Глава тринадцатая

Альбина озиралась по сторонам, пристально разглядывая то удаляющийся вокзал, то группу чересчур крикливых пассажиров с заднего сиденья. Как ни странно, но петь она не пыталась, деревья за окном не считала, из стороны в сторону не раскачивалась. Просто сидела, скрестив руки на груди, и думала о чём-то своём. Я чувствовала, насколько ей не по себе, чувствовала и боялась, что она вот-вот передумает и выпрыгнет из поезда, едва тот затормозит на первой более или менее жилой станции. Однако мои опасения не оправдались: каким-то волшебным образом Альбина сумела справиться с тревогой и даже улыбнулась мальчику лет пяти, сидящему в середине вагона.

– Первый раз в электричке? – спросила я скорее из вежливости, чем из любопытства, вспомнив похожий разговор с «Демидычем».

– Не первый. – Моя попутчица покачала головой и забралась на сиденье с ногами. – Мне приходилось ездить. С этой… До Москвы и Сочи поезда из Ч*** не идут. – Она помолчала, а потом запустила пальцы в волосы и перекинула длинную прядь на другую сторону. – А тебе какое море больше нравится: Чёрное, Средиземное или Азовское?

– Я не была на море. – Альбина округлила глаза – от удивления её брови взлетели вверх, и левая поднялась почти на полсантиметра выше, чем правая. В носу засвербило. Ромкины брови обладали такой же особенностью.

Так уж вышло, что на юг я действительно ни разу не ездила. Папиной зарплаты хватало только на безбедный отдых в деревне и хорошее обмундирование к новому учебному году, поэтому у меня всегда был красивый, цветной ранец, добротная одежда и тетради с яркими обложками в стиле «Зачарованных». Впрочем, по поводу невозможности попасть на море я никогда не расстраивалась, в отличие от Ромки, который был влюблён в волны с детства. После свадьбы он всё чаще заговаривал о Крыме и своём желании посетить Ласточкино гнездо и водопад Джур-Джур.

– В конце концов мы заслужили свадебное путешествие, – рассуждал он, расписывая достоинства южного солнца и воздуха. – Подкопим денег за лето. Прихватим «награбленное» со свадьбы и рванём на недельку в Евпаторию. Полежим на песочке, погреем старые кости.

Ромка успел побывать в Крыму целых два раза, в десять лет и в двенадцать, тогда его родители ещё жили вместе и были вполне счастливы, наверное, поэтому моего мужа так сильно и тянуло на юг. К желанию «погреть кости» примешивалась детская ностальгия.

– А знаешь, какое оно? – восторженно рассказывал он, когда мы лежали в обнимку на диване и смотрели на затухающие вечерние фонари через шторы.

– Ммм, синее?

– Ага, синее… – Ромка посмотрел на меня, как на дурочку и щёлкнул по носу. – У берега море светло-зелёное, чуть дальше ярко-голубое, а на глубине практически чёрное. А в камешках на мелководье плавают рыбки, маленькие и юркие. Я тебе обязательно поймаю одну. И раковину достану. Большую и рогатую.

– И медузу, и пальмовую веточку, и гроздь винограда…

– Да ты забудешь про пальму, как только войдёшь в воду. Это тебе не речка и не ванна с морской солью. А ещё песок. Песок у моря такой горячий, что ты будешь прыгать, как индеец Чингачгук, чтобы не обжечь ноги. Готовься заранее…

Я любила слушать его рассказы. Любила пересматривать фотографии и иногда, когда он не видел, украдкой мониторила цены на жильё в Евпатории. А за неделю до аварии мне приснился сон, что мы всё-таки улетели в Крым и бегаем друг за другом по пляжу…

– Ты действительно познакомишь меня с моим сыном? – Альбина наклонилась ко мне и зашептала в самое ухо: – Как думаешь, он обрадуется моему приезду?

– Конечно, обрадуется. – Без всякого зазрения совести соврала я, потому что знать наверняка, естественно, не могла. Чужая душа – потёмки, а Саввина – тем более, но мне очень хотелось, чтобы у этих двоих всё сложилось.

Пока мне на удивление везло с Альбиной. Как только она поняла, что я знаю, где её сын, то сама без всяких уговоров запрыгнула в поезд. Просто сбежала утром от Пестеревой и отправилась со мной на вокзал.

Первая половина дела близилась к завершению. Я везла мать Саввы в город. Далее по плану шла их встреча и… А вот это самое «и» таило в себе кучу опасностей и недосказанностей. Захочет ли Савва разговаривать с Альбиной? Вряд ли. Договорятся ли они до чего-нибудь? Не думаю. И решится ли на этот разговор сама Альбина, когда поймёт, что её сыну уже двенадцать и он не совсем жив? Особенно, когда поймёт, что давным-давно не жива сама…

Конечно, я должна была рассказать ей правду. Намекнуть, подыскать слова, аргументы и примеры. Но как? Если о билетах и деньгах она не подумала, а сумку с вещами не захотела собирать из принципа. Да и вообще, как можно вот так взять и выдать человеку: знаешь, ты умер и стал призраком.

– Есть не хочешь? – начала издалека я, когда заметила женщину, торгующую пирожками.

– Нет, я не ем мучное. Раньше балетом занималась, привыкла быть худой, а голод я почти никогда не чувствую. Удобно, правда?

– Мугу. Туалет, если что в первом вагоне.

Альбина чуть прищурила левый глаз и склонила голову набок. Ей явно что-то не понравилось в моём вполне безобидном предложении. Я ухватилась за это, решив идти до конца.

– Тебе не кажется, что я отличаюсь от других? От твоей матери, например, и от пассажиров электрички?

– Отличаешься.

– Чем?

Тонкие, дугообразные брови Альбины опять поползли вверх. Она медлила и отчаянно подыскивала слова, которые никак не хотели сходить с её языка.

– Ты слегка прозрачная, – наконец выдавила из себя она, глядя куда-то в сторону.

– Именно, поэтому твоя мать прошла сквозь меня. Моё тело перестало быть плотным больше четырёх месяцев назад. Знаешь почему?

– Почему?

– Я умерла. Умерла и превратилась в призрака. Пока тело гниёт в могиле, душа разговаривает с тобой.

– Что за чушь ты несёшь? – Альбина резко вскочила на ноги и попятилась к проходу. – Зачем пугаешь меня?

– Никто тебя не пугает. Я действительно призрак. Смотри.

И, подойдя к шумной компании на соседнем сиденье, я по очереди поводила ладонью перед глазами каждого, но ни один из них даже моргнуть не потрудился. Лицо у Альбины вытянулось, рот открылся, брови в который раз за день взлетели к волосам. Всем своим видом она напоминала рыбу, выброшенную на берег.

Заговорить моя попутчица осмелилась только минут через пятнадцать, да и то шёпотом, осторожно, словно я была мотыльком, сидящим на ярком цветке, а она ботаником, изучающим редкие виды насекомых.

– Значит, поэтому эта не выгнала тебя. Она не видела?

– Да.

– А я вижу, потому что у меня дар?..

Мне было жаль её. Искренне жаль. Жаль, как ребёнка, которым Альбина, по сути, и являлась. Скажи я, что у неё дар, и она бы поверила, поверила безоговорочно и гораздо быстрее «Демидыча», потому что хотела в это верить, потому что надеялась на свою исключительность. Я усадила её рядом с собой и, погладив по плечу, выпалила без единой паузы, не узнав собственный голос:

– Ты видишь меня, потому что сама являешься призраком.

Она резко сбросила мою руку, вскочила на ноги и засмеялась. Громко, дико, как сумасшедшая, сбежавшая из психиатрической больницы. Голова у неё затряслась, глаза забегали, а язык вывалился. Не будь она призраком, то наверняка бы уже упала и начала биться головой об пол с пеной у рта. Но Альбина была призраком и, похоже, уже поняла это. Через пару минут смех её стих, сменившись громким жалобным плачем без слёз, от которого ближнее к нам окно покрылось мелкими трещинками…

***

Она пришла в себя примерно через час. Упала на сиденье и, уронив голову на колени, несколько раз громко и тяжело вздохнула. Затем снова вскочила, обогнала трёх грузных женщин, идущих к выходу, и резко остановилась у стеклянных дверей.

«Вот теперь точно выпрыгнет», – мысленно произнесла я, когда почувствовала, что поезд сбавляет скорость, и опять ошиблась. Грузные женщины кое-как спустились на перрон, Альбина, тихо поскуливая, таращилась в двери. Когда стоянка закончилась, я осторожно повела её на место.

На этот раз она послушно кивнула, обошла вагон ещё раз, погладила нескольких пассажиров по голове и, наконец, уселась на сиденье, забившись в угол. Маленькая, испуганная и не знающая, что делать.

– Призраки не отражаются в зеркале, – произнесла она, стараясь не смотреть на меня.

– Да… Есть у нас такая особенность. А ещё нам не нужны пища и вода. Мы не спим, не ходим в туалет и не можем плакать. Не чувствуем ни жару, ни холод. Нас никогда не тошнит, а боль, если и испытываем, то только душевную.

– Я даже не помню, как умерла. Стараюсь вспомнить, но не могу.

– В интернете писали, что ты выбросилась из окна.

– Не знаю. Я просто стояла на подоконнике, а потом оказалась на улице. Я ведь запросто могла упасть. У меня часто кружилась голова…

Взгляд у Альбины стал пустым и печальным. Я пожалела о том, что рассказала ей о том, что писали в газетах. Какая теперь разница? Правда, не правда. Может, выпала, может, выбросилась. Она всё равно не вспомнит или не захочет вспоминать. Сначала смерть ребёнка, потом его неожиданное появление и исчезновение могли толкнуть её на любую глупость. Я бы лично уже ничему не удивилась.

– А ты помнишь? Помнишь, как умерла?

– Помню. – Я прикрыла глаза и словно опять оказалась там, на улице Братьев Райт. – Меня сбил чёрный BMW прямо на пешеходном переходе. Я упала на землю, но почему-то продолжила стоять на ногах. Из машины вылез мальчик. Бледный, испуганный. Я посмотрела на асфальт и увидела своё тело, точнее то, что от него осталось. Потом были похороны, поминки, закапывание гроба и постоянная вахта отца и мужа на кладбище.

– Значит, ты замужем? – Альбина покосилась на мой безымянный палец, и я с досады потёрла его левой ладонью.

– У меня было кольцо, но его кто-то снял. То ли свекровь, то ли Ромка, то ли отец. Оно сейчас лежит на тумбочке, возле телевизора. Но Ромка своё по-прежнему носит.

– А я не помню никаких похорон. Может, их и не проводили вовсе? Всё как в тумане. Я просто ходила за этой. Ходила и сидела на полу. Больше ничего. Она никогда не замечала меня. Живая или призрак – всё одно. Я всегда для неё была чем-то вроде привидения.

Альбина снова всхлипнула и потёрла кулаками глаза, потом встала и принималась ходить по вагону. Я не останавливала её: возможно, прогулки между лавками помогали ей не уйти в мир песен и грёз. Только за две остановки до прибытия в город я решилась выдать ей ещё одну порцию правды:

– Ты знаешь, какой сейчас год?

– Тысяча девятьсот девяносто девятый. Или уже двухтысячный?

– Две тысячи десятый.

– Одиннадцать лет, – Альбина присвистнула, а потом, подняв на меня глаза, с грустью спросила: – Значит, всё как в кино – можно проходить сквозь стены, поднимать кровати, летать и швыряться предметами?

– Наверное, можно. Я лично умею только проходить сквозь закрытые двери, но пару недель назад собственноручно разбила окно и закрыла газовый вентиль. Помогала, – я замялась и сделала вид, что кашляю, – одному другу. Но у меня не всегда получается передвигать вещи. Надо тренироваться, много тренироваться. Когда мой муж уходит, а я остаюсь дома одна, то редко справляюсь даже с телевизором. В тот раз я очень старалась. Стрессовая ситуация помогла… В спокойной обстановке вряд ли бы получилось. Но есть другие призраки, и они умеют гораздо больше меня.

Альбина прикрыла рот ладошкой.

– И много таких, как мы?

– За четыре месяца я видела около дюжины. Близко знакома только… с одним. Призраки обычно не собираются компаниями, не дружат и не общаются друг с другом.

– Почему?

– Потому что у каждого на земле остались незаконченные дела. Призраки те же люди, хотя и умершие. А люди по своей природе эгоистичны. Каждый в первую очередь думает о себе.

Альбина кивнула и провела ладонью по волосам. Голос её опять стал высоким. На секунду мне почудилось, что окна в вагоне задрожали.

– Значит, мой сын всё-таки умер? Ты сказала, что он такой же живой, как мы.

– Да… Но я надеюсь, что в скором времени вы отыщете дорогу к свету.

– К свету?

– Это место, где души находят покой.

– Понятно, – Альбина улыбнулась и полушутя ткнула меня пальцем. Боли я, разумеется, не почувствовала. Её палец остался на том же уровне. – Видимо, такой фокус проходит только с живыми, – удивлённо произнесла она, а потом, прикусив губу, совсем, как я, добавила: – Не все призраки эгоистичны и корыстны. Ты, например, бросила свои неоконченные дела, чтобы помочь моему сыну.

***

«Демидыч» ждал нас в самом начале перрона. Я заметила его, как только покинула поезд. Он стоял, прижавшись к стене возле дверей вокзала; как всегда рыжий, но сегодня заметно причёсанный и даже малость подстриженный, в новой коричневой куртке на молнии. Я помахала ему рукой, и он заторопился мне навстречу. Ума не приложу, как он понял, что мы приедем именно сегодня. Наверное, встречал каждый поезд, идущий из Ч***, поэтому и оказался на перроне.

– Антон – медиум, – объяснила я Альбине, когда встречающий нас зашарил по карманам в поисках телефона. – Он видит призраков и разговаривает с ними.

– Ясно. – Альбина шаркнула ногой и пригладила идеально лежащие на плечах волосы. «Демидыч» закатил глаза, кашлянул в кулак и отвернулся. На долю секунды мне показалось, что в кашле он прячет смех, сильно похожий на собачий лай.

– Как отец и Ромка?

– Нормально, – отчеканил он. – Живые. Сегодня с утра видел обоих.

Мне хотелось спросить больше, хотелось бросить всё и бежать, бежать сломя голову домой, потому что я дико соскучилась по родным, но… Я не могла. Не имела права поступить так с Альбиной. Нужно было срочно что-то придумать. Какой-то план. Найти Савву. Рассказать ему правду, познакомить с матерью, а потом…

Потом я увидела Ромку, открывающего двери вокзала, и Савву, идущего по пятам за ним…