Глава двенадцатая

Покидая библиотеку, «Демидыч» пошатывался. Лицо его было серым и хмурым, как небо, отражающееся в лужах на асфальте. Я молчала. Он тоже не стремился разговаривать и только иногда хлопал себя по карманам.

– До чего же курить хочется, – наконец выдал он, рассматривая свои ботинки. – Два года назад бросил, а сейчас вот опять тянет. Всё из-за девчонки твоей. Неужели она и правда дочь этой тётки?

Я пожала плечами и посмотрела на серое здание библиотеки.

– Выходит, так.

– Думал, её убили, или от рака померла, на худой конец, от СПИДа или порока сердца какого-нибудь. Но, чтобы из окна выброситься в девятнадцать лет…

– Девятнадцать ей так и не исполнилось, – сухо добавила я. – Нескольких дней не хватило.

«Демидыч» покачал головой и пробубнил себе под нос что-то нечленораздельное. Поблизости людей не было, поэтому я не стала напоминать ему про меры конспирации в виде телефона у уха. Там, где раньше располагалось сердце, залегла какая-то тяжесть. Ни одной фотографии этой самой Альбины мы не нашли: как будто кто-то специально изъял их из интернета. Ни в «Вконтакте», ни в «Одноклассниках», нигде… Но это не мешало мне строить теории о том, что девушка, певшая в кабинете заведующей, и есть дочка Пестеревой.

Савва как-то сказал, что души, у которых есть неоконченные дела, не могут найти свет. Интересно, какие неоконченные дела есть у этой Альбины? И вдруг они тут совершенно не при чём? В средние века самоубийц хоронили не на кладбище, а где-то около, за оградой. Людей, наложивших на себя руки, считали самыми страшными грешниками. А что если, и Альбину постигла похожая участь. Этакий ад на земле – вечное скитание в мире живых и отлучение от света…

– … мать Саввы?

– Что? – удивилась я, подняв глаза на «Демидыча». Он всё так же сидел на бордюре и поглаживал остатки бороды.

– Мне кажется, Альбина и есть мать Саввы.

– Вряд ли. Она умерла одиннадцать лет назад. Сейчас ей бы было тридцать, а Савве – шестнадцать. Думаешь, она могла родить в четырнадцать?

«Демидыч» прищурился. В его глазах читалось сомнение. Четырнадцатилетняя мать. В такое верилось слабо. Слабо, если не брать в расчёт историю Вали Исаевой. Историю, о которой судачила вся Россия, а ведь той девочке и двенадцати тогда не было.

– Ладно. – Поднявшись с бордюра, «Демидыч» тщательно отряхнул брюки. – Пошли. Покажешь дорогу.

– Куда это? – не поняла я.

– К Пестеревой. Надо разруливать эту Санту-Барбару.

При слове «Санта-Барбара» я засмеялась. Тётя Глаша всегда говорила нечто подобное, когда слышала очередную деревенскую сплетню о любовницах и жёнах. Она и сама была не прочь рассказать кому-нибудь историю своей жизни, всегда приговаривая при этом, что по её мотивам можно снять неплохой сериал.

– Никуда ты не пойдёшь! – закатила глаза я. – Хочешь, чтобы тебя в обезьянник отправили. Мы вроде уже решили, что ты домой возвращаешься.

– Никуда я теперь не поеду, если мать Саввы – призрак, а не эта кусачая, как ты говоришь, тётка, то…

– Дай мне пять дней. Ладно, – замахала я перед ним руками, словно собиралась сдаваться, – три дня. Я понаблюдаю, послушаю. Поговорю.

– Ты уже разговаривала.

– Просто дай мне шанс! Я хочу поговорить с Альбиной. Мать Саввы кто-то из этих двоих, либо та, кого они обе знали. Через три дня я вернусь в город и всё-всё тебе расскажу.

– А как же твои отец и муж?

«Демидыч» старательно сверлил меня взглядом. Он догадывался, что давит на больное, но сдаваться не собирался. Посмотрев на библиотеку ещё раз, я потёрла грудь и решила принять его вызов.

– Вариантов у нас немного. И пока я разбираюсь с матерью Саввы, ты приглядишь за папой и Ромкой…

***

Электричка, увозящая «Демидыча», медленно набирала ход. Он стоял у окна, придерживая ладонями открытую форточку. Выдавив улыбку, я помахала ему рукой. В ответ он тоже помахал мне, не обращая внимания на сидящих рядом людей и абсолютно пустой перрон, а потом резко пропал из вида. Один за другим вагоны мчались мимо меня со скоростью ветра, но лицо не обдавало холодом, а волосы лежали на плечах ровными прядями. Глядя на пустые рельсы, я опять невольно вспомнила Ромку. Когда-то он также провожал меня на электричку, а я стояла у окна и придерживала руками форточку.

Дом Пестеревой мне удалось отыскать достаточно быстро. При жизни я обычно плутала в малознакомых местах. Папа полушутя-полусерьёзно говорил, что я могу потеряться в трёх соснах. Ромка поддакивал ему, обзывая меня жертвой географического кретинизма. Я тогда сильно обижалась на них, хотя действительно путалась в улицах и находила нужное место только благодаря хорошо подвешенному языку. Удивительно, но после того, как моя земная жизнь закончилась, проблемы с ориентированием на местности пропали сами собой.

Квартира №77 буквально утопала в роскоши. В гостиной стоял огромный диван с шёлковыми подушками, в спальне – встроенный шкаф с зеркалом от пола до потолка, кухня ломилась от бытовой техники. Если не считать цветочные горшки и светильники, то ярких предметов в квартире почти не было, как, впрочем, и фотографий – их заменили огромные репродукции Шишкина и Репина. Видимо, Екатерина Сергеевна всерьёз интересовалась живописью либо делала вид, что интересуется ею.

Девушка-призрак как обычно сидела на полу, только в этот раз колени не обнимала, потому что легонько прищёлкивала пальцами, вероятно, пытаясь воспроизвести мелодию, которая играла в её голове.

– Меня зовут Наташа, – предприняла я новую попытку познакомиться. – А ты Альбина?

На минуту щёлканье прекратилось. Девушка уставилась на меня своими огромными глазищами, которые, скорее всего, при жизни были серыми точно мокрый асфальт, и недовольно поджала губы. Звук собственного имени заставил её вынырнуть из пучины выдуманного мира и сфокусировать взгляд на мне:

– Ты кто такая? – раздражённо сказала она. – Как попала сюда? Выметайся немедленно. Если эта увидит тебя, попадёт всем.

– Эта – твоя мать?

Девушка-призрак громко цокнула языком и отвернулась. Голос у неё был низким и неприятным. Во время пения он звучал совершенно по-другому. Наверное, поэтому она предпочитала считать машины и деревья слегка нараспев.

– Послушай Альбина. – Я села на пол перед ней и протянула руку в знак приветствия. – Мне нужна твоя помощь.

– Ты должна уйти, – взвизгнула она. – Если ты не уйдёшь, эта рассердится и накажет меня.

– Она даже не увидит меня, не бойся.

– Не увидит? Это как так?

– Потому что я как ты.

– Как я?! – Альбина прищурилась, фыркнула и даже попыталась пожевать губу. Естественно, это у неё не получилось, как и у меня двумя часами ранее.

В светло-голубом атласном халате из ванной вышла Екатерина Сергеевна, включила телевизор и прилегла на диван. Девушка-призрак чуть приподняла брови, посмотрела на мать долгим пронзительным взглядом, а потом опять принялась щёлкать в воздухе пальцами. Я встала на ноги и прошлась по гостиной. Чем больше я наблюдала за Альбиной, тем сильнее понимала, что та даже не догадывается о своей «недожизни». Она словно потерялась в пространстве и времени. Я могла поклясться, что Альбина проживает снова и снова один и тот же день…

Спать Екатерина Сергеевна легла поздно и прямо на диване, а на утро позвонила кому-то и, жалуясь на жуткую мигрень, сказала, что на работу не выйдет. Пролежала на диване ещё пару часов, а затем, кое-как собравшись, пошла не то в магазин, не то в аптеку. Альбина вскочила с пола, как только её мать взяла со стола сумку, попинала воздух в прихожей и тихонько проскользнула в дверь. Я осталась в квартире одна и решила устроить небольшой обыск.

С открыванием ящиков пришлось повозиться, но никакой информации о Савве я в них не обнаружила. Видимо, все вещи, связанные с Нестеровым, прятали хорошо и, скорее всего, не в доме.

К полудню обе женщины вернулись в квартиру, Екатерина Сергеевна отправилась в ванную, Альбина разместилась на ковре, облокотившись на любимую стену. Если она и заметила меня, то виду не подала и с удовольствием принялась напевать совершенно новую песню.

В шкафах я больше не рылась и просто наблюдала за хозяйками квартиры. Та, что постарше, долго просматривала какие-то бумаги, а потом принялась строчить кому-то гневное письмо на компьютере. Та, что помладше, без устали следила за движением теней на потолке и наматывала на пальцы волосы. Наверное, мы бы ещё очень долго так сидели втроём, если бы не произошло кое-что странное.

Внезапно мне стало как-то неприятно, даже больно, будто кто-то скрутил мои внутренности, сжал их, замесил, как тесто, и вытащил наружу. Я ахнула, Альбина сдавленно закричала. Екатерина Сергеевна замерла в полушаге от нас. Лишь спустя минуту я поняла, что она прошла сквозь меня к окну.

– Как? – удивлялась Альбина. – Как ты это делаешь? Смотри, смотри на эту. Она словно грузовик мороженого проглотила.

Губы её растянулись в улыбке, но смех застрял где-то в горле. Девушка-призрак закашлялась и замахала на меня руками. Воспользовавшись моментом, я снова попыталась разговорить её:

– Если поможешь мне с одним делом, я научу тебя многим фокусам, и ты сможешь делать так же. Нужно найти родителей одного мальчика.

Альбина поднялась с пола и, сложив руки на груди, прошлась вдоль стены. Лицо её стало серьёзным. Взгляд осознанным. Видимо, слово «мальчик» будило в ней давно потухшие воспоминания:

– У меня тоже был мальчик. Сын, – тихо произнесла она и начала тереть глаза кулаками. – Он родился таким красивым. Тёплым и крошечным. Я до сих пор помню его пальчики. Я пересчитала их. Десять на ногах. Десять на руках.

Альбина отвернулась, я боялась пошевелиться. Тяжесть в груди сменялась безудержной радостью. Я нашла её! Я нашла мать Саввы!

– Но он умер, – не оборачиваясь, тихо всхлипнула она. – Умер, едва родившись.

У вас когда-нибудь выпадало из рук что-нибудь стеклянное? Фарфор. Хрусталь. Ёлочные игрушки. Неважно что. Что-то очень хрупкое, которое при малейшем столкновении с землёй разбивается на тысячу осколков. Выпадало? Тогда вы поймёте, с каким треском разбилась моя надежда…

Итак, «Демидыч» ошибся. Ребёнок Альбины умер, а она с горя сиганула в окно. Вероятно, слово «мальчик» так сильно будоражило её мысли, потому что она постоянно его вспоминала. Может, в том мире, где она пребывала, он был жив, и она пела ему колыбельные…

– Да… – Альбина вздохнула, – или мне сказали, что он умер. Эта сказала.

– То есть?

– Года через четыре я увидела на прогулке ребёнка, очень похожего на него.

– На него, это на твоего сына?

– Нет, на Дениса, – Альбина улыбнулась. – Рыжий, голубоглазый и с ушами как у Чебурашки. Такой же чебурашнутый.

– Денис – это твой, – я отчаянно подыскивала слово, – жених?

– Парень. Познакомились на дискотеке в лагере. Ему было семнадцать, мне – тринадцать, но я прибавила себе два года. После лагеря мы продолжали общаться. Он провожал меня до дома. Одиннадцатиклассник семиклассницу. Здорово, правда? Все подружки завидовали. Когда этой не было, он оставался в квартире. Приносил всякие интересные фильмы. Такие фильмы, которые эта бы мне никогда не показала.

– Он изнасиловал тебя?

– Нет. Я влюбилась в него по уши. Даже не заметила, как у меня живот вырос, а он уехал учиться в Москву и пропал. Меня часто тошнило, но я была худой как щепка и любила мешковатые футболки. Эта поздно поняла. Мы обе поздно поняли. А потом ребёнок умер, – Альбина занервничала, всё сильнее оттягивая пальцами волосы, – мне сказали, что он умер. Недоношенный, маленький…

– Постарайся вспомнить. – Я встала на ноги и приблизила руку к её голове. – Так это был похожий ребёнок или тот самый?

– Не знаю, временами я уже ничего не знаю. На прогулке стояла целая куча детей. С ними женщина. Я думала про детский сад, но выяснила, что они из приюта. Я потом видела эту воспитательницу там, но ребёнка нигде не было. Никто не знал такого рыжего, голубоглазого, чебурашнутого. Эта сказала, что мне привиделось, и иногда я думаю, что мне и правда привиделось. Он и сейчас снится мне. По утрам я часто слышу его плач.

Рассказ Альбины был путанным, временами бессвязным и сбивчивым, руки ходили ходуном, глаза бегали. Казалось, она и сама не знала, где заканчивалась правда и начиналась выдумка.

– Ты помнишь окно? – осторожно спросила я.

– Окно? – Альбина захныкала и потёрла виски. – Раньше я любила смотреть в окно. Особенно, если Денис приходил ко мне. Стекло было грязным, и я встала на подоконник. Я что-то увидела, может быть, того ребёнка, а потом оказалась на асфальте. Я не помню, как я там оказалась, иногда так бывает. Я оказываюсь где-то и всё. Я боюсь потеряться. Я очень боюсь однажды не найти дом.

– Поэтому ты везде ходишь за матерью?

– Эта ругается на меня и не разрешает говорить с незнакомцами. Она говорит, что я всегда должна быть с ней. Она и за тебя меня отругает…

Голос у Альбины начал меняться. Стал тонким и писклявым. Голова закачалась. Губы затряслись. С ней происходило что-то странное. Истерика? Приступ? Может, при жизни Альбина болела эпилепсией?

– Послушай, – сказала я, заставив её взглянуть на себя. – Я могу помочь тебе. Кажется, я знаю, где твой ребёнок.

– Значит, он всё-таки не умер?

Я покачала головой и погладила её волосы. Она никак не отреагировала на этот жест, скорее всего, даже не почувствовала.

– Он так же жив, как и мы с тобой…