Глава шестнадцатая

Первым, что бросилось в глаза, стали папины расширенные зрачки и мертвецки-бледная кожа. Я не понимала, что происходит: к горлу подкатывала тошнота. Казалось, что я катаюсь на карусели, и меня вот-вот вырвет. Вокруг всё пестрило и сбивало с толку. Люди кричали, суетились, размахивали руками и перебивали друг друга. Кто-то распахивал окно, кто-то голосом без пауз, как робот, вызывал «скорую», кто-то непонятно зачем любовался дорогими швейцарскими часами, снятыми с запястья. Какая-то незнакомая мне женщина с высокой причёской горько, громко и со всхлипами рыдала в углу. Какой-то странный мужчина в синей не то кепке, не то фуражке скреплял руки Тимура за спиной наручниками. Всё грохотало, звенело и сводило с ума, и я сама не понимала, каким образом удерживаюсь от криков.

– Остановка сердца… Суд Ленинского района. Приезжайте срочно. Мужчина лет шестидесяти…

Образы в голове путались, и на секунду или две я забыла, кто я и где нахожусь. Забыла… Забыла до тех пор, пока не услышала Ромкин голос. Он зачем-то давил на папину грудь, считал до пятнадцати, а затем дышал в его рот.

«Словно целует, – отчего-то подумала я и резко подняла голову. Перед глазами закружились картинки из его учебников по кардиологии: – Пятнадцать раз надавить, потом сделать два глубоких вдоха рот в рот. Пятнадцать раз надавить, потом сделать два глубоких вдоха рот в рот…»

Это я помнила. И помнила, когда применяются массаж сердца и искусственное дыхание. Значит, сердце остановилось у папы. Значит, «скорую» вызвали, потому что он умирает…

– Три минуты прошло.

Высокий мужчина с лицом, напоминающим череп, окликнул Ромку тихо и робко, точно ребёнок, которому приходится признаваться матери в чём-то нехорошем. Часы в его руке задрожали.

Ромка сделал вид, что не слышит. С его носа на папину грудь упала крупная капля пота, рубашка между лопаток потемнела и намокла, но давить на папино сердце он не прекратил.

– Давай же! Дыши, чёрт подери. Дыши и не смей умирать!

Ромкин голос показался мне странным. Не грубым, не хриплым, не надтреснутым. Просто другим. Просящим и требующим одновременно.

Жаль, папа не спешил ему подчиняться. Его грудь оставалась недвижимой. Дыхания не было. Пульса тоже.

Прямо как у меня, после аварии…

Нет, сравнивать нельзя! Меня сбила машина. Я умерла, а папа… Папа живой….

Я замотала головой и, подойдя вплотную к отцу, опустилась на колени, погладила его по щеке, коснулась волос, потёрла морщинки у глаз. Почти… Почти погладила, почти коснулась, почти потёрла. По крайней мере, попыталась…

Сознание накрыло едкое чувство вины, глаза предательски защипало. После смерти я не слишком-то много времени уделяла папе. Чаще следила за Ромкой, Саввой и «Демидычем» и вот теперь… Теперь папино сердце больше не билось…

– Наташа?

Кто-то позвал меня. Позвал настойчиво и упрямо. Я затрясла головой и опять погладила папу. Кем бы говорящий ни был – неважно. Меня видят немногие. Савва… «Демидыч»… Альбина… Сейчас мне не до них.

– Наташа…

Голос стал громче и раздался прямо над ухом. Голову пришлось повернуть и… Папа возвышался надо мной, словно столб посреди океана. Здоровый, бодрый и слегка растерянный.

– Значит, тот человек сказал правду? Ты здесь. А мама? Мама тоже где-то рядом?

– Мамы нет, − выпалила я на одном дыхании. Тело пробил озноб, – Скорее всего, она давно ушла в свет.

Тошнота пропала. К горлу медленно подступал страх. Липкий, животный и отвратительный. Папа не должен меня видеть. Не должен! Живым не дозволено видеть призраков. Я умерла, а он – нет! Папа не может умереть, не может стать как я… По крайней мере, не сегодня!

– В свет? Какой свет?

Он улыбнулся и протянул ко мне руки. Поднявшись с колен, я отступила назад. Боже мой… Я так давно мечтала обнять папу, прижаться к его груди, а сейчас… Сейчас я была вынуждена бежать прочь.

– Свет – это место, где призраки находят покой.

– Тот свет, что за дверью?

– За дверью?

Я с трудом заставила себя оглянуться, но не заметила ничего, кроме длинного ряда скамеек и коричневых стен. За дверьми не было никакого света, точнее, не было для меня. А вот для папы был. Он смотрел туда, как зачарованный, как человек, узревший чудо.

– Ты права. – Папа шагнул к дверям. – Мама там и зовёт нас. Тебя и меня.

– Не уходи, – встав напротив него, я загородила собой проём. Я не могла его отпустить. Не сейчас. – Ромка борется за твою жизнь. Он не отступит. Ты должен вернуться. Просто попытайся. Ромку нельзя оставлять одного…

Папа замер. На его лице повисло странное выражение. Свет манил его. Я видела это по его глазам, по мечтательной полуулыбке, по морщинкам вокруг губ, которые как будто разгладились. А ещё его звала мама…

– Пожалуйста, не уходи…

Я коснулась его плеча и крепко сжала рукой. Сжала и ощутила всю силу сжатия, словно снова стала живой. Чувствовать что-то под пальцами было удивительно приятно. Папа осторожно убрал мою ладонь и опять покачал головой. Я отступила ещё на шаг и раскинула руки. Так когда-то очень давно я не пускала его за двери детского садика, где он оставлял меня по утрам.

– Девочка-стена, – произнёс он ласково, потёр кулаком подбородок, шагнул на меня и… растаял. Исчез так, словно и не стоял никогда рядом.

Из груди вырвался полустон-полуплач. Зажав рот ладонью, я заставила себя замолчать, боясь напугать присутствующих. Папы больше не было. Ни по ту сторону дверей, ни по эту. Ушёл…Ушёл к маме. И бросил меня.

На негнущихся ногах я подошла к Ромке. Уставший и решительный, он продолжал делать папе массаж сердца и искусственное дыхание.

– Брось уже, – тихо произнесла я и положила руку на его плечо. – Оставь… – Боль в области живота была такой сильной, что я с трудом удерживала себя от крика. – Кто-нибудь, скажите, что всё кончено, и оттащите его уже от папиного тела…

Но моя просьба, как обычно, повисла в воздухе. Все были слишком заняты собой. Кто-то рылся в сумочке, кто-то разговаривал по телефону, кто-то без устали чесал нос и вытирал размазавшуюся по щекам тушь … А Ромка всё давил и давил…

Я крепко зажмурилась и повернулась к нему спиной. Слов, эмоций и мыслей больше не было. Даже страх и тошнота исчезли. Только пустота и осталась. Причём везде. Меня словно наизнанку вывернули, а потом завернули обратно.

Хотелось домой. Свернуться калачиком и уснуть так, чтобы никто не трогал…

Но потом кто-то ахнул:

– Господи Боже!

Кто-то запричитал, кто-то захлопал в ладоши. Почти ничего не чувствуя, я распахнула глаза и посмотрела на пол. Ромка расправил плечи и вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Папина грудь поднялась, а затем плавно опустилась вниз.

***

Бригада скорой помощи приехала ровно через шесть минут после того, как папа наконец задышал. Двое крепких санитаров положили его на носилки и загрузили в машину, вкололи в вену какой-то препарат и прикрепили ко рту пластмассовую маску. Ромка сидел сзади и внимательно следил за их действиями. Уже позже, у окна регистратуры, я узнала, что он запустил папино сердце через пять минут и тридцать семь секунд после остановки. Пожилая медсестра с добрыми глазами похвалила его за хороший результат и показала Ромке поднятый вверх большой палец, но тот, судя по сдвинутым бровям, поверил ей слабо.

От выступившего на лице пота его чёлка стояла, рубашка покрылась жёлтыми пятнами. Куртку он забыл в зале суда, а потому постоянно мёрз и тёр плечи руками. После обеда Оксана Леонидовна привезла её и сразу же засобиралась к папе.

– Он в реанимации, – сухо остановил мать Ромка, – и пока ещё ничего непонятно. Всё решат следующие сорок восемь часов.

Недолго попричитав, Оксана Леонидовна ушла, а сразу после неё в больницу явился Костя. Он долго сидел возле закутка охранника и едва не светился от гордости, показывая всем желающим новую статью из интернета.

– Справедливость восторжествовала! – кричал он, стуча себя кулаком в грудь. – Никакие деньги Алишеровым теперь не помогут! Будет мотать срок как миленький! Посадили мы его! Слышишь, Ромыч, посадили! Фанаты Наташкины небось от счастья трусами машут. Всё потому что ты ПОБЕДИЛ!!!!

– Фанаты Наташкины? – Ромка усмехнулся и перевёл взгляд на оконное стекло. – Николай Андреевич в реанимации лежит. Выживет или нет – непонятно. Не знаю, как ты, а я вкуса победы не чувствую.

– Да, брось. – Костя ударил Ромку кулаком в спину. – Нормально всё будет. Выкарабкается твой тесть. Ты его с того света вытащил прямо в здании суда. Об этом сейчас в инете говорят больше, чем о сроке Алишерова. Ты – национальный герой. Хорошо, что на заседание журналиста пустили. Видел интервью папаши и адвоката?

– Не видел.

– Я тебе покажу сейчас. – И Костя полез в карман за своим новым айфоном. – Они считают наказание слишком суровым. Ты погляди, сволочи какие.

– Не хочу.

Ромка почти со злостью отодвинул Костин телефон и, встав со стула, демонстративно занял соседний у входа. Вид у моего мужа был уставший и измученный.

– А я говорю: надо. Посмотришь, и тебе сразу полегчает.

– А я сказал: не хочу, – Ромка повысил голос и натянул куртку. Костя рыкнул и пренебрежительно засунул телефон в карман, предварительно стряхнув с брюк несуществующие пылинки.

– Ну, как знаешь, братан, – обиженным тоном проговорил он. – Передумаешь – звони, ну или хотя бы вечерний выпуск новостей глянь. Там про тебя наверняка скажут.

– Ты знаешь, что это отец Алишерова «скорую» вызвал?

– И что из этого? Любой мог, просто у этого мужика телефон ближе всех лежал. Или ты пожалел его?

– Чего мне жалеть?

– Ну не знаю. Говорят: мать в конце пришла. Белугой ревела, разве, что по полу не каталась. Может, поэтому тебя и разжалобило.

– Меня не разжалобило.

– Точно, нет?

Ромка откинул назад чёлку и задумчиво потёр лоб.

– Иди домой. На ночь тут нас никто не оставит.

Громко выругавшись, Костя поплёлся к выходу, но у дверей задержался, как будто из вредности:

– Когда твой тесть выкарабкается, он тебе ещё спасибо скажет. И это я не только про искусственное дыхание говорю, но и про ушлёпка этого.

Дверь со скрипом вошла в проём. Ромка натянул капюшон и прижался головой к стене.

– Если выкарабкается…

***

Но опасения Ромки не подтвердились. Папа выкарабкался. Правда, на это потребовались долгие десять недель. Сначала реанимация, потом палата интенсивной терапии, лекарства, капельницы, медсёстры, куча проводов и пикающих аппаратов, подключённых к его груди. Диета, процедуры и ежедневные приходы Ромки. Сначала не в палату, а в регистратуру, беседы с врачом, оценка шансов, вздохи, разочарования, недоверие: «Почему вчера было хорошо, а сегодня опять плохо?». Извинения: «Появился хватательный рефлекс. Он узнал меня». И так по кругу. Первое время я не заходила к папе. Боялась. Врачи строго-настрого запрещали его навещать кому бы то ни было: «Бактерии, стресс, он слишком слаб». Я подчинялась, хотя и понимала, что не могу навредить. Я всего лишь призрак. Призраки не разносят инфекцию, а значит, я не сделаю папе ничего плохого. Но, если уж говорить начистоту, меня сдерживали не только предостережения врачей. Было кое-что посерьёзнее. Что-то внутреннее. Стыд. Чувство вины. И что-то среднее между ними. Папа остался. Вернулся в своё тело ради меня. Отказался от света и мамы, потому что я попросила его приглядеть за Ромкой. Но правильно ли я поступила? Имела ли право требовать такое? Уйдя в свет, он бы нашёл покой, а здесь опять будет мучиться. Ссориться с Ромкой, когда поправится, переживать из-за всей этой шумихи вокруг Тимура. А вдруг кислородное голодание в пять с половиной минут внесло в его мозг необратимые изменения? Сможет ли он теперь размышлять над прочитанным, вспомнит ли лица коллег по работе? Не сделала ли я хуже, заставив его жить дальше. В отличие от меня папа увидел свет сразу, выходит, на земле его больше ничего не держало…

Порой эти мысли сводили меня с ума, и мне хотелось, точно страусу, засунуть голову в песок и больше ничего не делать. Я ненавидела себя за свой эгоизм. Ненавидела до того самого дня… До девятого января две тысячи одиннадцатого года.

Тот день начался вполне обычно. Папа поел. Он мог уже самостоятельно держать ложку, и сиделке не приходилось кормить его. На тумбочке возле кровати лежал роман Джека Лондона «Белый клык». Кто-то принёс её около недели назад, как раз в тот вечер, когда я узнала, что половину денежной компенсации, выплаченной Алишеровыми по суду, пришлось потратить на папино лечение.

Штор на окнах не было. Единственный сосед по палате выписался вчера вечером, кого-то новенького положить не успели. Солнце светило ярко, и папа всё время щурился, прикрывая глаза рукавом больничной рубахи. Кое-как ему удалось примостить тарелку на тумбочку, но, подвинув её к краю, он случайно столкнул книгу. Джек Лондон с грохотом повалился на пол.

– Ладно, дочка, – папа нахмурился и посмотрел немного левее места, где стояла я, – веди уже этого парня ко мне…