная дверь. Я схватилась за её ручку, переступила порог и… застыла в самом начале длинного и узкого коридора. – Ты сейчас совсем, как Маша. А может, даже хуже… – зашептал внутренний голос или совесть, или чувство собственного достоинства. – Идёшь её добить. Добить человека, которому и так плохо. Которого жизнь уже наказала. А ещё говорила, что отучилась злорадствовать тем, кто тебе неприятен. Вспомнив плачущую на остановке аптекаршу, я прислонилась к холодной стене. Колени подогнулись. Из правого глаза выкатилась одинокая слезинка. – Я не Маша, – тихо произнесла я. – Маша бы так и поступила. Но я не Маша… Я не такая… К вахте с охранником я ползла как улитка. Ноги окутала жуткая слабость, и, боясь упасть, я спускалась, держась за перила. Плечи сотрясала крупная дрожь. По подбородку и шее водопадом стекали слёзы. Я не помнила, как дошла до зала ожидания и не помнила, как опустилась на одно из металлических кресел, но помнила, как зарыдала. Громко. Горько. Отчаянно. Кто-то заставил меня встать и вывел на улицу. Голова разваливалась на тысячу кусков, а я продолжала рыдать, уткнувшись в чьё-то костлявое плечо. – Ну всё-всё. – Морщинистая, испещренная венами рука погладила меня по голове. – Всё будет хорошо. Там кто? Сестра твоя? Или подружка? Отодвинувшись, я посмотрела на ту, что вывела меня из больницы и усадила на одну из деревянных лавочек между деревьями. Сегодня на ней не было ни излюбленного жёлтого плаща, ни сиреневого берета. – Нет. Там мой враг. Она меня оболгала и всех против меня настроила. А теперь лежит в больнице с переломанными ногами. Я хотела на неё посмотреть. – Посмотрела? – Не смогла. – Из глаз снова брызнули слёзы. В ушах зазвучали слова Романа: «У каждого есть своя червоточина». Значит, и у меня есть. Зря я считала себя хорошим человеком. – Ладно-ладно. – Старушка похлопала меня по плечу. – С кем не бывает? Иди домой. Завтра наступит новый день, а ты об этом и не вспомнишь. – Мне некуда идти, – честно призналась я, прикусив губу. – У меня больше нет дома. – Это как так? А жёлтая девятиэтажка? Ты же вроде живёшь с сыном Белова Николая Андреевича. – Это его зять. Но с ним я больше не живу. – Точно. – Старушка прищурила глаза. – Зять… У него ведь дочка была. Только умерла давно. А почему ушла? Обидел чем? Сжав зубы, я посмотрела на небо. По нему ходило несколько крупных белых облаков. – Ладно, пойдём. Пойдём-пойдём, говорю. Не вечно же ты на лавочке сидеть будешь. – Мне некуда идти, – повторила я, – разве только в хостел. Но я не знаю, хватит ли теперь денег. – Сегодня у меня переночуешь. А завтра подумаем. – Нет. К Вам мне точно нельзя. Если Роман вдруг увидит… Я сама не знала, чего боюсь больше. Того, что Роман может увидеть меня или того, что будет, если вдруг я увижу его. – Я живу не в вашем доме, а в хрущёвке во дворах, так что вставай, и пойдём. Тем, кто помогает, тоже иногда требуется помощь. Сил спорить больше не было, и в автобус мы сели вместе. Пошелестев потрёпанным кошельком, женщина достала пенсионное удостоверение и мелочь. Покраснев, я сунула ей полтинник, но она вернула его обратно. Проехав лишнюю остановку, мы обошли Проспект Декабристов с другой стороны комплекса. Однокомнатная квартира Клавдии Ивановны, как позже выяснилось её имя, располагалась на втором этаже серого кирпичного здания, и первые несколько секунд я мялась у порога, боясь пройти дальше. Воображение рисовало жуткие картины грязи, запустения и нищеты. Я ожидала увидеть в кухне мышей и тараканов, а в комнате тонну мусора и вещей с помойки. Однако не случилось ни первого, ни второго, ни третьего. Квартира Клавдии Ивановны отличалась удивительной чистотой. И хотя мебель и обои в ней были старыми, потрёпанными и выцветшими, отвращения к обстановке я не почувствовала. – Чай будешь? В животе заурчало, и я накрыла его ладонью. Хотелось не чая, а чего-нибудь посытнее. Мяса или картошки, а лучше того и другого вместе. В последний раз я ела в воскресенье, а сегодня уже заканчивался вторник. Однако притрагиваться к еде в этом доме я, честно говоря, брезговала. – У меня есть пряники. – Клавдия Ивановна улыбнулась, приглашая меня за стол. – Не бойся. Я их купила. Правда-правда, купила. Вчера. В киоске. По хорошей скидке. Я люблю пряники. Многие меня осуждают, но что сделаешь… У меня пенсия двенадцать тысяч и сто шестьдесят восемь рублей. Из них четыре с половиной плачу за коммуналку. Таблетки от давления, мазь для суставов. Вот и остаётся в лучшем случае семь, а на них при наших ценах в магазинах не очень-то разгуляешься. Родственников у меня нет, помочь некому, вот и приходится выкручиваться. – А этот охранник из больницы, он Вам кто? – Гриша что ли? – Клавдия Ивановна поставила на газ чайник и высыпала в вазочку пряники. – Я с его матерью тридцать лет дружила. Его от пневмонии спасла. Вовремя хрипы услышала. У него за городом дача, так он мне иногда овощи с огорода привозит. Сегодня вот редис и зелень дал. Помогает немного… Я теперь ни от какой помощи не отказываюсь. Положив руки на стол, я посильнее закуталась в кардиган. Почему-то, несмотря на тёплую погоду за окном, в квартире было прохладно. – Ладно, ты ешь, а я пойду, постелю тебе на диване. Выспишься и что-нибудь придумаешь. К моему облегчению, Клавдия Ивановна, налив чай, через минуту и правда вышла. Разузнать, что случилось, она не пыталась, и это мне в ней понравилось. Начни она лезть в душу, и я бы, наверное, ушла тотчас, а так спокойно пила горячую коричневую жидкость и ела пряники. Жаль только, мыслей в голове не прибавилось. Я уже два дня думала о том, что делать, но не находила ответа. Сегодня мои однокурсники сдавали экзамен по матанализу, а я на него не явилась. Справку мне никто не напишет, а значит, со стипендией снова придётся попрощаться… А ещё нужно как-то дойти до квартиры Николая Андреевича, забрать вещи и выслушать тираду от бабушки… – Ну, надо же. – Клавдия Ивановна выглянула из комнаты и с удивлением посмотрела на дверь. Я поняла, что в неё постучали только тогда, когда она заковыляла к порогу. – Неужели газ проверять пришли? Пожав плечами, я продолжила жевать пряники. Они действительно были мягкими, хотя и казались чересчур приторными. – Светлану можно? – А Вы кто? Услышав своё имя, я вскочила с табуретки и тоже вышла в коридор. В дверях стоял плечистый мужчина с рыжей бородой и крысиными глазами. Память услужливо вытащила из своих недр его имя. Антон. Антон Демидов. – Вас Рома прислал? – ощетинившись, я вышла вперёд. – Нет, Николай Андреевич.