4
Утро началось суматошно.
На двенадцать был назначен показ квартиры, глаза я продирала до одиннадцати, в итоге почти уехала в разных туфлях, но, благо, опомнилась у подъезда, обнаружив, что слегка припадаю на правую ногу.
Пока носилась, собираясь, было жарко, но уже через час на квартире поняла, что блузку без рукавов выбрала напрасно: ночью резко похолодало, зуб на зуб попадать отказывался, а предполагаемые покупатели шли сплошным потоком и крайне подолгу рассматривали огромную двуспальную кровать с балдахином и зеркалом под потолком.
— Тут бордель был, — брякнула, не выдержав. — Так что матрас рекомендую сменить.
— Фу, — скривилась женщина, а вот её супруг, до сего момента прохаживающийся с кислой миной, напротив, приободрился.
— Реально? — спросил с удивлением.
— А вы думали, ценник просто так такой низкий? Семьдесят четыре метра, огромный балкон, кухня двенадцать метров, шикарный ремонт. Накиньте ещё миллионов пять и тогда получите реальную стоимость этой квартиры.
— И что же её продают, раз она такая хорошая? — спрашивает женщина едко.
— Неудачный конец, — пожимаю плечами равнодушно. — Слишком много виагры. Сам виноват, но репутация заведения сильно пострадала, мадам Флёр, по документам Филатова, разумеется, срочно меняет локализацию.
— Тут кто-то умер?! — восклицает возмущённо. — Почему Вы сразу не сказали?!
— Умер, — киваю сухо и поднимаю палец вверх: — Счастливым человеком, попрошу заметить, — мужчина поджимает губы, чтобы не заржать, дамочка багровеет и тащит его за руку на выход, а я добавляю громко: — В квартирах, доставшихся кому-то в наследство, тоже кто-то, да умер! И ценник завтра будет на два миллиона выше!
— Мы возьмём! — отвечает мужчина на ходу. — Я позвоню через час!
— Само собой, говнюк ты похотливый… — бубню себе под нос, когда дверь за ними закрывается.
Выглядываю в окно с кухни, вижу смиренно ожидающую толпу, вздыхаю и обхватываю себя руками, пытаясь согреться.
— Помочь? — слышу слабый смешок со спины, от которого мгновенно бросает в жар.
«Уже» — вздыхаю мысленно и хочу развернуться, но Воронов подходит раньше, обняв со спины.
— Это было жёстко, Манюх, — хмыкает мне в затылок, — какой, нахер, бордель? Обычная хата с почасовой оплатой. Мужик окочурился, проститутка сбежала.
— Была обычная, стала элитной, — фыркаю, чувствуя, как согреваюсь до отметки близкой к кипению. — А ты тут каким боком?
— Тебя искал. По ощущениям — всю жизнь…
Делаю шаг вперёд, выскальзывая из его рук, и смотрю с безграничным удивлением, поражаясь даже не тому, как он может нести подобную ванильную чушь с серьёзной миной, а тому, как сильно она меня цепляет.
— Романтично, не? — уточняет, невинно хлопая ресницами.
— В квартире с почасовой оплатой? — у меня такая широкая искренняя улыбка через всё лицо, что его слегка перекосило. — Ну да, ну да… — добавляю пространно и обхожу его, похлопав по плечу.
— Взяла и всё испортила, — вздыхает удручённо и тут же оказывается рядом, спрашивая весело: — Домашнюю работу сделала?
— На троечку, — признаюсь честно, — вырубило где-то на распластавшейся под лестницей молодой женщине со сломанной шеей.
— Ты сегодня ещё циничнее меня… — тянет с наслаждением, закатывая глаза в порыве экстаза.
— Я голодная и холодная, а ты мешаешь, — отвечаю ворчливо и приветливо распахиваю входную дверь, оценивая покупателей. — Добрый день, проходите, осматривайтесь.
— Нам сказали, тут бордель был, — сурово говорит женщина, брезгливо морщась от соприкосновения подошвы ботинка с полом.
— Чего только не придумают, чтобы отпугнуть конкурентов! — говорю с улыбкой, слегка качая головой. — И тем не менее, ты поднялась, ханжа старая, — бурчу себе под нос, когда она отходит.
Воронов давится смехом, снимает с себя пиджак и накидывает мне на плечи.
— Сунь руку в правый карман, — шепчет на ухо.
— Если там презерватив или какая-нибудь мерзость, я тебя убью, — предупреждаю сурово и ловлю на себе самый честный взгляд в мире. — Ладно…
Сую руку и нащупываю горсть крошечных сушек. Воронов подмигивает и идёт окучивать моих клиентов, на раз-два справившись лично со мной.
«Кто этот милый парень и куда он дел заносчивого кретина, с которым я сталкивалась лбами четыре года?» — впадаю в глубокую задумчивость, похрустывая ванильной сушкой.
Смотрю, как меняются люди в квартире, но даже не прислушиваюсь, пока он не появляется в дверях кухни.
— Вроде все прошли, — говорит с улыбкой, — погнали, Манюх?
— Да я и пригрелась, и поела, — отвечаю вяло, разглядывая его красивое лицо с довольно крупным прямым носом, который, как ни странно, лишь прибавляет мужественности.
— Ты слопала мой завтрак, так что имей совесть, — во взгляде укор. Подходит, обнимает за плечи и ведёт к выходу. — Кстати, я на такси.
— Так вот почему ты такой обаяшка, — фыркаю весело.
— Я обаяшка? — переспрашивает с ухмылкой.
— А, не, показалось…
— Поздняк, Марь Санна, комплимент засчитан. Рули в ресторан, Степан там с талмудом из Росреестра, пройдёмся по всем владельцам, посмотрим, не пропустили ли кого.
— Да, я заметила, что ты не со смерти старухи ведёшь… как же это ты так опростоволосился? Самые сладенькие сделки проворонил.
— Каламбурист ты, Манюха, от Бога, — говорит с чувством, — но да, проворонил. Подключился пять лет назад, бесстыдно уведя клиента у твоего Елисеева.
— Даже так! — округлила глаза, продолжая смотреть на дорогу.
— Прикольно, да? — хмыкает Миша. — С чего бы ему отказываться от такой возможности вернуть себе свой золотой домик? Вообще ничего делать не надо. Пара юристов, пара подписей, пара инстанций, пара бригад, для сноса и для стройки. И все они у него на быстром наборе, после скорой, потому как оттяпать такой лакомый кусочек — не у каждого сердечко выдержит. Но он послал.
— Но он послал… — повторяю эхом. — А у тебя закрались обоснованные сомнения, не подаст ли он месть холодной.
— В том числе, — отвечает задумчиво, — а вот напрягать стало ещё когда Соломатин рухнул с крыши. Скажи на милость, нахрена он вообще туда полез?
— Скажи сначала, как он туда забрался… — бубню тихо.
— Это-то, как раз, не тайна. Там чердак есть, но по нему только ползком перемещаться можно. И симпатичное окошко имеется, через него на крышу вылезть не проблема. Так, ладно, я понял: нужна более… углублённая экскурсия, — тембр его голоса резко изменился, став бархатным, а от намёков начали розоветь щёки. — Неспешная, с полным погружением и…
— Завязывай, — осадила строго.
— Я только во вкус начал входить, а ты уже приказываешь на выход… — буркнул недовольно, тут же хохотнув: — Дай закончить, не будь жестока.
— Ты, я смотрю, ботинки-то разносил… — замечаю ненавязчиво.
— Да мы в городе, — фыркает Воронов беспечно, — такси не проблема.
— Миша, Миша… — вздыхаю тихо, — язык твой — враг твой.
— Зато тебе он будет нежным другом, — молвит томно, с трудом сдерживая смех.
— Это даже не остроумно, — отмахиваюсь с ленцой, но всё равно тупо улыбаюсь.
Да, шутка идиотская. Да, сам он — настоящий придурок. Да, я влюбляюсь и ровным счётом ничего не могу с этим поделать. Крошечные сушки в кармане! Откуда они там вообще взялись, это нечестно… я была слишком голодна, он застал меня врасплох!
— О чём замечталась, Манюх? — спрашивает весело.
— Вспоминаю, как раскрошила одну сушку во второй карман твоего дорогущего пиджака.
— Не гони, — хмыкает самодовольно, — если бы ты запустила в него свою ручку, непременно бы заинтересовалась тем, что там лежит.
— Там только крошки, — заявляю уверенно, внутренне сгорая от любопытства.
— А ты хороша… — тянет задумчиво и лезет в карман пиджака, который пристроил на своих ногах, а потом выдаёт довольно: — Не, всё на месте.
— Что там? — выпаливаю, бегло оборачиваясь.
— Так я тебе и сказал! — фыркает злорадно.
— Тебе столько, пять?! — возмущаюсь, резко перестаиваясь.
— Трижды два, — отвечает странно и серьёзно. — Шесть.
— Эту шутку я не поняла…
— А потому что это и не шутка… — продолжает говорить загадками и тут же переводит тему: — Так, ладненько. Обедаем, забираем распечатки и торопимся в наше гнёздышко. Аж зудит всё как хочется поскорее окунуться в атмосферу томящего ожидания.
— А это как понимать? — совершенно перестаю поспевать за его мыслью.
— А я не говорил? — уточняет невзначай. — Мы с ночёвкой, — собираюсь возмутиться, но он сбивает с мысли, поиграв пальцем с одним из крошечных сердечек на моём браслете: — Миленько.
Оставшуюся дорогу рулю на автопилоте, погрузившись во мрак воспоминаний.
Больница, первый выкидыш. Слёзы градом, я не была готова к такой жестокости судьбы, но врачи уверяли, что подобное случается довольно часто, что всё будет хорошо. Нужно лишь выждать, дать организму восстановиться, попробовать снова. При выписке, на стойке медсестёр, мне пожелали удачи и подарили первое сердечко, серебряного цвета, простецкое, но значащее слишком много.
Странно, но именно оно помогло смириться с утратой. В первый раз.
Во второй я испытала дикую обиду, но взяла его, прицепив на браслет, на котором, как я думала, навсегда останется лишь одно.
В третий накрыло волной отчаяния. Что, если будут ещё? Я не выдержу, просто не смогу.
Смогла, выдержала, с раздражением взяла сердечко и сказала себе — это последнее. И пришла ещё, со злобой внутри, с обидой, с обвинениями в пустоту.
Надо было остановиться… мама отговаривала, ругала, умоляла, убеждая, утверждая, что это не мой мужчина, что мы биологически не подходим друг другу, мой организм не принимает его.
Но я не послушала и повесила последнее, шестое, после которого приняла самое тяжёлое решение в своей жизни — перевязать маточные трубы и сохранить себе жизнь, потому что точно знала — не остановлюсь, не смогу. Буду испытывать судьбу снова и снова, надеясь до последнего вдоха.
И ни разу после этого не сняла браслет с руки, в какой-то момент перестав его замечать, слившись с ним.
— Манюх, чё скисла? — преувеличено бодрый голос Воронова кажется издевательским.
— Представила, сколько времени с тобой придётся провести, пока разбираемся, — отвечаю язвительно, высматривая место на парковке.
— Боишься, что долго не сможешь противостоять моему обаянию? — хмыкает на столько самодовольно, что хочется ему врезать.
В основном потому, что он прав.
— Боюсь, в доме станет на одну смерть больше ещё до продажи… — тяну певуче, ловко паркуясь в узком пространстве и блокируя двери с его стороны.
Мелочь, а приятно.
Разворачиваюсь, чтобы он видел мою искреннюю улыбку относительно его положения, выхожу и смотрю, как он корячится в салоне, перемещаясь на водительское место.
— Проверяешь возможности моего тела? — спрашивает озорно, захлопывая дверцу и нажимая на мой палец, лежащий на кнопке на брелке. — Готов продемонстрировать в более интимной обстановке…
Разворачиваюсь и капитулирую в ресторан, краснея от собственных мыслей, настырно лезущих в голову.
Степан уже сидит за столиком и лениво жуёт стейк, запивая шампанским из высокого бокала.
— Однако, — бурчу в сторону, практически не шевеля губами.
— Аристократ, — слабо хрюкает Воронов и немного ускоряется, подходя к столику на пару шагов раньше меня. — Стёп, печень тебе привет передавала.
— Чья, твоя? — хмыкает, поднимаясь и протягивая ему руку. — Мария, рад встрече.
Берёт мою руку в свою, переворачивает тыльной стороной и целует, продолжая смотреть в глаза.
— Взаимно, — жеманничаю, давя рвотный рефлекс.
Воронов заказывает глаза за его спиной и складывает пистолет из пальцев, приставляя к своему виску и имитируя выстрел.
Отвожу взгляд от обоих, пытаясь не улыбаться. Должно быть, выглядела смущённой, потому что, когда села и вновь посмотрела на Степана, на его лице играла довольная ухмылка.
— Маша, Вы могли бы попросить меня лично, — говорит Суриков, пододвигая ко мне папку, — исключив лишних посредников.
Так это я, выходит, об одолжении попросила? Миленько.
— Он всё равно был мне должен, — отмахиваюсь, наступая под столом Воронову на ботинок.
— Простите мне мою назойливость… — продолжает Степан, — но, разве это на столько необходимо? Прослеживать всех владельцев дома с момента постройки.
— А в этой папочке все владельцы? — на моём лице появляется блуждающая улыбка. — Росреестр функционирует лишь с 2008 года.
— Обижаете, Маша, — хвастливо вскидывает подбородок Степан. — Я нашёл всех. Впрочем, это было несложно, дом долгое время принадлежал лишь двум гражданам, прежде чем пошёл по рукам. Так к чему это?
— Вы правы, необходимости нет, — слабо киваю, прикрыв глаза. — Но я люблю делать всё основательно, оставшись со своим клиентом взаимно удовлетворёнными результатом.
Ну прям по школе Воронова пошла, сверля Степана взглядом. Но ответ пришёлся ему по душе.
— Не возражаете, если я поем? — спрашиваю, открывая меню. — Наелась сухомятки с голодухи, а хочется чего-то поизысканнее…
— Разумеется, — хмыкает Суриков.
«Ай!» — приходит сообщение от Воронова через полминуты.
— Ай! — повторяет громко и обиженно, когда мы выходим из ресторана, оставив Степана заливаться шампанским.
— Зато клиент доволен, — пожимаю плечами, даже не думая прятать ухмылку.
— Харя у него треснет от таких удовольствий… — ворчит себе под нос.
— Давно вы знакомы? Общение явно неформальное, — вспоминаю ремарку о печени.
— С института. Мы с ним, можно сказать, школу жизни вместе прошли, — отвечает, останавливаясь у машины. Представляю, что там за обучение было… — Ты же не заставишь меня вновь проходить через это унижение, правда?
«Через это — нет…».
— Униженный, — фыркаю, садясь за руль. И повторяю уже при закрытых дверях: — Да что ты знаешь об унижениях…
Прогреваю двигатель, выезжаю, останавливаюсь, но, чуть только он протягивает руку, плавно трогаюсь, продвигаясь на десяток сантиметров.
Должна признать, выдержка у него что надо. Он вышел из себя лишь на пятый раз.
Обошёл машину со свирепым лицом, открыл дверцу с моей стороны, пролез в салон и отстегнул меня.
— Эй-эй… — запаниковала, когда он потащил меня из моей же машины, прихватив мобильный из подставки.
— Эй-эй, — передразнил с ехидной моськой.
Присел, перекинул через плечо, и, не давая опомниться, понёс к багажнику.
— Сдурел?! — взвизгнула, когда он усадил меня в него.
— Звони, если начнёшь задыхаться, — ответил с ухмылкой.
Кинул мне телефон к груди, а пока я его ловила, задрал мои ноги, разворачивая всем телом внутри багажника.
Я замерла с открытым от возмущения ртом, он схватился обеими руками за дверцу, подмигнул и посоветовал заботливо:
— Голову пригни.
Тут же начал закрывать, я инстинктивно сгруппировалась и погрузилась в темноту.
— Придурок! — заорала что есть мочи.
Ну, думаю, сейчас потешится и выпустит. Ага, как же.
Машина пришла в движение, а я полезла в телефон, судорожно выискивая в записной книжке нужный номер.
— Мария! — обрадовался мне знакомый ДПСник, старый приятель бывшего мужа, которому я три месяца назад продала прекрасную трёшку в спальном районе за совершенно смешные деньги. — Чем обязан?
— Выручай, — вздохнула в динамик, уже чувствуя, как заканчивается кислород. — Но Андрею — ни слова.
— В чём дело? — посерьёзнел Виктор.
Я пояснила откуда мы выехали и куда держим путь и через пятнадцать минут неспешной езды в багажнике, через музыку, громкость которой нахально прибавил Воронов, вполне отчётливо услышала звук сирен.
Машина начала тормозить, перестраиваясь, музыка стихла, что происходило дальше я не слышала, но недовольное лицо Воронова, открывающего багажник, доставило мне массу положительных эмоций.
— Руки за голову! — заорал Витя, держа его на мушке.
— Серьёзно? — скривился Воронов, обернувшись на него через плечо.
Виктор бросил на меня вопросительный взгляд, а я с улыбкой свесила ноги из багажника, протягивая руку и позволяя себя героически освободить.
— Спасибо, дорогой, с меня должок.
— Могу его мордой в землю ткнуть, — сказал тихо, поглядывая на поджидающего в сторонке Воронова.
— Да я, вроде как, сама напросилась, — вздохнула, попрощалась и села за руль.
— Приятно, что ты это осознаёшь, — язвительно заметил Миша.
— Слух у тебя… — подивилась, бросив на него быстрый взгляд.
Сидит, зараза, довольный.
— Я думала, домом только старуха владела, до всех этих напастей, — вспомнила о деле, а он полез на заднее сиденье, за папками.
Пошелестел бумажками и буркнул:
— Я, кстати, тоже. Первый владелец — тип по фамилии Майер.
— Немец, что ли?
— Хрен его знает, но зовут Коленькой, по батюшке Сергеевич. Звали. Губарёвой дом достался по завещанию.
— Класс… — протянула недовольно.
Терпеть не могу недвижку по завещанию, вечно там недовольных волей усопшего толпа.
— Да ладно тебе, — фыркнул Воронов, — столько лет прошло, а до сих пор никто не объявился.
— Уверен? Может, призрак там уже давно поселился.
— Старухе было двадцать семь, когда она вступила в наследство. Этот призрак должен скрипеть суставами. Да и… в чём прикол? Пока я вижу только два мотива — слить меня (а теперь ещё и тебя) с рынка или уронить стоимость дома на столько, что его сможет купить простой смертный.
— Последнее, кстати, может случиться довольно скоро. Андрей говорил, что начали захаживать психи со своими приблудами.
— И это весьма любопытно, не находишь? Забор на столько высокий, а территория на столько большая, что самого дома почти не видно, если, скажем, просто проходить мимо по улице.
— Там столько народу побывало, из служивых… — поморщилась, наблюдая через лобовое стекло, как надвигаются чёрные тучи. — Плюс скорая, соседи. Один сказал другому и пошло-поехало.
— Но раньше-то никто не лазил, — продолжил настаивать Миша непонятно на чём. — С чего бы психам вдруг активизироваться?
— До психов только дошла молва, — парировала без особой охоты. — Это важно?
— Пока не знаю, просто люблю придираться, — хохотнул весело и подался вперёд, глядя на небо через лобовое стекло. — Погодка — шик.
— Считаешь? — состроила рожицу, видя, как гнутся деревья от порывов ветра.
— А чё? Романтика.
— Где ты и где романтика… — буркнула, въезжая в деревню.
Воронов слабо хмыкнул и ответом меня не удостоил, помалкивая, пока не прошли в дом.
— Стой тут, — сказал тихо.
Первым делом я щёлкнула выключателем, удостоверившись, что неполадки со светом устранены, он быстро пробежался по дому, вновь заставив люк под столом посудой, закончил осмотр второго этажа и спустился вниз с видом владельца.
Руки в карманах, озорной взгляд исподлобья, ухмылка, неспешный шаг. Внутри меня штормит похлеще, чем за окном.
— Ну что, Манюх, — говорит со смешком, — откуда предпочтёшь начать осмотр? Сверху или снизу?
— Чердак, — брякаю, скрестив руки под грудью, — просто покажи мне чердак.
— Пойдём, — отвечает обычным голосом и взгляд тут же меняется, становясь почти равнодушным.
Кивает на лестницу, возле которой замер, и просто смотрит, как я иду к нему, привалившись к перилам.
— Ты красавица, — почти шепчет, когда я делаю шаг на ступеньку, — не помню, говорил ли вслух.
Трусливо ускоряюсь и почти взлетаю на второй этаж, торопливо следуя по коридору между комнатами.
— До конца и остановись, — говорит мне вслед.
Дохожу до окна, задираю голову и вижу небольшое углубление в потолке, с ручкой.
— Чуть в сторону… — слегка отстраняет меня одной рукой, подпрыгивает, хватается за ручку и опускает люк весом своего тела.
Сказать, как он при этом выглядел? Сердце ёкнуло, вот как.
Начинает выезжать телескопическая лестница, он опускает её почти до пола и разводит руки в стороны:
— Вуаля. Полезешь?
— Посмотрю, — киваю сухо и скидываю туфли, начав подъем.
— У меня сегодня день рождения… — бормочет снизу, когда мой зад оказывается выше уровня его головы.
— В апреле, девятнадцатого, — отвечаю, осматривая узкое пространство от пола до крыши.
— Приятно, что ты помнишь, Манюх! Ну, что там?
Беру дохлую мышь за хвост и швыряю вниз.
— Несносная девчонка! — ржёт Воронов, довольно чувствительно прикладывая пятерню к моему заду.
— Воронов! — рявкаю сверху. — В апреле! Девятнадцатого!
И своим истеричным криком бужу какую-то птицу, с удобствами устроившуюся на тёплом чердаке. Она внезапно выпархивает прямо перед моим лицом, хлопая крыльями, я дёргаюсь назад, нога соскальзывает на лестнице, проваливаясь в пустоту, я ухаю вниз, но благополучно приземляюсь в крепкие объятия.
— Сегодня точно апрель, — улыбается Воронов, — девятнадцатое.
— Миш, пусти… — отвожу взгляд, тянусь ногами к полу.
Он тут же ставит меня на бренную землю и лезет наверх.
— На ворону похожа, — констатирует из проёма и забирается весь.
Через минуту слышу, как открывается окно, а ещё через время вижу, как он опускает ноги в люк, виснет на руках и спрыгивает вниз, слегка присев.
Вот обязательно выделываться? Я и так тут еле дышу…
— Оставим окно до дождя, — говорит, убирая лестницу и отряхивая колени.
— А как птица туда вообще попала? — тяну задумчиво и он вновь опускает лестницу, бормоча:
— Хороший вопрос… давай за мной, поработаешь осветителем.
Воронов забирается на чердак, я просовываю лишь голову и громко хихикаю, глядя на то, как он ползёт на четвереньках.
— Манюх, я чёт не понял… Хочешь сама поползать? Я не прочь. Я очень даже за! Как представлю, какие мне виды откроются, дыхание перехватывает.
— Ползи-ползи, — хмыкаю, включая фонарик на телефоне. — Отлично получается.
— Прозвучит странно, но поза для меня привычная… — бормочет себе под нос. Только намереваюсь прокомментировать, как он резко меняет тему: — Тут довольно ощутимая щель между полом и крышей. Похоже, на ремонте сэкономили.
— Полы не вздулись?
— Неа.
— Значит, что-то закрывает дыру с улицы по время дождя… статуя? Сунь руку, пощупай.
— Мне нравится твоё предложение только вне контекста, — замечает ворчливо и разворачивается, ползком перемещаясь обратно.
— Ты так глупо выглядишь, — говорю с удовольствием, широко улыбаясь.
— Прям как ты, ныряющая в багажник, — отвечает со смешком.
— Ты применил грубую мужскую силу, это нечестно и вообще, низко, — говорю с достоинством, вскидывая подбородок, и тут же начинаю спускаться, потому как он приближается слишком быстро.
Дожидается, когда я спущусь, виснет из люка на руках, а я говорю невзначай снизу:
— Потолки почти три метра, не выпендривайся. Я прониклась ещё в прошлый раз.
— Слава яйцам… — бормочет, пристраивая ноги на лестницу и начиная спускаться как нормальный человек, а не герой комиксов о супергероях, — кажется, я потянул сухожилие.
— Придурок… — качаю головой с блуждающей улыбкой.
«Но милый» — вздыхаю мысленно.
«С чего бы?» — уточняет голос разума.
«Пошёл ты…» — отвечаю ему певуче и, разумеется, про себя.
— Пойдём бумажки ковырять? — спрашивает Миша с улыбкой, закрыв лаз на чердак.
— Охо-хонечки хо-хо! — издаёт победный клич Воронов и я тут же отрываюсь от чтения.
— Что нашёл? — спрашиваю заинтриговано.
— Майер — чувак, по проекту которого построили этот дом. Выдающийся архитектор, по словам психа.
— Юницкий? — уточняю, хотя и так понятно.
— Ага. Почитай его показания.
— Андрей говорил, цитирую, «дифирамбы дому-убийце».
— На счёт дифирамб согласен. Но он мне и самому нравится, если не брать в расчёт ремонт. Несовершенное совершенство… так, ладно, это лирика. Кстати, о лирике…
— Миша-а-а-а… — зову нараспев, — не отвлекайся.
— Я пока и не сосредотачивался…
— Воронов, твою налево! — говорю строго, бровки хмурю, а он пялится с умилением. — Да ну прекрати уже, это даже не смешно…
— Ох, Манюха, знала бы ты что сейчас в моей голове происходит… так, ладно… давай с самого начала. Обратила внимание, что участок под домом Майера в два раза меньше?
— Губарёва имела в собственности соседний участок, — киваю с серьёзной миной.
— Имела… а не могла выразиться по-человечески? — бубнит себе под нос. — Так, ладно… имела, так имела, — я стоически выдерживаю непроницаемое выражение лица, а он продолжает: — Молодая женщина получает в наследство соседний участок и дом, в котором в последствии проживает, по крайней мере, в преклонном возрасте, раз уж тут скончалась. О чём нам это говорит?
— О том, что на старости лет её потянуло к земле, — отвечаю едко.
— У меня в голове нарисовалась другая картина…
— Какая? — спрашиваю со смешком.
— Любовь, — слабо пожимает плечами самый язвительный мужик из моего окружения, говоря абсолютно серьёзно. — Думаю, есть резон встретиться с Губарёвым. Я начинал с Лунева, ему продали Васнецовы, купившие у Губарёва, но среди бумаг остались его паспортные данные, телефон выяснить — не проблема.
— И зачем нам это?
— Марь Санна, а как же твоё стремление удовлетворить конечного заказчика? — округляет глаза, пялится на меня в «искреннем» недоумении.
— Я сейчас удовлетворю себя и сделаю тебе какую-нибудь пакость, — отвечаю честно.
— Услышал только начало и страшно проникся перспективой, — говорит быстро, подавшись чуть вперёд, ко мне, ближе.
— Так, ладно… — бормочу, невольно копируя его. Беру чистый блокнот и пишу, озвучивая: — Разговор с Губарёвым о его бабке.
— Погнали дальше, — с облегчением выдыхает Воронов. — Губарёв вступил в наследство и продал дом Васнецовым, те — Луневу, и всё через фирмочку, в которой ты работала.
— И тут появился ты, — закатываю глаза, а Миша вздыхает:
— И тут появился я.
Его томные вздохи напрягают, я прищуриваюсь и спрашиваю осторожно:
— Как ты во всё это влез?
— Вопрос своевременный, но отвечать на него мне страсть как не хочется, — морщится Воронов. — Опустим?
— Залупу тебе на воротник, — отвечаю резко, — рассказывай.
Глаза его округляются на столько, что кажется, будто они вот-вот выпадут. Присовокупить к этому совершенно идиотскую улыбку и неловкое молчание, но, я уже сказала…
— Просто расскажи, — морщусь, отводя взгляд.
— Марь Санна, ты ли это? — спрашивает медленно. — На воротник? Я не ослышался?
— Ты помнишь, что приехал на моей машине, да?
— Такси сюда — не проблема, — отмахивается вяло, — но… мне не показалось, правда ведь? Просто скажи…
— Да Господи Боже! — взрываюсь, потрясая бумагами в воздухе. — Ну, вырвалось! Обязательно акцентировать?!
— Не злись, не порть кайф, — отвечает с мягкой улыбкой.
— Рассказывай, Миш, или я поехала, — отвечаю спокойно.
— Шантаж — последнее дело… — бурчит недовольно и тянет время, задумчиво глядя в окно. Лишь только получив невежливый тычок пальцем в бок начинает говорить с неохотой: — Короче, была у меня невеста. Дальше продолжать или догадалась?
— Ща, погоди, кофеёк допью и посмотрю, что там на гуще, — кривлюсь в ответ.
— Была и сплыла, — подытоживает хмуро. — Решила, что дряблая жопа и мешок бабок лучше, чем подтянутый, но голый, зад.
— Да брось, пять лет назад ты уже был успешен, — говорю с укором.
— Успешен и несметно богат — охереть какая разница, Манюх.
Воронов старательно хмурится, глядя поверх моего плеча, и я чувствую, что это далеко не конец истории: напряжение, скопившееся вокруг него, ножом скоро можно будет резать.
— Выходит, ты ему просто отомстил? — спрашиваю, устав ждать продолжения.
— Ну… не просто, — отвечает, старательно напуская тумана. — Я увёл у него самый значимый объект на тот момент, потом обратно свою бабу, только чтобы самому бросить её через месяц, а потом… тебя.
— Чего?! — воскликнула возмущённо.
— Того, — проворчал неохотно и сполз по дивану, на котором мы обосновались, приняв расслабленную позу. — Если честно, я рассчитывал начать раскрывать карты несколько позже, но ты настырная, как стадо баранов…
— Если ты надеешься отделаться общими фразами — не трать моё время, — сказала сурово.
— Мы общались, — тут же начал рассказывать. — Не могу сказать, что прям дружили, скорее, бухали вместе. У меня свои мотивы, у него — свои.
— Детали, — перебила невежливо.
— Я — молод, он — опытен. Каждый взял своё от этой коллаборации.
— Конкретнее…
— С меня — девки, с него — сделки, — процедил сквозь зубы.
— Теперь понимаю, — кивнула невозмутимо. Подробности его похождений слушать совершенно не хотелось, как и ему их рассказывать, поэтому я добавила поспешно: — Погнали дальше.
— Каких-то там девок ему оказалось мало, он позарился на мою. А я сделал то, что могло зацепить его — увёл клиента.
— Я тут при чём?
— Ты… ценный экспонат, — Воронов повёл плечом и наконец-то посмотрел мне в глаза, улыбнувшись. — Помимо светлого ума, железной хватки и здорового цинизма, жена подающего надежды следователя в Следственном Комитете, а это кладезь информации, я сам на тот момент уже прочухал все прелести. И я подкинул тебе идею о том, что ты можешь справляться сама.
— Мне муж, вообще-то, намекнул… — бубню тихо.
— А ему — Матвей Кондратьев, сослуживец мой, а его — коллега. Помнишь свою первую квартиру? Ты тогда ещё даже не уволилась… настоящий притон наркоманов, четыре человека отравились бодяженным героином.
— Отлично помню, — чеканю в ответ, хмуро глядя на него. — Ты кем себя возомнил, а? Властителем судеб?
Смотреть на него стало тошно.
Поднимаюсь, хватаю сумку и иду на выход.
— Нет! — говорит громко, нервно. — Нет, Маш, нет! Да постой ты, блин… — догоняет, за руку хватает, удерживая, сам передо мной просачивается, в глаза заглядывает. — Ничего такого. Просто ты… он бы так и пользовался, понимаешь? Зарплата мизерная, а работала за десятерых. Я год на всё это смотрел. Год! Дело даже не в том, что он у меня бабу увёл, хрен с ней, я предложение сделал только потому что мать зудела…
Воронов шумно выдохнул и замолчал, продолжая гипнотизировать меня взглядом. Такой искренний, такой трогательный… руку мою наминает, даже не замечая этого. Разве можно так играть?
— Манюх, ну? — он улыбнулся, окончательно растопив лёд моего сердца. — Я правду сказал, не юлил. Пять лет тебя знаю и… ты сразу мне понравилась. Сразу. Хотел приударить, но там… я ж не слепой, видно же, что мужа любишь. Да и… муж. У меня, может, с головой не всё ладно, логика своеобразная, моральных ценностей не полный набор, но и классические мне не чужды. Не уходи, прошу. Да и… ну что я такого сделал? Помог тебе осознать, что ты способна на большее, только и всего. Елисеев — мудила конченый, рано или поздно ты пришла бы к тому же выводу, я лишь подсказал возможное направление.
Дышит часто, во взгляде тревога, граничащая с лёгким безумием. Не нужно быть ясновидящей, чтобы понимать — признание далось ему с трудом.
А ещё… сам того не зная, пять лет назад он выдернул меня из пучины отчаяния, погрузив с головой в работу, в новую, непривычную среду, на которой можно было сосредоточиться, забыв о личном, страшном. Спас от безумия, от депрессии.
А я стою тут вся из себя оскорблённая.
Облизываю пересохшие от волнения губы и говорю то, что должна была сказать с самого начала:
— Спасибо.
— Красива, умна, адекватна… — выговаривает осторожно. В глазах мелькает озорной чертёнок, а на губах появляется слабая блуждающая улыбка, притягивая к ним мой взгляд. — Снишься, что ли?
Идеальный момент. Идеальный! Внутренности начинают мелко дрожать от предвкушения, от волнения, но будущее по-прежнему такое мутное, а червячок сомнения хоть и перестал грызть, но всё так же сидит внутри меня.
Трусиха я.
Кладу ладонь ему на лоб, высовываю кончик языка вбок и с плутоватым видом приподнимаю средний палец второй рукой, отвешивая ему щелбан.
— А, не, нормас, — начинает ржать, покачивая головой, и забирает из моих рук сумку, возвращаясь в гостиную.
Выдыхаю и иду следом, устраиваясь на диване в прежней позе. Надолго моих ужимок не хватит: выдержка тает на глазах.
— Итак, Васнецовы купили дом у Губарёва, — говорит Воронов деловито, расставляя ноги так широко, чтобы коснуться своим коленом моего. — Ремонт затеяли, но на бригаде сэкономили и они устроили тут шалман. Весь первый этаж выгорел, начиная со столовой, где они обосновались.
— Зря ты посуду наставил, — отвечаю невпопад, — приведение наше звона испугается и ломанёт обратно.
— Дело говоришь, — ткнул в меня пальцем и поднялся, — тем более что выхода из подвальчика я так и не обнаружил.
— Это как? — округлила глаза и засеменила вслед за ним.
— А вот так, — театрально развёл руками, не оборачиваясь, — то есть, никак. Хер знает, что там за этой дверью и куда всё это приведёт.
«Символично» — фыркнула мысленно, окидывая его откровенным взглядом, пока не видит.
— Надо посмотреть, Миш, — говорю заискивающе, когда он лезет под стол.
— Надо-то оно надо… — бормочет, аккуратно разбирая башенку с высунутым от усердия языком. Прячет его и договаривает: — Но, сквозь двери я ходить не умею. Могу вероломно вскрыть, но это точно спугнёт.
— Об этом ты подумал, — кривлюсь ехидно, постепенно возвращаясь к привычной манере общения.
— Странно, что я вообще ещё хоть что-то соображаю… — пробормотал, выглядывая из-под стола и медленно скользя взглядом по моим ногам.
— А когда ты успел поискать? — возвращаю его в реальность. — Выход, он же вход.
— Утром приехал, всё излазил, но без толку. И, каюсь, закралась шальная мысль, что тебе привиделось… ну, знаешь, одна в большом доме, громыхает, света нет… — я сделала кислую мину, а он хмыкнул: — Вот, да. Слазил ещё вниз, из-под двери тянет. Откуда воздух, если дверь для антуража? То-то…
Встаёт, отряхивается и с неудовольствием смотрит на свои грязные брюки.
— Что такое, чистюля? — хихикаю подленько.
— В следующий раз я тебя по чердаку заставлю ползать, — ехидно ухмыляется в ответ.
Идея вспыхивает в моей голове и я бормочу задумчиво и серьёзно:
— Вариант…
Машинально хватаю его за руку и тяну за собой.
— Манюх, когда ты так, я, конечно, на всё согласен… — тут же отпускаю его руку, опомнившись, а он хватает снова. — Не-не-не, я не о том. За тобой поспеваю, за твоей мыслью — нет.
— Воздух есть, так? — развиваю теорию вслух.
— Так, — кивает с улыбкой, пропуская свои пальцы между моих.
— Значит, выход есть. Так? — продолжаю деловито, собирая остатки самообладания, но эти руки в замке…
Почти бегом устремляюсь вверх по лестнице, как будто пытаясь удрать от собственных зудящих мыслей.
— Сто процентов, — отвечает Воронов уже на втором этаже.
— Но снизу его не видно…
— Посмотрим на мир свысока? — хохотнул, останавливаясь под люком на чердак.
Отпустил мою руку, подпрыгивая до ручки.
У этого парня точно где-то спрятана пружина…
Устроились в интересных позах у небольшого окошка и высунули две головы, пытаясь охватить взором разом весь участок.
— Задумка хорошая, реализация хромает, — хмыкает Воронов.
— Сама не верю, что говорю это, но… — я повернула голову и заискивающе посмотрела в его глаза.
— Даже не думай, — нахмурился, чутко уловив, в какую сторону подул ветер. — Один уже слазил. Кстати, ему могла прийти та же гениальная идея в голову.
— Не видно ж ничего, — бурчу недовольно, отворачиваясь, — с забора нужного ракурса не получится, а если вход где-то есть, то сто процентов замаскирован. Увидеть можно только сверху.
— Ладно, ты права, — слабо морщится, садится и начинает закатывать рукава. — Завещание я оставил, себя не вини и всё такое.
— Эй-эй, сдурел?! — округляю глаза, хватая его за локоть. — Я полезу.
— Что ты там про воротник говорила? — уточняет едко.
— В багажнике есть верёвка, — говорю серьёзно, хоть и даётся это с трудом. Угораздило же ляпнуть, теперь вспоминать будет, пока один из нас в ящик не сыграет. — И тебя я не удержу, если что.
Смотрит, хмурится, размышляет.
— Нет, — бросает резко и опять высовывается в окно.
— Ну, значит, никто не полезет, — бубню, обхватывая его обеими руками.
— А говорила — не друзья, — хмыкает самодовольно. — Да ты жить без меня не можешь, Манюх.
— Если ты себе башку размозжишь об отмостку, дом ещё в цене упадёт, — отвечаю язвительно. — Плюс следствие, тягомотина вся эта, с бывшим объясняться… короче, одни проблемы.
— Да-да, причина именно в этом, — продолжает умиляться и садится поближе, забыв о своём намерении погеройствовать.
— Миш, тащи верёвку, — вздыхаю, глядя на него с немым укором.
— Не, Манюх, иди-к ты лесом со своими фантазиями, — отвечает просто. — У меня пуританские взгляды и всякого рода извращения я не приемлю.
— Ладно, — сдаюсь, невежливо пихая его в бок. — Подвинься, хоть высунусь.
— Вот так могу подстраховать… — отвечает загадочным тоном и пристраивает руки чуть ниже талии. — Так я готов страховать очень долго. Смотреть замучаешься.
— Анонс впечатляет, — отвечаю со смешком, — жаль, что, как правило, чем больше разговоров…
— Ой, вот не надо делать выводов, пока не попробовала, ага? — ворчит недовольно.
Отвлёкся, отлично.
— Кажется, я вижу границу на газоне, — говорю с воодушевлением.
— Реально? Где? — он пытается просунуться в окно, я поворачиваю голову и хмурюсь:
— Тут я, вообще-то.
— Слышь, постовой, — хмыкает с улыбкой и похлопывает меня по бедру. — Бампер сдвинь, я ж должен знать где носом землю рыть.
— Ну так я покажу, — говорю с удивлением.
— А, типа, сгоняй посмотри? — искренне возмущается Воронов.
— А я, что ли, бегать буду? — всё недоумение мира в моих широко распахнутых глазах.
— Манюх, чё т тенденция какая-то нездоровая… — слабо качает головой с недовольным выражением. — Я только лапы приложил, через одежду, попрошу заметить, и даже не туда, куда они просились. Какого хрена ты раскомандовалась?
— Ну, как тебе сказать… — тяну задумчиво, — рано или поздно я её сниму. Мы оба это знаем. Но, пока этого не произошло…
— А там, глядишь, я и привыкну, — строит рожицу и ползёт к люку. — Как тебе вид?
— Потрясающе, — отвечаю честно, — и я в окно смотрю, если что.
— Да не звезди, — фыркает весело и разворачивается лицом, начиная спускаться. Ловя мой откровенный взгляд.
Ни черта я не увидела, на самом-то деле, а очень хотелось.
Задираю юбку.
Лезу в окно.
Крыша под углом, градусов двадцать, если не меньше, так что вылезла я ловко, не особенно утруждая себя размышлениями о том, каким макаром буду возвращаться. Села поудобнее, с неудовольствием отметив, что начинает накрапывать дождь, и дёрнулась, когда Воронов заорал:
— Ёп твою мать, Новикова! Урою! Ты поняла?! Поняла меня?!
— Да поняла, поняла… — ответила тихо и махнула на него рукой, разглядывая участок.
Забавно, девичьей фамилией назвал, хотя я не меняла обратно после развода. Занятный парень этот Мишка… выходит, справки обо мне наводил… какие ещё у него козыри в рукаве?
Воронов быстро ходит по участку, держась за голову, которую периодически вскидывает, проверяя, на месте ли я, а я всё высматриваю.
Вид — отменный, должна заметить. У соседей бассейн с горками, кучеряво живут… качели ещё, на них смотреть особенно завидно: маленькие, детские… собака по участку носится, взбудораженная криками Воронова. Странно, что не лает.
— Уснула там?! — рявкает снизу и я начинаю рассматривать территорию под домом.
И вижу! Вижу участок на газоне квадратной формы, слабо выделяющийся на общем фоне, ближе к забору. Из окна мы бы его точно не обнаружили.
— Стой! — говорю громко и он останавливается.
Рукой указываю направление, он начинает вышагивать, а я жду.
— Стой! — говорю, когда он оказывается рядом. — Шаг влево! Ещё! Тут!
Наклоняется, вырывает клок травы вместе с землёй, швыряет рядом и бегом приспускается обратно. Ну, и я… вообще, надо было подождать.
Черепица грязная, от дождя стала склизкой, и хоть отползла я всего на метр от края, в юбке не так комфортно, как, скажем, могло бы быть в брюках. Но, не МЧС же вызывать? На смех поднимут…
У края осторожно разворачиваюсь, садясь боком, скручиваясь в талии. Свешиваю ноги, вцепляясь руками в чешуйчатое покрытие, отлично при этом осознавая шаткость своего положения. Начинаю сползать вниз и слышу неприятный треск, понимая, что одной рукой сорвала пластину черепицы. Правая нога чувствует опору, но что толку, когда срывается вторая рука, а тело начинает заваливаться назад?
Вдыхаю и задерживаю дыхание, сердце как будто перестаёт биться заранее, быстрее мозга осознав последствия моего самодурства, но крепкие руки успевают перехватить меня за талию, вцепляясь с такой силой, что трещат рёбра, давя на переполненные кислородом лёгкие.
Воронов втаскивает меня через окно, валится вместе со мной на пол, но тут же садится. Задирает мою юбку на неприличную высоту и с силой припечатывает ладонь к моему оголённому заду.
— Ай! — вскрикиваю от боли.
— Дура! — рявкает, одёргивая юбку нервным движением.
За плечи поднимает, усаживает, обхватывает обеими руками и крепко прижимает к себе, продолжая бормотать:
— Твою мать, дура-то какая, оказывается… и я идиот, мог бы и догадаться что ты пакость задумала, поплыл от твоих намёков и всё ради чего?..
— Ты мне синяк оставил, — говорю капризно, неловко тянусь рукой к больному месту.
— С переломанными костями, конечно, лучше, — отвечает едко. — Дура!
— Ты говорил, — бурчу недовольно. — Пусти.
— Обязательно. Когда отпустит. Сердечко долбит, несчастное, микроинсульт схватил. Это ты молодуха, моё-то на семь лет дольше старается.
— Старпёр, — фыркаю ему в плечо.
— А ты — дура, — отвечает беззлобно и спрашивает ласково: — Где болит?
— Где бил — там и болит, — язвлю, пытаясь отстраниться и, хотя бы, сесть поудобнее.
— Ща пожалею… — скользит одной рукой вниз, начиная оглаживать. — Маш, не делай так больше. Ну, что за дурость? Жить надоело?
— Не бухти, а? — вздыхаю тихо. — Пойдём, посмотрим лучше что там, пока совсем не стемнело.
— Очень надеюсь, что на твоей сочной заднице красуется синяк в форме моей пятерни, — ворчит Миша, отпуская меня.
— А говорил — не извращенец… — парирую, театрально вздохнув. — Вот и верь мужчинам после этого.
— Ведёшь себя как дитя малое — получать будешь тоже как дитя, — отвечает сурово мне в спину.
Ну, точнее… в синяк.
Спускаюсь, обуваюсь, смотрю на свои грязные руки, юбку, блузку.
— Что такое, чистюля? — хмыкает сверху.
— Давай-давай, язви, — ухмыляюсь, глядя, как он спускается. — Вот сейчас сниму с себя всё грязное, ну, ты понял, чтоб застирать.
— Ну, хоть так спасибо скажешь, — ведёт плечом, вставая рядом.
Слабо морщусь.
В самом деле, даже не поблагодарила…
— Косяк, — бурчу, виновато заглядывая ему в глаза.
— Косяк, — кивает согласно, скрестив руки на груди.
Привстаю на цыпочки, выскальзывая пятками из туфлей, обхватываю руками за шею и целую в щёку, долго не отстраняясь.
— Спасибо, Миш.
— Пойдём, белка-летяга… мозги от тебя набекрень.
Пока Воронов копается с газоном, орудуя кухонным ножом, я смотрю на дом, обхватив себя руками и зябко ёжась.
Вот он, прямо передо мной, ещё более унылый на закате. Хмурое небо отражается в окнах первого этажа, со второго затягивает болотом витража в зелёных тонах. Листва плюща слабо шевелится на ветру, ворона нахально восседает на горгулье, вертя головой, создавая обманчивое впечатление, что шевелится статуя.
— Как живой… — бормочу растерянно, испытывая непонятный необъяснимый восторг.
— Ты влюбилась, — хмыкает Миша, — я помню.
Смотрит на меня своими зелёными глазами. Грязный весь, руки в земле и траве. Да, пожалуй, всё-таки влюбилась. И всё уйдёт с молотка, едва закончится это нелепое расследование.
Вымучено улыбаюсь, а он жестом фокусника открывает люк и достаёт из кармана телефон.
— Лезу только я, — говорит строго. — Стоишь тут на стрёме и не двигаешься, пока не позову или не завизжу. Если всё-таки завизжу — тогда беги.
Фыркаю, а он начинает спуск по старой деревянной лестнице.
Пять минут нет, десять, начинаю психовать, заглядывая вниз, зову тоненьким испуганным голоском, но он не отзывается.
Плюю на все предостережения и сажусь на край ямы, намереваясь спуститься.
— Я тебе что сказал?! — рявкает откуда-то сбоку.
Вздрагиваю всем телом и тут же поднимаюсь, опустив руки по швам и, заодно, взгляд, всем своим видом демонстрируя смирение и покорность.
— Несносная девчонка! А если меня там ножичком почикали?!
— Идиот, ты чего мелешь?! — тут же вскидываю голову, гневно сверкая глазами.
— Испугалась за меня, да? — спрашивает ласково.
— Ну… — мямлю неуверенно.
— Гну! — опять орёт и закрывает люк с пинка. — Сказал — жди или беги, значит, жди или беги!
— Да хватит уже… — бормочу со слезами на глазах.
— О, вот не надо, — кривится в ответ, — у меня иммунитет.
— Чудовище! — восклицаю возмущённо, враз перестав кривляться.
— Пойдём в дом, — хмыкает, обнимая за плечи, — твои соски мне в душу заглядывают, — тянусь руками к груди, но он придерживает одну, приговаривая: — Не-не, не тронь…
— Бррр! — рычу громко, проходя в дом. — Лето же на дворе, какого чёрта так холодно!
— Природа на моей стороне, — смеётся тихо. — Дрова есть, сейчас камин растоплю.
— Тут обогрев от электричества, нельзя просто щёлкнуть тумблером?
— И упустить такую шикарную возможность показать тебе, что я могу добыть огонь, да ещё и погреться в тусклом свете рядом с тобой? Нашла идиота, — ответил доходчиво и с деловым видом пошёл в гостиную.
— А пока мы тут развлекаемся, наш призрак может спокойно расхаживать по дому, — заметила невзначай, глядя, как он творит магию.
— А мы будем развлекаться? — уточнил, бросив игривый взгляд через плечо. — Я окно открыл в столовой, если не будешь слишком громко кричать, мы его услышим.
— А если он уже в доме? — уточняю загробным тоном.
— Манюх, я, конечно, сейчас проверю, но, чтоб ты знала, твою хитрость я раскусил.
— О чём ты? — спрашиваю удивлённо, медленно приближаясь.
Он дёргается и я быстро опускаю зад на единственное кресло перед камином.
— Вот именно об этом, — смеётся, качая головой.
— Думай, что хочешь… — отмахиваюсь вяло. — Господи, как же хорошо… Ты даже не представляешь, на сколько оно удобное.
Огонь в камине начинает разгораться, Миша распрямляется и говорит неторопливо и ненавязчиво, слабо помахивая кочергой:
— Я уйду, а ты будешь сидеть тут совершенно одна, спиной ко входу, расслабленная и изнеженная. И за мерным потрескиванием дров не услышишь осторожные шаги. А когда увидишь того, кто крался со спины, скрываемый сумерками, будет слишком поздно: ты просто не сможешь вырваться из уютных объятий велюровой обивки. Наслаждайся.
— Паршивец, — бурчу недовольно, но улыбаюсь, едва он отходит.
Ни капельки не страшно. Он же рядом.
— Охренела совсем? — слышу возмущённый шёпот над своей головой и улыбаюсь в ответ, не открывая глаз. — Страх потеряла, пока вниз пикировала?
— Ты ж не визжал… — бормочу слабо. — Тут так уютно, я пригрелась… как там призрак?
— Отсутствует, — отвечает едко и бросает мне на колени кипу бумаг, пристраиваясь рядом на полу.
— Надо свет включить, глаза сломаем, — вздыхаю с неприкрытым огорчением.
— Сто процентов, — отвечает недовольно, — но призрак может не захотеть шастать по дому, в котором не все спят.
— Неужели в самом деле Елесеев? — бормочу задумчиво. — Такая многоходовка… не в его стиле. Он всегда шёл напролом. Есть куча других способов дискредитировать нас обоих, гораздо более быстрых и действенных. И без нелепых смертей.
— Смерти в самом деле нелепые. Не удивлюсь даже, если действительно несчастные случаи. И одним сегодня могло быть больше.
— Я даже испугаться толком не успела, — отвечаю тихо и перемещаю ноги, касаясь коленом его плеча. — Но… нашли же. Это хорошо и вообще… слушай, а забавно, что дверь открывается со стороны улицы, но заперта из дома. Казалось бы, наоборот — гораздо логичнее.
— И старая она, — кивнул согласно. — Я присмотрелся утром и понял — подвал не ремонтировали, как и проход. Обновили только люк из столовой и лестницу с него.
— А ещё, любопытно расположение выхода на улицу. На сколько я поняла, это тот участок, что изначально принадлежал Губарёвой.
— Два соседствующих участка, один принадлежит молодой женщине, второй — на тот момент уже успешному архитектору, объединённые подземным ходом… Можешь считать меня слюнтяем, но я ставлю на любовь.
— Ну, звучит романтично, — вынужденная была согласиться, — но что там по факту… Может, на участке Губарёвой тоже домишка стоял? Что мы вообще знаем о старухе?
— Ровным счётом ничего, — Миша запрокидывает голову на кресло и слабо морщится. — А надо бы, раз уж этот лаз не даёт покоя не только нам.
— Но стоит ли встречаться с её внуком? — вношу долю здравого сомнения. — Он вполне может быть причастен, если самолично не играет роль призрака. Когда ты начал заниматься домом, люк уже сравняли с полом, прикрыв огромным столом, чтобы никто не ходил по нему и не обнаружил чисто случайно, так что нет никакой гарантии, что последующие владельцы о нём знали.
— Логично… — бормочет Миша. — Выходит, остаются лишь Губарёв, получивший состояние в наследство, после — Васнецовы, за ними — Лунев. И все они живы.
— И никто из них тут не жил, так что, все под подозрением, — киваю с важным видом, чувствуя себя в шкуре бывшего мужа.
— Лунев особенно, — поддакивает Воронов, не обращая внимания на мой выпендрёж. — Точнее, бригада, что делала ремонт.
— Ну, мебель не они расставляли, должен был быть дизайнерский проект, иначе слишком сложная коллаборация…
— Тогда Лунев единолично, при условии, что он не обращался в агентство, где и проект смастрячили и ремонт забацали одним махом.
Мы замолчали, обдумывая свои голословные обвинения и таращась на огонь, я крутила сказанное и так и эдак, и в итоге вздохнула:
— И всё бы хорошо…
— Но есть нюансы, — хмыкнул Миша, начав развивать мысль: — Лично я напрочь не вижу мотива, кроме, опять же, самого банального: уронить дом в цене и купить его вновь, оставшись в плюсе.
— Деньги — сильный мотив, — поддержала теорию, мысленно высчитывая разницу. — Хотя, в случае с Васнецовыми, схема получается слишком сложной. Две бригады, куча трупов… и всё из-за пары миллионов?
— Было две бригады? — задирает голову, глядя на меня с удивлением.
— Первая обокрала их и смылась.
— Миленько… но, в схему вписывается. Сама посуди: они дважды наняли настоящих олухов, явно хотели сэкономить. Не исключаю, что дом купили на последние.
— И продали за меньшие деньги, чем купили, а потом ждали много лет, изводя новых владельцев? И ведь не факт, что получится выкупить, когда дом потеряет в цене. Странноватый ход.
— Да чёрт их знает что там у них в головах… — морщится Воронов, — ладно, допустим. Губарёв и Лунев подходят больше. Но тебя смущает что-то другое? Помимо мотива.
— Дверь, — ответила тут же. — Ты сказал, её не меняли.
— Скорее предположил… но, пусть так.
— А замок?
— Не выделяется на общем фоне. Но это, опять же, ни о чём не говорит. Я не профессионал, тут нужен узконаправленный специалист, — и тут же вворачивает игриво: — Если ты понимаешь, о чём я.
Смотрю на него с укором и качаю головой.
— Да ну я чего? — бубнит, понуро опуская голову, чтобы я не видела его искрящихся глаз, в которых нет ни тени сожаления относительно крайне неудачной и неуместной плоской шуточки. — Само напрашивалось… кто я такой, чтобы идти против негласных правил колхозного флирта?
— Тот, кто получит в глаз, если не сосредоточится, — отвечаю нараспев, с трудом сдерживая улыбку и продолжая по делу: — Если замок тот же, что и при жизни бабки, откуда у нашего приведения ключ?
— Отличный вопрос и вариантов может быть миллион. Например, он мог просто висеть где-нибудь на гвоздике или неприкаянно лежать в вазочке с конфетками, на кружевной салфеточке, которую бабуля связала своими руками. Кто угодно мог проявить любопытство и забрать его. Например, её внучок, который о подвале знать был просто обязан.
— Это если он тут когда-нибудь жил, что не установлено, — ворчу недовольно.
— То-то и оно — ничего не установлено. Столько народу, непонятно с какого края начинать разматывать. Поэтому мы с тобой тут и торчим, вместо того, чтобы ужинать в роскошном ресторане и говорить о чём-нибудь приятном.
— Ты ужинал недавно, а в дом всё равно притащился, — хмыкнула тихо.
— Так не с тобой же. И это… дочь маминой подруги. Проще согласиться, чем объяснить, что не хочется.
Я хохотнула и потрепала его по волосам, спросив весело:
— Так ты маменькин сынок?
— Я люблю и уважаю свою родительницу, да, — ответил с достоинством, а я прикусила язык. — Бесит она иногда страшно, но делает и по сей день для меня столько, что расплатиться за всё добро я не успею. И воспитывала меня, считай, одна, батя жить предпочитал в казённых домах, периодически являя нам свой светлый лик и новую татуху.
— Вот понять не могу, ты серьёзно или стебёшься? — спрашиваю осторожно.
— Помнишь, я говорил, что ты понятия не имеешь, как разговаривает зэк? — хмыкнул невесело. — Когда он меня жизни учил, мама за его спиной суфлировать пыталась.
— И что с ним случилось?
— Помер, что ж ещё. Лет десять назад, не считаю, если честно. Его присутствие в моей жизни было чисто номинальным.
— А мама твоя что?
— А что мама? Передачки коробками отправляла до самого последнего дня. Я его видел в последний раз когда мне было четырнадцать, хорошо запомнил только то, что как он — не надо. На человека уже перестал быть похож… схватил строгача как злостный рецидивист, там и загнулся. Мама всплакнула над его могилой и, наконец-то, выдохнула. Чемоданчики собрала и отправилась путешествовать, как всегда мечтала. Благо, я уже мальчик взрослый и вполне способен её хаотичные перемещения в пространстве спонсировать.
— И где она сейчас? — спросила с интересом.
— В городе последние два года.
— Надоело? — улыбнулась, а Воронов фыркнул:
— Да как же! Пришлось прекратить своё турне, по личным причинам.
— Здоровье?
— Ты, бывшая жена следователя, — фыркнул весело, — завязывай с допросом. Всё в порядке у неё со здоровьем. Руки вымыть не хочешь?
— Да, надо бы… — пробормотала, посмотрев на свои ладони. — И ноги… Но это ж…
Договорить не успела, он быстро встал и буквально выдернул меня из кресла.
— Чувствую себя пластырем на чьей-то дряблой заднице, — состроила рожицу, портя очередной момент близости.
Воронов коротко хохотнул и сделал шаг назад, а я заторопилась в ванную на первом этаже.
Когда вышла, обнаружила его сладко спящим в кресле у камина, покачала головой с улыбкой, подняла разбросанные по полу бумаги и устроилась рядом, положив для удобства диванную подушку.
Начала читать с показаний Юницкого и неожиданно увлеклась. Андрей редко вставлял фразы, дав ему выговориться, читать было сложно, но, тем не менее, увлекательно.
Юницкий, в силу своей профессии, с объектами архитектуры, воздвигнутым по проектам Майера, был знаком очень хорошо. Он, в некоторой степени, был его кумиром. Помимо этого самого дома, ставшего первым особняком в захудалой деревеньке, в старом городе по сию пору стоят два здания, построенные в шестидесятых, поражающие (лично Юницкого) своей простотой и прямолинейностью. И причина тому очень проста.
Рубеж 1950-х и 1960-х годов в Советском Союзе был эпохой подъема во всех сферах жизнедеятельности. Наука, экономика, общий оптимизм населения — всё шло в гору. Футуристические настроения витали в воздухе, космос поглотил разум простых граждан, казалось, будто возможно всё. Но не все разделяли подобных концепций.
Власти в удалённых от столицы городах, удобно устроившихся на тёплых местах, откровенно опасались новых веяний. Поддерживали во всеуслышанье, но «резали» самые смелые проекты, предпочитая сытость перспективам развития.
Майер же, как человек проницательный, чутко улавливал перемены. Пока все гонялись за «новым светлым будущем», создавали на бумаге невероятные «умные» города, он проектировал реальность, имея большое уважение и почёт у слуг народа.
Сам же народ его недолюбливал, хоть и был он человеком незаурядных талантов, вовлечённым в общественную деятельность, с удовольствием посещал все городские мероприятия и приложил руку к созданию первого театра в городе. Майер — и хоть ты тресни. Немчуга. Воспоминания ещё слишком свежи.
Среди его заслуг — первый мост через реку, после успешного открытия которого местные власти подарили ему участок в Сочино. И там, по словам Юницкого, он и нашёл свою погибель.
Что конкретно повлияло на решение Майера, Юницкий, к его (и моему) сожалению, не знал. Однако, он уверяет, что именно этот дом, который он строил для себя, по своему вкусу, его и поглотил.
После своего сорок второго дня рождения, Майер перестал бывать в городе, отгородился от мира высоким забором и стал жил отшельником, пока не скончался от сердечного приступа (по версии Юницкого — от тоски).
В доме были найдены чертежи, преимущественно неоконченные, но на столько вычурные, что их тотчас же сожгли. Осталась лишь пара старых фотографий, сделанных неравнодушным, хранящихся в городской библиотеке.
Летающий город, подземный город-небоскрёб, удивительный симбиоз природы, науки и техники, поражающий изящностью, устремлёнными ввысь шпилями, башнями и устрашающими статуями. Невероятная урбанистическая готика, режущая глаз, вызывающая одновременно и отторжение, даже неприязнь, и, в то же время, чарующая. Юницкий так живо описывал его проекты, что сложилось впечатление, будто я вижу их воочию.
Фантазии Майера поистине не было предела, он разительно отличался от остальных архитекторов того времени, но так и остался непризнанным, скрывая свои шедевры. И только этот дом отчасти воплощал его самые смелые идеи, от того Юницкий и ухватился за возможность его приобрести, лишь только представилась возможность. И встретил его лично.
Сумасшедшим он себя, однако, не считал. Намекнул на бессмертие Майера, уверяя, что видел живого человека, из плоти и крови, правда, несколько бледного, даже болезненного (что понятно, учитывая, что тому на момент их встречи было за сто). И лично вёл с ним неспешные беседы о том, как со временем поменялась жизнь. Правда, рассказывал сам Юницкий, ведь Майер дома не покидал долгие годы, но тот слушал охотно, кивал и работал над очередным проектом, делая карандашные наброски в небольшом блокноте.
Последние две страницы допроса состояли в основном из междометий, Юницкий перебивал сам себя, путал даты и события, ругал свою жену за близорукость и нежелание понять его, огорчался факту, что его взглядов она не разделяет, хотя не раз подчёркивал, что горячо её любит, и, судя по всему, искренне полагал, что она до сих пор жива.
Бумаги я опустила, испытывая внутренний дисбаланс. Огонь в камине почти не горел, вновь становилось холодно, дом поглощал тепло как жадный монстр, впитывал и пропускал через стены, выпуская на волю.
— Холодно… — сказала тихо, по привычке разговаривая сама с собой, думая, что Воронов крепко спит, но он тут же положил руку мне на плечо и потянул к себе, устраивая на коленях, обнимая, согревая теплом своего тела, зарываясь носом в мои волосы и продолжая мерно сопеть.
Не помню, как уснула, но проснулась от слабого движения под собой.
Слегка отстранилась, потёрла глаза и в темноте увидела только довольную улыбку на лице Воронова.
— В упор не помню, как ты оказалась у меня на руках, — зашептал со смешком, — но на всякий случай обозначу, что проснуться так было чертовски приятно. Не смотря на то, что под домом кто-то бродит и варварски светит фонариком в окна, мешая.
— Чего?! — встрепенулась громко, а он тут же приложил палец к губам (к моим, стервец!), до кучи по-хозяйски похлопав по бедру.
Я неловко слезла с него, давая встать, хотела прошмыгнуть к окну, но он положил руки мне на плечи и усадил обратно в кресло.
— Сиди и не двигайся, — сказал тихо и строго. — Я не шучу.
Состроила ему рожицу в темноте, услышала, как он хмыкнул, потеплела душой, но ноги на кресло подтянула: огонь в камине давно погас и без Воронова сразу стало зябко.
Миша взял кочергу и подошёл к окну, встав сбоку и пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь, а свет фонарика мелькнул в другом, со стороны выхода на веранду.
— Миша, — позвала взволнованным шёпотом.
— Вижу, — шепнул спокойно и уравновешенно. — Трое. Один с камерой, один с ружьём, третий с битой.
— С битой на приведение? — спросила с сомнением и в следующую секунду послышался звон разбивающегося вдребезги окна.
Я зажала рот рукой, стараясь не закричать, через разбитое окно просунулась чёрная лапа, Воронов покрепче перехватил кочергу и начал быстро и бесшумно двигаться в ту сторону. Хотя, не исключаю вероятности, что от страха у меня попросту заложило уши.
Рука шарила по замку в тот момент, когда он приложил к ней кочергу. Мужчина заорал от боли, с улицы начали материться, а затем раздался оглушительный выстрел.
— На пол! — рявкнул Воронов и явно не тем, кто пытался прорваться в дом.
Я сползла с кресла, распластавшись на полу, раздался ещё один выстрел, треск, в дом ворвались люди. Миша успел сбить первого с ног, с силой ударив кочергой по ногам, но, следующий за ним мужчина с ружьём начал размахивать стволом, ища цель, и орать:
— Кто здесь?!
— Я, — послышался грубый хрипловатый голос со стороны холла, от которого по спине пробежал холодок.
Все разом повернули головы, вошедший последним направил камеру, а у меня отпала челюсть.
В проёме стоял призрак.
Не, ну не призрак, конечно, но очень хотел выглядеть таковым.
Лицо светится бледным голубым свечением, на месте, где должны быть глаза, лишь чёрная пустота, одеяние просторное, тёмное, похожее на плащ с капюшоном, вместо кистей рук видно только по три пальца, мелькающих в темноте от хаотичных несуразных движений.
— У-у-у! — зловеще протянул «призрак», резко дёрнувшись вперёд, а я вновь зажала рот рукой, но на этот раз чтобы не заржать в голос, так нелепо это выглядело.
Нелепо для тех, кто не верит.
Троица же отшатнулась к выходу, один слабо вскрикнул, приглушая стоны пятящегося на четвереньках поверженного Мишей, второй вновь выстрелил, куда-то в сторону «призрака», но это ружьё, всё-таки, и на то, чтобы перезарядить, нужно время, а его у них не было.
— У-у-бирайтесь! — закончил «призрак» свою мысль и первым на улицу выскочил парень с ружьём.
Тот, что сидел на полу, дёрнулся в сторону Воронова, выкрикнув нервным сорвавшимся на фальцет голосом:
— Металл!
Кинулся ему в ноги и попытался отобрать кочергу, пока третий, с камерой, зажался в угол и продолжал снимать размахивающего руками «призрака».
Не долго думая, я подскочила с пола и побежала к выключателю, намереваясь одним махом прекратить этот фарс, но «призрак» заметил движение и на всех парах рванул туда, откуда появился. И так прытко спрятался в подвале, что я даже увидеть не успела, как он закрыл люк.
Кидаться за ним в погоню было затеей до того паршивой, что даже я прикинула возможные последствия. Как ни крути, он мужчина, а у меня присутствуют остатки инстинкта самосохранения. Но, от намеченного плана я решила не отступать, вернулась в гостиную, включила свет и заорала что есть мочи:
— Пошли нахер из моего дома!
Тот, что был с камерой, мгновенно сориентировался в пространстве и кинулся на выход, а вот третьему не повезло: на нём сидел Воронов и с остервенением орудовал кулаками.
— Миша! — рявкнула сурово.
Он нанёс последний удар, просто из вредности, встал с него, взял за ногу и потащил к двери, вышвырнув, как шелудивого кота.
— По яйцам мне врезал! — воскликнул Воронов возмущённо, с силой захлопнув дверь. — Как баба! Суки! — пнул пуф и скривился, понизив голос: — Ну и где теперь этого призрака искать?
— А Каспер-то добряк, — хмыкнула, плюхаясь на диван с блуждающей улыбкой.
— Ну… — задумался Воронов, идя ко мне, — пожалуй. Дробь в зад я бы схлопотал, не появись он во всей красе. Или ещё куда, разницы, на самом деле, никакой. Как и радости.
— Схожу за аптечкой в машину, — вздохнула, мельком взглянув на его руки. — И надо вызвать полицию, пусть зафиксируют взлом.
— Маш, дом ещё в цене упадёт, — заметил осторожно.
— Мне вот как-то вообще начхать, — бросила хмуро.
— Дай ключи, сам схожу…
Я достала из сумочки ключи от машины и тут же набрала в полицию, «наслаждаясь» приятной мелодией всё время, что Воронов отсутствовал.
— Да меня тут грохнут, пока вы трубку возьмёте! — заорала нервно, аккурат в тот момент, когда музыка в динамике стихла.
— Полиция, чем можем помочь? — вяло спросил дежурный.
Пятнадцать минут путаных объяснений и обещание прибыть «как только, так сразу».
— Зря ты им про мужика, прикинувшегося призраком, сказала, — поморщился Миша, садясь рядом и ставя на колени аптечку.
— Те придурки снимали. Видно всплывёт, вопрос только в том, когда именно, — буркнула недовольно и забрала аптечку. — А что у нас за дачу ложных показаний?
— Штраф или, в худшем случае, арест, — ответил на автопилоте, шевеля пальцами со стёсанными костяшками. — Ржать будут долго…
— Да я сама с трудом сдержалась… ты его видел вообще? Перемазался флуоресцентной краской как попало… как эти идиоты купились — не понятно.
— Психи, — пожал плечами Воронов и слабо поморщился, когда я начала обрабатывать ссадины на его руках спиртовой салфеткой, стараясь на них не смотреть и чувствуя, как подкатывает дурнота.
Если бы крови было чуть больше, прилегла бы на диванчике на неопределённое время, попросту отключившись. Порезы и кровавые ссадины я научилась переживать без обмороков, но вида крови по-прежнему не выносила.
— Подуй хоть, что ли, изверг… — проворчал Воронов, слабо дёргаясь от каждого прикосновения.
Набрала в грудь побольше воздуха, вытянула губы трубочкой и высунула язык.
— Зараза, — засмеялся, опустив голову к груди и содрогаясь всем телом, а я продолжила деловито врачевать, глупо улыбаясь. — Могли бы сцапать этого призрака, если бы не они.
— Скорее, сладенько проспали бы до утра, — хмыкнула в ответ.
— Или так, — не стал спорить Миша, — в любом случае, всё испоганили. Вот что им тут, мёдом намазано? Ещё и с камерой… профессиональной, прошу заметить. Да и сами подготовились.
— Странно, да? Ни тебе шапочек из фольги, ни других приблуд.
— Ага, а тип с битой явно вспомнил популярный сериальчик, обезумев и со страху наложив в штанишки. А пришёл-то какой самодовольный, с битой.
— Давай правую.
Миша вновь шевелит пальцами и вздыхает:
— С правой лучше повременить. Я ему нос разбил, на моих руках, буквально, его кровь. Пусть возьмут образец, вдруг повезёт.
— Разумно, — тяну с уважением.
— Батя так в третий раз попался, когда с подельниками пытался обнести круглосуточный магазин, — скривился Воронов.
— Так ты не шутил? — всё ещё не верила своим ушам.
— Мой образ померк в твоих глазах? — хмыкнул мрачно.
— Какое мне дело до того, кто твой отец? — попыталась отшутиться. — Я ж за тебя замуж не собираюсь.
— Это пока, — вроде бы сострил в ответ, но весёлым не выглядел. — Про батю — правда. Я не совсем конченый шутить подобным образом. Ладно, вернёмся к нашим баранам… добряк, говоришь?
— Ну, он выплыл весьма своевременно, — я пожала плечами и прекратила издевательскую экзекуцию. — Такое ощущение, что он шастал по дому, пока мы дрыхли, но, когда превосходство противника стало очевидным, решил внести свою лепту.
— Похоже на правду. И, как истинный супергерой, поспешил скрыться, когда ты ломанулась за ним.
— Да я свет хотела включить… — пробормотала, потупив глазки.
— А я говорил что? — уточняет недовольно.
— Да ну хватит тебе, я взрослая девочка и вполне могу сама принимать решения! — с виноватой моськой не прокатило, попробуем пойти в наступление.
— А если бы тот мудила выстрелил? — спрашивает хмуро и ворчит: — Думаешь только о себе…
— А о ком мне ещё думать? — хмыкнула невесело.
— О тех, кому ты небезразлична. И я в их числе, так что можешь думать обо мне хоть круглые сутки.
— Да когда мне о тебе думать, если ты постоянно перед глазами? — возмутилась притворно, а он улыбнулся с озорством:
— Закрой.
— Не буду, — буркнула, отводя взгляд.
— Закрой… — прошептал на ухо, приблизившись, и тут же хохотнул: — Заметь, рот открыть не прошу.
Перевожу на него возмущённый взгляд, а он подаётся вперёд, оказываясь всего в паре сантиметров от моего лица, практически касаясь кончиком носа. Дыхание его чувствую, начавшее учащаться, напряжение чувствую, притяжение неимоверной силы, бороться с которым становится невозможно. От одной лишь мысли, что сейчас он меня поцелует, по телу расползается тепло, концентрируясь внизу живота. Облизываю пересохшие губы, готовясь к страстному чувственному поцелую и вздрагиваю от трели звонка, чуть не прикусив язык.
— Вот когда не надо, они тут как тут… — бурчит Воронов, поднимаясь. — Кстати, ты подписала договор с Юницкой?
— Блин, — буркнула, совершенно забыв о такой мелочи, как юридическое обоснование нашего нахождения в доме.
— Понял, — хохотнул Воронов, идя к входной двери, — будем импровизировать!
На счастье, в наряде оказался знакомый Миши. Паршиво ухмыляясь, он составил протокол, задал несколько вопросов с усмешкой, отмочил пару глупых шуток, но криминалистов вызвал.
И всё бы ничего, но город на столько мал, что сарафанное радио сработало практически молниеносно: нарисовался Андрей.
Причём, не позвонил, а возник на пороге лично, во всей красе, с суровым видом, не сулящим ничего хорошего.
— О, какие люди, — тихо хмыкнул Воронов, — твой выход, Манюх.
Приняв покаянный вид, я поплелась навстречу бывшему супругу.
— Какого чёрта происходит?! — зашипел Андрей гневно. — Маш, мы о чём договаривались? В первую очередь ты звонишь мне! Не в полицию, не дяде Васе, а мне!
— Ты отлично знаешь, что у меня нет никакого дяди Васи… — буркнула в ответ. — Да и… ночь на дворе, Андрюш, а у тебя ребёнок маленький… ну что я, совсем без понятия, что ли?
— Ребёнок ночью спит! — рыкнул Андрей, а Миша отозвался от лестницы:
— Везёт…
Андрей бросил на него уничижающий взгляд, ухватил меня под локоть и потащил подальше ото всех, в кухню.
— Рассказывай, — приказал грозно.
— Да тут… — начала мямлить, не зная, как начать.
— Ты не могла развлекаться со своим любовником в более безопасном месте?! — вспылил бывший муж, а мои глаза полезли на лоб.
— Не поняла, — выговорила по слогам. — Это ещё что за предъява?
— Да я не… — поморщился бывший, подбирая слова. — Я не о том! Хотя нет, и об этом тоже! Ты утверждаешь одно, а по факту…
— Я с ним не спала, — сказала сухо, — это во-первых. Угадай, что во-вторых.
— Это не моё дело, — ответил понуро. — Прости…
— Именно! — ткнула пальцем ему в грудь. — И вообще, мы приведение караулили.
— Чего? — ошалел бывший.
— Того, — передразнила язвительно и быстро пересказала суть, закончив: — Я не спятила. И Юницкий тоже. По большому счёту, если это доказать, Арина вообще не имеет права дом продавать. И у меня будут большие проблемы, если правда вскроется, когда дом уйдёт покупателю. Сам знаешь, что за люди себе могут его позволить!
— Знаю, — буркнул недовольно. — Могу чем-то помочь?
— Вообще-то, да… — пробормотала задумчиво. — У вас же в управлении куча умников, так?
— Каждый первый, — хмыкнул Андрей. — Кто конкретно нужен?
— Спец по дверям и замкам, — ответила пространно, но тут же пояснила: — Нужно понять, старая ли дверь и менялся ли замок.
— Надо — значит найдём, — ответил уверенно.
Постоял, помялся, с неудовольствием покосился на мою грязную юбку, но от комментария воздержался.
— Позвоню, — бросил напоследок, сурово посмотрел на Воронова и удалился вместе с полицией.
— Ну вот мы снова одни, — хмыкнул Миша, медленно подходя ближе. — Чем займёмся, Марь Санна?
— Дочитай показания Юницкого, — дала задание с деловым видом и пошла на поиски хоть чего-нибудь, чем можно задраить разбитое окно.