Глава восемнадцатая

И я впервые не стала сдерживаться. Закричала громко и пронзительно. Стёкла в окнах задрожали, а в самом верху, на форточке, слегка наискосок потянулась едва заметная трещина. Подняв голову, Ромка внимательно посмотрел на стёкла, спрятал зажигалку в карман и, шагнув к подоконнику, потрогал раму. Внизу, у входа в подъезд, тарахтела чья-то Tayota. В метрах ста от неё по свежевычищенным от снега рельсам грохотал сине-красный трамвай. Усмехнувшись, Ромка задёрнул шторы и плюхнулся обратно в кресло. Наверное, как обычно списал дребезжание окон на дороги и транспорт.

Я вздохнула и попыталась выбросить из шкафа одну из книг. Сжимала и разжимала зубы, отчаянно двигая «Унесённых ветром», а они, словно издеваясь, всё так же оставались на месте. Усталость валила с ног, и в тот момент, когда я уже решила махнуть на Скарлетт рукой, роман Маргарет Митчелл наконец поддался и полетел вниз, но… Ромка даже бровью не повёл. Молча встал и положил книгу у телевизора.

Говорят, человек видит только то, что хочет видеть. Либо то, во что верит. Ромка не верил в призраков и не верил в моё присутствие. Я могла уронить на него весь книжный шкаф, но он и тогда бы нашёл этому логическое объяснение.

Однако самое отвратительное заключалось не в отсутствии его веры. Самым отвратительным было то, что Ромка как будто начал проверить себя на способность чувствовать. Зажигалка в нашем доме появилась не просто так. Это его странное желание причинить себе боль сбивало с толку. А если завтра он бросится под пули, ввяжется в уличную драку или вбежит в горящий дом? Как тогда я остановлю его? И остановлю ли?..

***

Свет в папиной квартире теперь горел даже ночью. Крохотная настольная лампа откуда-то взялась на его тумбочке сразу после возвращения из больницы. С ней он засыпал гораздо лучше, да и лекарства на пол не падали. Папа уже готовился ко сну, когда я переступила порог спальни, но это не помешало ему сразу почувствовать моё присутствие:

– Целых два дня тебя не было, дочка. Выяснила, где этот парень?

– Выяснила, – ответила я. – Только вот не знаю, как тебе передать.

Папа промолчал. Он по понятным причинам не услышал меня, просто перевернулся на другой бок и посильнее укрылся одеялом. Я присела на краешек кровати и скользнула взглядом по их с мамой портрету, висевшему на стене. Там им едва перевалило за двадцать. Наверное, даже ещё дипломы не получили.

Конечно, самым простым было написать папе записку. Взять ручку или карандаш и нацарапать на одной из его тетрадей: «Антон Демидов живёт в детском приюте в Ч***». Но, увы, никакой пишущий инструмент взять в руки я не могла. Поднять его кое-как получилось, но надавить или вывести хоть какие-то каракули даже надежды не было, поэтому пришлось в спешном порядке искать другой, более доступный способ.

Утро я начала с того, что переключила на папином телевизоре несколько каналов. О Ч*** говорили только на одном, и я возвращалась на него трижды, но папа так ничего и не понял, но зато от души отругал антенну.

На следующий день я скинула с полки «Педагогическую поэму». После боя с «Унесёнными» дело с книгами пошло проще. Шкаф уже не выглядел таким угрожающим, да и устала я в этот раз намного меньше. Но помогло это слабо. Папа долго рассматривал портрет Горького, а потом пришёл к выводу, что «Демидыч» переехал на улицу Макаренко.

Намекнуть прозрачнее я не могла. Но знала, кто может. На свой страх и риск я бегом направилась к Альбине. Савва бы и слушать меня не стал, но с ней я ещё могла договориться.

Найти младшую Пестереву оказалось нетрудно. Она, конечно же, пребывала в родильном отделении и, печально качая головой, смотрела на крохотного младенца, у которого на правой ноге не хватало двух пальцев.

– Мизинец сросся с безымянным, а указательный – со средним, – нараспев произнесла она, громко шмыгая носом.

Времени у меня не было, и, бросив беглый взгляд на рыдающую мать, я заставила Альбину повернуться к себе.

– Антон уехал, – затараторила я, – в Ч***. Работает в детском приюте. Дорожки чистит. Меня больше не видит. Не знаю, почему. Зато папа теперь верит в призраков. И верит Антону. Он видел меня. Пережил клиническую смерть и теперь верит. Нужно, чтобы они поговорили, но я не могу объяснить папе про Ч***. Ты можешь попросить Савву, чтобы он написал для папы записку.

– Антон сбежал от Саввы, а ты хочешь сдать его ему?

– У меня выбора нет. Потом разберёмся. Просто уговори и…

– Выбор есть всегда. Просто он тебе не нравится.

От переизбытка чувств я сжала зубы. Место, где раньше располагалось сердце, пронзила обида. Я что, школьница ей, чтобы меня учить? Не хочет – сама справлюсь. И резко развернувшись, я бегом выбежала из родильного отделения.

«Ну и ладно, – рассуждала я, скользя по заснеженному асфальту, – Времени, конечно, уйдёт немало, но я достучусь до папы. Буду тренироваться по чуть-чуть. Глядишь и получится. Получилось ведь тогда на Подлесной: и вентиль завернула, и дверь открыла, и окно разбила. Хотя тогда меня страх подстёгивал. И желание спасти чью-то жизнь. Сейчас стимулы слабее, но они всё равно есть. Папа должен встретиться с «Демидычем»! Встретиться и поговорить. После их разговора многое может перемениться. Сам «Демидыч» может перемениться от того, что ему наконец-то кто-то верит. Лишь бы найти способ. И побыстрее».

***

В конце января в город пришли морозы. Настоящие, трескучие и с ветром. Столбик термометра не сходил с отметки минус тридцать четыре градуса больше недели. В школах пришлось объявить дополнительные каникулы. Дворовые собаки выли от холода, и папа, ругаясь с соседями, пускал их в подъезд погреться и кормил дважды в день горячим мясным бульоном.

– Хоть какое-то доброе дело на старости лет сделаю, – приговаривал он, ставя на деревянный пол миски с едой. Самую маленькую и тщедушную собачонку он даже забрал к себе в квартиру. Слишком уж короткой выглядела её шерсть и худым тело.

Приёмыш почуял меня, как только оказался в прихожей. Оголил клыки и зарычал. Папа засмеялся и погладил его по коричневой морде.

– Свои. Свои. Это дочка моя. Она дурного не сделает.

Приёмыш послушался, но расслабляться не стал. Ухо держал востро. Спал на коврике под порогом, и как только я оказывалась рядом, поднимал голову и, глядя в глаза, начинал громко лаять.

– Эх, Саввы на тебя нет, – вздыхала я, жалея, что не могу попросить у него лапу. Собак я гладила только в деревне. У тёти Глаши их было двое. Кукла и Тишка. Она – темно-серая и кудрявая помесь болонки с дворняжкой. Он – чёрно-белый и пушистый не пойми кто. Оба маленькие. Оба в будке на цепи, но крикливые и любящие ходить в лес за грибами и ягодами.

Приёмыш ни капли не походил на них. Лапы длинные, уши торчком, расцветка яркая. А ещё молодой. Не щенок, но и не взрослый. Подросток, скорее всего, полугодовалый, но, не смотря на возраст, не озорной.

– Сильно не привыкай, – говорил папа, ставя перед приёмышем персональную миску, которая раньше была моей любимой кастрюлей. – Морозы закончатся, верну на улицу. Подкармливать буду, но не более. Мне с тобой гулять не под силу. Человека одного найти надо. Антоном зовут. Он где-то на Макаренко живёт. Не встречал, а, приятель?

Да, к сожалению, вы всё правильно поняли. Моя война с ручкой и тетрадкой так ничем и не кончилась. Я и к началу февраля не смогла написать записку с новым адресом «Демидыча». Правда, вчера мне кое-как удалось вывести букву Ч, которая по закону подлости больше смахивала на цифру семь.

Отчаяние наводило меня на грустные мысли, и я уже хотела оставить папу и прямиком направиться к Савве, заключить с ним сделку, обмануть Альбину и выдать «Демидыча». Я была готова на всё лишь бы получить заветную записку и наверняка ушла бы на улицу Братьев Райт, если бы вдруг уличный собачонок не оскалил клыки и не помчался со всех ног в сторону ванной.

Папа как раз в этот момент мылся в душе. Выходить он не стал, но несколько раз на приёмыша прикрикнул, однако тот и ухом не повёл и принялся лаять и скрестись у дверей с удвоенной силой. Папа снова повысил голос, я погрозила приёмышу пальцем, но тот завыл так, будто моему отцу угрожает самая большая в мире опасность.

– Что за непутёвая собака! – ругалась я, пытаясь схватить мохнатое недоразумение за спину. – Уйдёшь ты сегодня отсюда или нет?

Но собачонок не сдвинулся, а потом резко заменил вой рычанием. И в ту же секунду в ванной что-то упало. Что-то звонкое и тяжёлое.

В груди кольнуло. Отчего-то я вспомнила суд и папину остановку сердца. Неужели опять…

Сама не зная как, я оказалась в ванной.

Слава Богу, там всё было нормально. Почти хорошо. Папа стоял на коврике и завязывал халат, а около его синих тапочек без задников валялись осколки стеклянной полочки, которая ещё пять минут назад была плотно прикреплена к зеркалу.

– Ну, давно бы так, Наташа! – с легким упрёком в голосе проговорил он, глядя туда, где раньше располагалась полочка.

– Давно бы так что? – не поняла я. Пришлось оглянуться. Из горла вылетел смешок. Хотя, нет, не смешок. Смех. Радостный смех, потому что с запотевшего зеркала медленно исчезали слова: «Антон в детском приюте Ч***».

***

Папа поехал в Ч***, как только спали морозы, а, выйдя на станции, прямиком направился в Дом малютки. По-видимому, он хорошо знал этот город, потому что ни разу не спросил у мимо проходящих людей дорогу. Возможно, когда-то давно даже жил здесь либо в силу обстоятельств часто посещал детский приют.

Судя по заледеневшим окнам трамваев и автобусов, морозы Ч*** тоже не обошли. Дороги покрылись толстой коркой льда, и папе всё время приходилось опираться на трость, чтобы не растянуться на асфальте.

Когда здание приюта, наконец, показалось, я осмотрелась вокруг. Машина Пестеревой поблизости не стояла, и это почему-то обрадовало меня. Впрочем, «Демидыч» на улице в это утро тоже не дежурил. Тропинка к главному входу была тщательно вычищена, а новых снегопадов небо пока не предвещало.

Папа не стал тянуть и сразу открыл калитку, а потом также решительно зашёл внутрь. От быстрой ходьбы щёки его раскраснелись, а дыхание стало тяжёлым.

– Вы записаны?

На месте охранника сидел «Демидыч». Он узнал папу сразу, но вида почему-то не подал и стал старательно застёгивать чёрную куртку с изображением сокола.

– Записан.

В знак приветствия папа протянул ему руку. «Демидыч» сглотнул и отвёл глаза. Папина рука так и осталась висеть в воздухе.

– Мы можем поговорить. Не здесь. На улице.

– Нет.

– Я много времени не отниму.

«Демидыч» покачал головой и взял в руки стопку сканвордов со стола, но потом, словно одумавшись, вернул её обратно.

– Послушайте, Антон, я верю Вам. – Расстегнув «молнию» на пуховике, папа присел на стул, стоящий у противоположной стены, – и хочу поговорить о своей дочери.

– О своей дочери?

– О Наташе. Вы рассказывали о ней. Тогда, помните?

– Не помню. – «Демидыч» опять покачал головой. В его маленьких юрких глазах на секунду показалась боль. – Я не помню, простите. В тот день я был не в себе. Не принимал таблетки. Мне не нужно было…

– Нет, нужно, – папа выделил голосом последнее слово. – Ты всё правильно сделал. Я тоже видел её и знаю про свет. Ты говорил, что она не хотела ареста Тимура.

– Я не помню. – «Демидыч» затряс головой и опять стал напоминать загнанного в угол ребёнка. – Я, наверное, зря это сказал. Призраков не существует…

– Да нет же, – папа подвинул свой стул ближе, – они существуют. Наташа написала мне твой адрес на запотевшем зеркале. Её и собака моя чует. Ты ведь видишь её, да? И сейчас видишь?!

– Не вижу. Я, к счастью, больше её не вижу.

В глазах папы промелькнуло разочарование. Он хотел сказать что-то ещё, но не нашёл слов. По коридору, мерно постукивая каблуками, прошла женщина. Я с трудом узнала в ней Галину Ивановну.

– Вам что-то нужно? – спросила она и с опаской взглянула на «Демидыча». По её плотно сжатым губам было нетрудно догадаться, что его вид ей явно не нравится.

– Ничего. Я уже ухожу.

Застёгивая пуховик, папа повернулся к дверям. Его пальцы дрожали, и он никак не мог свести концы «молнии». «Собачка» то и дело вылетала, и процесс застёгивания приходилось повторять вновь.

– Вам помочь? – Заведующая приютом развернулась на каблуках и вплотную подошла к папе.

– Не стоит. Я в порядке. – Наконец справившись с замком, папа вышел за дверь и прижал руку к левой половине груди. Ноги его подкосились, и чтобы не упасть, он схватился за угол здания.

Оставшуюся часть дня он провёл на вокзале и больше в этот день со мной не разговаривал.

***

Февраль медленно, но верно подходил к концу. Близился мой день рождения. В той самой столовой, где проходили мои свадьба и поминки, Оксана Леонидовна заказала несколько больших пирогов. С мясом, рыбой и картошкой. Папа не заказывал ничего. В последнее время он стал раздражительным и часто срывался на учениках и коллегах. Произошедшее в Ч*** сильно подкосило его. Он рассчитывал на «Демидыча». Мы оба рассчитывали. Но наши расчёты нас подвели.

Собаку-приёмыша папа решил оставить. Тот всё так же спал на коврике возле входной двери и питался остатками с хозяйского стола. Гулять уходил сам. Приходил тоже сам, оповещая о своём возвращении царапаньем в двери. Иногда папа подолгу сидел на пороге, гладил его и глядел в пустоту.

Судя по всему, он ждал от меня новых посланий на зеркале. Но я молчала, хотя и пыталась писать, когда оно запотевало. Получались едва разборчивые каракули, которые папа не мог разобрать, хотя и старался.

А ещё я стала чаще думать об Альбине. Сначала я очень сильно злилась на неё, тогда в конце января, когда она вдруг вздумала учить меня жизни и отказалась говорить с Саввой. Но потом, после надписи в ванной, во мне что-то переменилось. Видимо, Альбина смогла уговорить сына. Она помогла мне. Нестеров не только оставил папе послание, но ещё и не ринулся за нами в Ч***. Во всяком случае, рядом с «Демидычем» я его не видела. А может, он заглядывал, но ушёл, придя к выводу, что теперь, когда рыжий бородач не видит призраков, «играть» с ним совсем неинтересно.

Я не знала ответа на этот вопрос и просто строила безумные теории. День переходил в ночь. Ночь сменяла день. Приёмыш спал у порога, папа постепенно уменьшал количество таблеток на тумбочке, а Ромка искал работу.

За три дня до моего юбилея он принёс домой аттестат и швырнул его в нижний ящик стола. На секунду мне показалось, что пол под ногами качается. Ромка бросил университет. Всё-таки бросил.

Мириться с этим я не собиралась. Последний шанс переубедить Ромку ещё оставался, и я не могла его не использовать. Мой муж слушался папу. Хоть немного да слушался. И я собиралась писать на запотевших окнах до посинения, лишь бы папа понял меня.

Когда я вошла в квартиру, он жарил котлеты. Приёмыш залаял. Папа поднял голову и поприветствовал меня. А следом сказал что-то ещё. Но что именно я не услышала, потому что в дверь позвонили.