Глава семнадцатая

Но я не нашла «Демидыча». Ни через сутки, ни через двое, ни через неделю. Портрет Саввы и искусственные цветы на столбе возле перекрёстка на братьев Райт покрылись сантиметровой пылью, а в квартире на Подлесной поселились совершенно незнакомые мне люди. Я четыре дня вслушивалась в разговоры соседей, но так ничего и не услышала. Никто и словом не обмолвился о «Демидыче», а это означало только одно: человек, которого я называла своим другом, съехал и, похоже, съехал давно. Так давно, что соседи успели забыть о нём.

В больницу к отцу я вернулась разочарованная и злая. К счастью или к несчастью, заговаривать со мной он больше не пытался. Видимо, ждал «того парня». Часто смотрел в окно и прислушивался к шагам в коридоре. Жаль, мне было нечего предъявить ему. «Демидыч» уехал. Причём, не просто уехал, а сбежал из своей квартиры. И в глубине души я понимала его. Общение с призраками до добра не доводит. Вот он и решил раз и навсегда порвать все нити, связывающие его с нами.

А Ромка тем временем снова забросил учёбу. Разыгрывать паиньку больше не требовалось. Тимура посадили – общественность успокоилась. Сначала я даже мысленно защищала его. Списывала прогулы на заботу о папе. Ромка дежурил в больнице денно и нощно, покупал лекарства, помогал с кормлением, мытьём и переворачиванием, а иногда просто развлекал папу разговорами. Оксана Леонидовна тоже заглядывала, но не каждый день и из-за работы не могла сидеть долго, а вот тётя Глаша приехала всего два раза и наотрез отказалась остаться в городе:

– А дом как же? – восклицала она. – Тебе теперь тем более натуральные овощи нужны будут, свои с грядки. В магазинах ваших одна химия. Что за помидоры такие в ноябре? Тьфу! И помидорами-то не пахнут…

– Я ведь этим летом помочь не смогу. – Папа подвинулся к краю кровати и серьёзно посмотрел на тётю Глашу. – Ну зачем тебе? В городе воду из колодца таскать не надо: сама из крана бежит – горячая. Туалет тёплый.

– Не хочу, Коля! Вот даже не уговаривай. Что мне твой туалет? У вас на дорогах зимой грязнее, чем у нас осенью.

Так она и укатила в свою деревню, выпросив «повозиться в земельке ещё хоть годочек». Может, и правду деревню любила, а может, нахлебницей в городе стать боялась и за папой ухаживать не хотела. Кто ж её разберёт теперь, только вот Оксана Леонидовна в тот день сильно обиделась:

– Могла бы и помочь брату-то, – в сердцах говорила она, повязывая на шею шарф. – Пенсионерка ведь. Сейчас зима. Куда торопится? Хоть бы деньги на сиделке сэкономили… Ты ведь тоже не трёхжильный. На учёбу бы вернулся…

Ромка молчал. Папе постепенно становилось легче. Его лечащий врач начал поговаривать о выписке: папа уже как две недели одевался сам и по вечерам даже прогуливался вдоль коридора, правда, пока медленно и опираясь на стену. И Ромка искренне этому радовался, но возвращаться в университет не стремился. В январе он не сдал ни одного экзамена, причём даже не завалил, а просто не явился. Декан отчаянно протягивал ему руку и был готов принять всё потом, в марте или даже позже. Преподаватели его жалели, однокурсники сочувствовали. Только вот их сочувствие и помощь Ромка ни в какую принимать не хотел.

С медициной он решил порвать окончательно, причём сразу и одним махом. Начал просматривать объявления о работе и чаще всего подчёркивал те, что содержали слова: «Продавец бытовой техники» и «Офис-менеджер».

«Теперь точно всё, – вздыхала я, пока он старательно обводил в кружочек «особенно интересные предложения», – ещё чуть-чуть и документы заберёт, если до этого его не отчислят. В конце концов, и у декана однажды терпение лопнет, и тогда…»

А вот что последует за этим «тогда», мне совсем не хотелось думать.

***

– Послезавтра Вас выписывают. – Вид у Ромки был довольный, как у кота, греющегося на солнце. – Конечно, на работу пока выходить рано. Некоторое время побудете дома. Но коллегам Вас навещать не запрещается. Мы с Костей тоже зайдём. Кстати, я утром Татьяну Сергеевну встретил. Она Вам привет передавала. Спрашивала о здоровье. Что-то про учеников рассказывала. Вроде кто-то из 11 «А» заскочить хотел.

– Пускай, – папа улыбнулся и поудобнее устроился на подушке. – Вчера Галина Ивановна заходила. Апельсины принесла. Даже детей привела. Правда, их охранник не пустил. Но они мне в окошко покричали. Смешные. Одним словом – шестиклассники.

Усмехнувшись, Ромка кивнул, а затем подошёл к окну и раздвинул шторы, которые повесили только вчерашним утром. С неба падали крупные хлопья снега, но день, по-видимому, был тёплый. Несколько молодых ребят зашли в больницу без шапок.

– А вообще неплохо бы заняться скандинавской ходьбой. Говорят, она здорово помогает. Главное – не переусердствовать. Потихоньку. И увеличивать нагрузки надо постепенно.

Папа потёр подбородок, выдавил улыбку и тоже посмотрел в окно. Чаще всего, снегопад его забавлял, но иногда наводил на грустные размышления.

– Рома, – начал он минуты через две, хорошенько прочистив горло, – ты можешь найти того человека и привести ко мне?

– Какого человека? – Ромка приподнял брови и вернулся на приставленный к папиной кровати стул. Судя по взгляду, он совершенно не понимал, что папа от него хочет.

– Того человека, который приходил к тебе в квартиру за неделю до суда. – Папа наморщил лоб и потёр переносицу, отчаянно пытаясь выудить из памяти нужно имя. – Кажется, его звали Антон. Да, Антон Демидов.

– Экстрасенс что ли?

Ромкины губы изогнулись в улыбке. Скорее всего, он воспринял папины слова, как шутку, а потому громко расхохотался. Антон Демидов больше не вызывал в нём раздражения, во всяком случае, до того момента, пока он не понял, что папа не шутит.

– И о чём Вы хотите с ним поговорить?

– О Наташе, конечно.

– О Наташе?

Папа снова кашлянул и снова выдержал паузу. Посмотрел в окно, полюбовался снегопадом и только потом встретился глазами с Ромкой.

– Помнишь, после похорон ты говорил, что ощущаешь её присутствие? Везде. Словно она всегда рядом.

– И что?

– Она рядом. Она действительно всегда рядом с нами.

– То есть, Вы хотите сказать, – Ромка хохотнул и отбросил назад чёлку, – что теперь тоже видите призраков?

– Не вижу, – папа отстранённо покачал головой, – но чувствую её присутствие. Она в палате. Где-то здесь. Там. Там или там… – И он по очереди показал на каждый из углов, кроме того, где действительно стояла я. – Понимаешь, когда моё сердце перестало биться, сначала наступила темнота. Кромешная. Я как будто уснул, а когда проснулся, увидел тебя, склонившегося над моим телом. Ты давил на мою грудь и пытался запустить сердце. Я слышал всё: все звуки, разговоры, шептания, плач, твоё прерывистое дыхание. У тебя дрожали плечи от усталости, пот с лица лил градом, но ты не сдавался. Всё давил и давил. А она… Наташа сидела напротив тебя и гладила мои волосы.

– Наташа? – Ромкины глаза округлились. Он резко соскочил со стула и отошёл к стене. Самой дальней от папы. Во взгляде его промелькнули сначала жалость, потом страх. Жуткий, до дрожи. Именно так прохожие смотрели на «Демидыча», когда тот впервые увидел меня у столба Саввы.

– Наташа! В том самом белом платье, в которое обрядила её твоя мать. Волосы распущены по плечам. Немного прозрачная. Я разговаривал с ней. Ты даже не представляешь, как сильно она тебя любит…

– Николай Андреевич, я…

– Я не закончил, – голос папы зазвучал громче. – Я видел свет и видел свою жену в этом свете, за ней мать с отцом. Понимаешь? А Наташа никуда не ушла. Она здесь, с нами… Мне нужен этот человек. Надо найти его. Я знаю, где он живёт. Выяснил как раз перед заседанием, благодаря родителям одного ученика. Я ведь пришёл только под конец суда. Только приговор успел послушать.

Ромка сжал губы в тонкую линию и отвёл глаза. Лицо его сделалось каменным. Он словно маску надел и одним махом спрятал под ней все эмоции, которые испытывал.

– Ваше сердце остановилось на пять минут и тридцать семь секунд, – начал он, тщательно подбирая каждое произнесённое слово. – Ровно столько же мозг испытывал кислородное голодание. Такое бывает часто. Коридоры, свет, умершие родственники. Но всё объяснимо. Из-за нехватки кислорода возникают галлюцинации.

– Это не галлюцинация! Наташа действительно сейчас находится в палате. Я чувствую, когда она приходит и когда уходит. Не могу объяснить, но чувствую. И ты тоже, но боишься признать… Неделю назад я попросил её позвать того человека.

– И что же он не пришёл в таком случае? Почему Наташа не привела его? – В голосе Ромки проскользнуло ехидство.

– Видимо, она не может, поэтому я и прошу тебя. Он живёт в двухэтажном доме на Подлесной. Квартира №5…

– Она не может его привести, потому что умерла. Её здесь нет, и она Вас не слышит. Этот человек либо шарлатан, либо сумасшедший.

Папа отвернулся к окну и прикрыл глаза. Спорить с Ромкой он больше не хотел. Настаивать на встрече с Антоном Демидовым тоже смысла не видел. Ромка сказал что-то ещё. Папа махнул рукой. Через три минуты дверь в палату закрылась, и я услышала Ромкин голос из коридора. Он что-то доказывал врачу и просил пригласить психиатра. Медицинские термины, смешанные с ругательствами, вылетали из его рта, как пули. Он требовал новое лекарство и срочно. Доктор молчал и лишь напоследок, хлопнув по-отечески Ромку по плечу, сказал, что пациенты, которые пережили остановку сердца, и не такое, бывает, выдумывают, но проходит это быстро, поэтому беспокоиться не о чем.

Но Ромка не мог не беспокоиться. Вечером за пивом у телевизора его трясло ещё сильнее, чем утром в больнице. Костя его, естественно, поддержал. Сообща они пришли к неутешительному выводу, что «по Николаю Андреевичу в скором времени заплачет психушка».

– Работать он не сможет, – откусывая кусок от огромного гамбургера, рассуждал Костя. – Скоро Альцгеймер начнётся. Ох, Ромыч, не завидую я тебе. Тётка – молодец. Вовремя в свою деревню свинтила, а тебе теперь расхлёбывать…

Ромка не ответил и молча отхлебнул пива. Несколько капель пролилось мимо и побежало вниз по подбородку к шее.

– Слышал, про Алишеровых? В пересмотре дела им отказали. – Костя хохотнул и увеличил громкость телевизора. – Будет сидеть. В марте ему исполнится восемнадцать, и тогда его переведут из воспитательной колонии во взрослую.

– Думаешь, переведут?

– Конечно, переведут! – Костя открыл новую банку и передал Ромке. Тот кивнул и разом выпил всё предложенное пиво, а затем вытер рот рукавом. На губах его появилась улыбка, которая в какой-то момент напомнила мне Саввину. Не радостная, не дружелюбная, а мстительная и хищная. Савва также смотрел на «Демидыча» тогда в камере. Также смотрел и улыбался…

***

Папу выписали через два дня. А ещё через день, взяв такси, он отправился на Подлесную. Чутьё меня не обмануло. Антон Демидов действительно съехал, но никто из соседей не знал, куда и зачем, хотя один парень сверху не постеснялся сказать, что по этому поводу закатил отличный праздник:

– Антон этот – чудик был. Всем мешал, то кричал, как ребёнок, то выл, как баба. Псих, одним словом. Его и в изолятор увозили, и в дурку. У психиатра на учёте состоял. А тебе, старик, он зачем сдался?

– Да знакомый. Повидать хотел.

Папа пожал парню руку и вернулся в такси. С Ромкой полученной информацией он решил не делиться. Обо мне тоже больше не заговаривал. Вёл себя приветливо, но старался при встрече держать дистанцию. Видимо, разрабатывал в голове какой-то план, в который до поры до времени никого посвящать не собирался. И лишь иногда, по вечерам, в постели восклицал, глядя в стену: «И где же мне искать этого парня, Наташа? Ты хоть намекни как-нибудь».

Только намекать было нечего. Где искать «Демидыча» я и сама не знала, хотя и думала об этом постоянно. Прочёсывала улицы, заглядывала в церковь и полицию и всё больше склонялась к выводу, что уехал он в другую местность.

Однако, как ни крути, «Демидыч» особой смелостью не отличался. По крайней мере, сколько я его знала. Бороться не умел. Обстоятельства часто загоняли его в угол, откуда он не видел выхода. Таких мужчин тётя Глаша называла рохлей или мямлей, приговаривая, что они не могут помочь себе сами и всегда ищут надёжных покровителей. На «Демидыче» висели бывшая «условка» и учёт у психиатра. Он и в нашем-то городе не мог работу найти, что тогда про другой говорить? Родственников, кроме бывшей жены, у него было, друзей – тоже. Правда, имелся один заочный знакомый. Точнее, знакомая. Сильная, влиятельная, властная. Да ещё и с секретом, о котором он знал…

***

Мысль о Пестеревой пришла мне на ум на четвёртый день после папиной выписки. Если «Демидыч» действительно уехал, то только в Ч***. Ч*** всем хорош, маленький, уютный и к областному центру находится близко. А если Екатерина Сергеевна и правда изъявила желание ему помочь, то он наверняка и прописываться не стал, чтобы не нашли…

Я прыгнула в поезд на следующее утро, а по приезду первым делом помчалась к Пестеревой, надеясь обнаружить в её доме нового консьержа или, на худой конец, дворника, но… не нашла никого. «Демидыча» поблизости не было. Водитель у Екатерины Сергеевны не сменился. Она по-прежнему жила одна, смотрела телевизор и возилась с рабочими документами.

Сжав зубы, я решила попробовать ещё раз и утром направилась в детский приют. Весь Ч*** был занесён снегом. Ночью случилась сильная метель. Из-за нечищеных дорог образовались крупные пробки. Машины сигналили наглым пешеходам, которые поплотнее нахлобучивали на уши шапки. Деревья прогибались под тяжестью снега, а я шла и шла вперёд. Шла до тех пор, пока не встретилась с ним нос к носу.

Удача улыбнулась мне. «Демидыч» поселился в приюте. Устроился работать то ли сторожем, то ли охранником, то ли разнорабочим. Возможно, всем сразу. Во всяком случае, когда я его увидела, он старательно расчищал дорожку к главному входу. Раскрасневшийся, в новой шапке-ушанке и синей телогрейке. Без синяков, без хромоты. Щёки его округлились, плечи стали шире, да и вообще выглядел он гораздо лучше, чем при нашей последней встрече.

Я подходила к нему медленно, не спеша, осторожно. Окликнула по имени, помахала рукой перед глазами. Ткнула в плечо. Но… он не обратил внимания. Даже головы не повернул, словно и не видел меня больше. Я села на его огромную деревянную лопату, но он и тогда меня не почувствовал. Глаза его смотрели спокойно. Без волнения. Без страха. Он просто чистил снег и мурлыкал себе под нос какую-то песню.

Так вели себя люди в вагоне, на улице и в суде. Так вёл себя папа и Ромка, Пестерева, врачи из скорой помощи и многие-многие другие. Простые, обычные люди, которые никогда не видели призраков…

Теперь «Демидыч» тоже смотрел сквозь меня. Не знаю, как и почему, но он лишился своего дара. Я разговаривала с ним, просила, умоляла, а он и ухом не вёл. Вот так как-то… Найдя в детском приюте, я потеряла его окончательно…

Домой я возвращалась вечерним поездом. Не было ни страха, ни тревоги, ни разочарования. Грудь окутало знакомое чувство пустоты и вывернутости наизнанку.

Ромка встретил меня, сидя в моём кресле. Ноутбук в последнее время не открывался. Подписчики молчали. В вечерних новостях о Тимуре больше не говорили. Даже Кости поблизости не было. Никого не было – Ромку наконец-то все оставили в покое.

– Твоему отцу с каждым днём всё лучше, – вдруг произнёс он и вытащил из кармана зажигалку. – Николай Андреевич теперь сам ходит за продуктами. Сам покупает лекарства. Сам справляется по дому. Я больше ему не нужен.

Я не знала, откуда в нашем доме зажигалка. Ромка никогда не курил. Плита на кухне стояла электрическая. К огню я с детства относилась плохо. Он пугал меня. Лет до шестнадцати даже спичку зажечь боялась, а зажигалку и подавно, а Ромка так спокойно включал и выключал её, будто это было обычным его развлечением. Пламя-то загоралось, то погасало, то опять появлялось на самом кончике, почти в его пальцах, а потом вдруг коснулось кожи. Раз, второй, третий и так до тех пор, пока не оставило на ладони красный след.

Но Ромка и глазом не моргнул, словно огонь и не причинял ему боли. По крайней мере, физической. И это пугало меня. Пугало до такой степени, что хотелось кричать…