Глава девятая

«Демидыч» хмыкнул и подошёл к окну, тому самому, что было занавешено одеялом. Я не рискнула идти за ним, решила не давить лишний раз и просто дать время всё обдумать. Считала секунды, разглядывала потолок, мы оба молчали, а потом занавески опять зашевелились. «Демидыч» кашлянул, обнял себя руками за плечи и прижал подбородок к шее.

– В комнате холодно, да? – осторожно поинтересовалась я. – Призраки температуру не чувствуют. Призраки вообще мало что чувствуют… – За разбитое окно вдруг стало жутко стыдно. – У тебя есть деньги, чтобы вставить стёкла?

Он едва заметно кивнул и грустно усмехнулся. От такой усмешки мне стало ещё хуже.

– Прости, я хотела как лучше.

– Как лучше для себя. – Голос «Демидыча» заставил меня поёжиться. Звонкий, неприятный, резкий. – С чего ты вообще взяла, что твои родственники мне поверят? Я для всех сбрендивший алкоголик. А вдруг они решат, что я шарлатан, который использует их, пытаясь нажиться на чужом горе?

– Мы что-нибудь придумаем. Расскажем то, что было известно только мне. Возможно, сразу не получится, но попытаться стоит.

– И что же ты хочешь им передать?

– Что я буду рядом, пока не придёт их время. Что я всегда с ними. А ещё про Тимура…

– Какого ещё Тимура?

– Тимур – это мальчик, который меня…

Пытаясь вытянуть из памяти нужное слово, я задумалась. На ум не приходило ничего хорошего. Я с лёгкостью могла подобрать к этому проклятому глаголу десяток синонимов, но ни один из них не казался правильным. Пауза затягивалась, напряжение усиливалось. Потеряв остатки самообладания, «Демидыч» закончил за меня сам:

– Убил?

– Я хотела сказать: сбил.

– Если бы сбил, ты была бы жива. – Он снова хмыкнул и отвернулся.

– Мы могли бы начать с Саввы. Попробовать разыскать его родственников. Вдруг встреча с матерью поможет ему забыть о мести.

– Уходи…

Последнее слово «Демидыч» произнёс глухо. Так обычно говорят тяжело больные или сильно уставшие люди. Люди, которые никого не хотят видеть.

– Послушай, так нельзя… – попыталась объяснить я, но он опять закрыл уши руками и затянул старую шарманку. Только в этот раз песню сменил. Вместо «Ты не существуешь» заиграла «Уходи»…

– Ладно. – Для пущей важности я кивнула. Говорить что-то сейчас было бессмысленно. Он бы вряд ли услышал, а я бы, начав настаивать, сделала только хуже. Видимо, прошло слишком мало времени. – Но если захочешь меня увидеть, то…

– Не захочу, – отчеканил он. – Уходи, пожалуйста. Найди кого-нибудь другого поумнее и посильнее. Я в этом деле пас.

– Как знаешь…

Выскользнув за дверь его квартиры, я прижалась к стене и сползла на пол. Села прямо на чей-то пыльный коврик и подтянула колени к груди. Даже отвращения не почувствовала, а когда-то была чистюлей…

Вы спросите, испытывала ли я разочарование? Как ни странно, нет, разочарования не было, только страх и усталость, поэтому я и сбежала так быстро. Боялась, что в припадке чувств «Демидыч» произнесёт: «Не возвращайся». Вот тогда бы я точно расстроилась, а так… Так у меня ещё оставалась хоть призрачная, но надежда… В конце концов, Ромка когда-то тоже сказал: «Уходи», но это не помешало нам пожениться. Значит, и сейчас всё может выгореть. Надо просто выждать время. Просто подождать, потому что «Демидыч» ещё может передумать…

***

Когда я вернулась в квартиру, Ромка, лёжа на кровати, смотрел телевизор. Закрытый ноутбук стоял в углу, рядом валялось несколько учебников и тетрадей. Значит, занимался… Я улыбнулась, подошла ближе и совсем как у «Демидыча» присела на край кровати. Мне больше не хотелось взвешивать за и против. Я устала, перегорела и вымоталась, а потому, упав на подушки, вытянулась во всю длину и прижалась к Ромке. Прижалась так, чтобы между нами оставалось чуть-чуть места.

– Где ты сейчас? – вдруг произнёс он и посмотрел на потолок. – Почему-то мне кажется, что в раю.

– Конечно, в раю, – засмеялась я, жалея, что не могу пригладить его вихрастую чёлку. – Когда ты рядом и не хулиганишь, я в раю…

Вы, наверное, считаете, что между нами всё и всегда было идеальным? Смею вас расстроить: не всё и не всегда. Мы сорились, ссорились часто и, бывало, с пеной у рта, но это не мешало нам снова и снова возвращаться друг к другу…

В две тысячи седьмом году снег выпал рано. Уже к первым числам ноября были занесены все дороги, а по обочинам стояли сугробы в человеческий рост. Соседи с машинами жаловались на коммунальщиков и проклинали правительство, а я улыбалась, сжимая одной рукой томик стихов Ахматовой, а другой – горячие Ромкины пальцы. Мы сидели на подоконнике и отчаянно делали вид, что читаем. Марафон «Звёздных воин» подошёл к концу ещё вчера, а сегодня мы отмечали последний день каникул, играя в игру «Кошка министра» и попивая молоко с печеньем.

– Мне нужно уйти ненадолго.

Папа так резко заглянул в гостиную, что я едва не уронила Ахматову в свою кружку. Хорошо, что Ромка успел поймать её, едва заметно коснувшись ладонью моего обнажённого предплечья.

– Ненадолго. Минут на пятнадцать, – повторил папа, сделав ударение на последнем слове.

Я кивнула, он выдавил вялую улыбку. Было заметно, что уходить ему явно не хочется.

– Мы будем читать, – заверила я и помахала перед папиным носом «Записками юного врача». Ромка плотно сжал губы, чтобы не рассмеяться. Как только в замочной скважине провернулся ключ, он набросился на меня с дикими поцелуями.

– Ладно-ладно, не буду больше, – пообещал он, как только я начала уворачиваться. – Уже закончил, видишь?

В капитулирующем жесте он даже поднял руки над головой, но я всё равно слезла с подоконника. Нет, дело было не в том, что мне не нравилось целоваться. Очень даже нравилось, но иногда Ромка перегибал палку, и это «иногда» в последнее время стало проявляться слишком часто, особенно, если папа по каким-то причинам уходил из дома.

– Что-то не так? – нахмурившись, спросил он, когда я села в кресло и включила телевизор.

– Не так.

– Расскажешь?

– Мне не нравится, когда ты это делаешь?

– Что это?

Он чуть приподнял брови. Я прикусила губу, не зная, как сказать, что «это» означало лапать меня за грудь.

– Нам по шестнадцать лет.

– Мне через неделю будет семнадцать.

– Я уже купила тебе подарок.

– Хорошо, я понял. – Он спрыгнул с подоконника и, сжав мои запястья, заставил встать и посмотреть в глаза. – Больше никаких рукоблудий. Честно-честно. Что поделать? Сам себе выбрал строгую девушку.

– То-то же, – я щёлкнула его по носу, а потом крепко обняла. По правде говоря, я боялась, что он обидится или начнёт специально задирать меня фразами вроде: «Ну, тогда докажи, что любишь меня», но всё обошлось. В тот вечер обошлось…

Правда, на следующий день Ромка заболел и не пришёл в школу. Утром выяснилось, что у него бронхит, причиной которого стала вечно не застёгнутая куртка. На занятия я пошла одна, а вечером собиралась проведать его, но папа попросил меня остаться. Из школы он вернулся раньше, а по пути домой встретил соседа с дачи.

Соседа звали Вовой Стариковым. Рослый, белобрысый паренёк, на два года старше меня, приходился единственным сыном Анфисе Стариковой, председателю деревни, в которой жила тётя Глаша.

Вовку забрали в армию ещё летом, но послужить Родине, как следует, не дали. Высокий и красивый, он попал в Кремлёвский полк, но от бесконечного марширования начал хромать. О себе дал знать старый перелом на левой ноге, который он схлопотал лет восемь назад, гоняя на отцовском мопеде. Вовку комиссовали – поездом он добрался до нашего города, но на электричку до деревни опоздал, вот папа и оставил его у нас в гостях на день. Точнее, на ночь.

– Наташа, покажи Володе город. Сходите в кино или в галерею, – миролюбиво попросил папа, ставя чайник на плиту. – Я бы сам сходил, но ты же знаешь, ноябрь – это месяц ассоциальных семей. Не знаю, во сколько мы сегодня с Галиной Ивановной от Галимзяновых вернёмся.

Я вздохнула. Галина Ивановна два месяца назад стала нашим новым социальным педагогом. Худенькая, тихая девушка, лет на шесть старше меня, с большими оленьими глазами и белыми кудрями, как у Барби. Папа, конечно, мог бы и не помогать ей, но через неделю-другую таких гуляний по Галимзяновым и не только по Галимзяновым она бы уволилась, школа бы опять осталась без соцпедагога, а директор побитой собакой всё равно бы приползла за помощью к папе. Ему бы в любом случае пришлось разгребать эти дела, но уже в одиночку.

– А как же Ромка? – Отказывать папе не хотелось, но Рамку было жаль ещё больше.

– Так у него температура почти тридцать девять градусов. Куда ты пойдёшь? Оксана Леонидовна просила дать ему поболеть спокойно.

Я вздохнула и поглядела на Вовку: тот заискивающе оголил зубы.

Мы вышли из подъезда около пяти, а в девять уже вернулись домой. Заскочили в музей, поглазели на скелет мамонта, взяли билеты на третьего Шрека и немного прогулялись по скверу. В снежки не играли. В снегу не валялись. Лишь в самом конце, перед тем, как зайти в подъезд, Вовка вдруг поцеловал меня в щёку и поблагодарил за прекрасный вечер.

– Спасибо тебе. – Он засмеялся и похлопал мой капюшон. – Давно так не веселился. А то в деревне, то сенокос, то заготовки.

– Хорошо, – я кивнула. – Приезжай ещё – повторим.

В подъезд мы зашли вместе. Папа уже вернулся и вовсю чистил картошку для жарки. Сняв куртку и сапоги, я побежала ему помогать.

Перед сном я позвонила Ромке. Голос у него был уставшим и больным. Через каждое слово слышался кашель:

– Я тебя ждал сегодня.

– Твоя мама попросила не приходить. Видимо, боится, что я тоже заболею. Во всём дурацкая куртка виновата.

– Ясно. Что днём делала?

– Да так, ничего. Читала, – соврала я. Мне не хотелось говорить, что я бегала в кино, пока он лежал дома с температурой.

– Ладно.

– Лечись давай.

Он засмеялся и снова закашлял. Смех вышел лающий. Мы пожелали друг другу спокойной ночи и сбросили вызов. Я легла спать, а утром папа отвёз на вокзал Володю. В школу я шла на своих двоих и даже не подозревала, во что выльется мой вчерашний поход в кино…

На занятиях я снова сидела одна и от скуки перебирала листки тетрадей. Если кто-то и шептался сзади, то я не слышала. После второго урока мне объявили, что вечером я уезжаю в Санкт-Петербург на всероссийский конкурс по английскому языку. Я радовалась, грезила о победе и мечтала обнять Ромку. Казалось, что, если я не увижу его сегодня, то непременно умру. В конце концов, у нас оставалось всего шесть часов до разлуки на целых четыре дня.

В звонок пришлось звонить долго. Ромка почему-то не спешил открывать мне. В какой-то момент я даже решила, что дома никого нет. Убрала палец с белой кнопки, загрустила и уже собралась спускаться вниз, но дверь наконец распахнулась:

– Привет!

– Привет.

Он был одет в чёрный шерстяной свитер. На ногах тёплые носки, словно сваленные из овечьей шерсти. На щеках слишком густой и нездоровый румянец.

– Как самочувствие?

– Пойдёт.

Я улыбнулась и почему-то подумала о шарфе, которого явно не хватало в этом чересчур утеплённом образе.

– Впустишь меня?

– Заходи.

Что-то насторожило меня в интонации его голоса. Обычно Ромка никогда не вёл себя так. Не озирался по сторонам, не щурил глаза, не разговаривал сквозь зубы. Я списала всё на бронхит. Тётя Глаша с детства учила меня, что обижаться на больных мужчин – грех: «Нет ничего хуже, чем мужик с температурой тридцать семь и три, – говорила она, – отвратительнейшее создание». Я скинула ботинки, повесила пуховик на крючок и на всякий случай широко улыбнулась:

– Сделать тебе чай?

– Нет.

–Тебе что, льдинка в глаз попала? – миролюбиво съехидничала я, по привычке пытаясь пригладить его вихрастую чёлку. Он отодвинул голову и отступил назад. Моя рука замерла в воздухе на полпути к его лбу. – Ты как Кай из «Снежной Королевы».

– Бери ниже. В сердце. – Он кашлянул, провёл рукой по волосам и как бы невзначай бросил куда-то в сторону: – Что вчера читала?

Я сглотнула. Сердце забилось в груди быстрее. По венам вместе с кровью побежал страх. Щёки горели. Я кожей чувствовала, что за этим вопросом стоит что-то большее, чем обычное любопытство.

– Так что ты вчера читала? Ахматову или «Записки юного врача»? – продолжил Ромка, испепеляя меня взглядом.

Что говорят в таких случаях в книгах или сериалах? «Я все объясню…» Или: «Это не то, что ты думаешь». Отпираться было бессмысленно. Он знал. Знал правду. Знал, что я вчера солгала. Я видела это по его глазам. Кто-то донёс ему на меня. Но только кто? И самое главное – что? Что ему про меня наговорили?

– Я не читала, – пришлось признаться мне. Голос звучал хрипло: в горле пересохло. От волнения я начала кашлять. – Папа попросил меня показать город одному нашему знакомому с дачи. Его зовут Вова Стариков. Мы просто сходили в кино и в музей. Я не сказала вчера, потому что…

– Потому что что? – напирал он.

– Потому что испугалась, что ты обидишься. Ничего не было. Я клянусь: ничего не было.

– Не было – сказала бы сразу. А ты обманула. Я к тебе прикоснуться лишний раз боялся. Ценил то, что ты чистая. А видишь, как вышло. К другому , значит, это не относится.

Я прикрыла глаза и глубоко вдохнула. Назревала буря, и у меня не возникало идей, как спастись от неё.

– Кто тебе сказал? Бурунова? Костя? Или Князева?

Он не ответил. Я прикусила костяшку на левой руке. Слёз не было. Только разочарование.

– Нет, мне всё же интересно. Почему ты веришь этому человеку больше, чем мне? – Сердце переполняла злость, к которой секундой позже добавилась боль. Они сплелись воедино и не хотели слушать разум. Я повысила голос. Эмоции зашкаливали, и мне было плевать, что у меня закончились аргументы.

– Уходи, – Ромка произнёс это слово громко и отчётливо, а потом отвернулся и пошёл к дверям своей комнаты. На секунду я оторопела, потому что ждала чего угодно: криков, оскорблений, упрёков, но только не страшного «Уходи…»

– Я… Ты должен мне верить.

– Уходи, – так же тихо повторил он, – и дверь за собой захлопни.

Я не стала спорить. Натянула ботинки, схватила с вешалки пуховик и выбежала в подъезд на площадку. Знаете, в Соединённых штатах Америки, когда человек поступает в больницу, его всегда просят оценить уровень боли по шкале от единицы до десяти. В тот день я поставила девятку.

Бежала домой пулей, плакать себе не разрешала, дорогу почти не видела и всё время мыслями возвращалась к нашему разговору в прихожей. Это самое «Уходи» казалось мне началом конца. Долгого и мучительного.

Папа с работы ещё не вернулся. В сердцах я даже обрадовалась этому. Боялась, что начну обвинять его в нашем с Ромкой разрыве. Мне нужен был кто-то виноватый. А ещё хотелось хоть чем-нибудь занять голову. Не думать, не чувствовать, не жить… Разложив по кровати учебники, я с остервенением начала повторять то, что и так знала. Даже сделала домашнее задание по математике, которое бы всё равно проверять не стали.

На вокзал меня отвёз папа. Я молчала, он ‒ тоже. Может, и догадывался о моём состоянии, но в душу лезть не хотел. Просто закинул сумку на полку и, поцеловав в макушку, пожелал удачи.

Конкурс прошёл плохо. Призовое место я не заняла, но меня впервые в жизни это не волновало. «Уходи» не просто сводило с ума, оно выворачивало внутренности наизнанку. Лидия Семёновна что-то говорила и говорила, а я, уронив голову на руки, смотрела на движущиеся деревья за окном. Домой не хотелось: легче мне не стало.

Приехали мы рано – около половины шестого. На перроне нас, естественно, встречал папа. Ромки не было. Я смахнула слёзы и отвернулась. Глупость какая: а с чего это он должен был быть здесь? Мы же в ссоре и, скорее всего, расстались. Папа обнял меня за плечи, а потом мы втроём сели в машину.

– Не спрашивай пока ничего, ладно, – зашептала я ему в ухо. – Потом, когда высплюсь.

Он пожал плечами:

– Как только у тебя появится желание, я сразу тебя выслушаю.

Через семь минут мы высадили Лидию Семёновну возле её дома, а ещё через десять вошли в нашу квартиру. На кровать я рухнула прямо в одежде. Ни мыться, ни переодеваться сил не было. Последние четыре ночи я почти не спала. Тоска в груди приобретала формы огромного зелёного аллигатора, который жадно пожирал мои внутренности, отчего-то решив начать с сердца.

Проснулась я ближе к двум. Не выспавшаяся, не отдохнувшая и разбитая. «Ничего страшного, – громко пообещала я отражению в зеркале. – Первая любовь и хороша тем, что она первая. Забудется. Надо на учёбе сосредоточиться, а то ещё и не поступлю никуда». И, засунув ноги в тапки, с несчастным видом поплелась на кухню.

– Проголодалась? – спросил папа, как только увидел меня. Он попивал чай из любимой кружки и с интересом рассматривал горы снега за окном.

– Не очень, – ответила я, – но после душа всё может измениться.

– Душ – это хорошо, но ты лучше в окно погляди. Живописный сегодня оттуда вид открывается. Думаю, он тебя непременно порадует.

Спорить не хотелось. «Быстрей посмотрю – быстрее отстанет», – решила я и прижалась животом к подоконнику. Ничего нового внизу не было. Как всегда, машины, как всегда, снег и…

Прямо перед нашими окнами парень в чёрной куртке нараспашку вытаптывал огромные, местами кривоватые буквы, которые складывались в: «Наташка, давай мириться!»

Дышать стало легче. Словно был насморк и исчез. Словно кто-то развязал на талии чересчур тугой пояс. По щекам снова покатились слёзы, но теперь уже счастья. Приложив ладошку ко рту, я дёрнула шпингалет, распахнула настежь окно и во всё горло закричала: «Давай!»

Ромка повернулся и помахал мне сдёрнутой с головы шапкой, а через мгновение послал несколько воздушных поцелуев.

– Ну, я же говорил, что понравится, – довольно произнёс папа, намыливая кружку в раковине.

Я рассмеялась и обняла его спину.

– Он мне всё-таки поверил? Понимаешь, поверил!

Папа усмехнулся и, повернувшись, погладил мои волосы.

– Конечно, поверил! Володя при желании может быть очень убедительным. Солдат всё-таки.

Я выдохнула и побежала в прихожую за курткой. С того дня «Давай мириться» стало нашей с Ромкой кодовой фразой.

***

Следующие две недели ничего не менялось. Ромка учился, подписчики в нашей группе ждали нового заседания суда, я сидела дома, навещала папу и иногда прогуливалась по улице Братьев Райт. Запомните: призраки, как правило, обитают в двух местах: либо рядом с родными, либо там, где остановилась их жизнь. Я успешно чередовала оба эти места. Савву не искала, «Демидыча» не трогала, о Тимуре старалась не думать.

На улице холодало. Люди заменили яркие плащи толстыми куртками, многие натянули на уши шапки. Светофор работал без перебоев. Время от времени я считала прохожих, которые скользили по пешеходному переходу, таща в руках тяжёлые сумки с продуктами. Врать не стану: «Демидыча» я вспоминала часто, но давить на него не хотела. Верила, что он одумается и придёт на улицу Братьев Райт. В мире иногда случаются странные вещи, если проблему не дёргать в разные стороны, она, бывает, разрешается сама. Главное – иметь терпение. Оно меня часто выручало, выручило и сегодня. На шестнадцатый день «Демидыч» нашёл меня сам.

– Где тебя носило? – зашептал он мне в затылок, пока я разглядывала странный рисунок на шапке одного из прохожих. – Четыре дня тебя выслеживал.

Я оглянулась. Он стоял у столба в том же плаще, что и две недели назад, только с отстриженной бородой и причёсанными волосами.

– Не хотела тебя беспокоить. Савва приходил?

Он быстро крутанул плечом и вытащил из кармана старый-престарый, наполовину убитый телефон и приложил к уху.

– Приходил. Мы не сладили… Но я дошёл до приюта. Нет у этого парня родных. Он из Дома малютки сюда приехал. Отказник. Только родился он не здесь, а в Ч***: в тамошнем приюте мест не было, вот и отправили его к нам.

– Значит, – я пожала плечами, – нам можно попробовать поискать его родителей в Ч***.

– Нам?

– Ну, ты же не просто так меня выслеживал?

Он кивнул и усмехнулся. На это раз по-доброму.

– Услуга за услугу. Помню! – И подал руку, которую я почти пожала…

Глава десятая

Вы когда-нибудь ездили в электричке? Я ездила. В ней я провела большую часть своего детства. Сначала в деревню к тёте Глаше, потом обратно в город и так по кругу. Зимой в вагонах бывало холодно, а летом чересчур жарко из-за большого скопления дачников, пахло пирожками, потом и пивом, но я всё равно любила электрички. Чаще всего садилась к окну, приваливалась к стенке и засыпала, а если не спала, то читала. Электрички напоминали мне колыбель. В них я вспоминала маму и её тёплые, ласковые руки.

Жаль, сегодня всё было каким-то другим. Необычным и даже немного отталкивающим…

Зайдя в вагон, я опустилась на деревянное сидение, «Демидыч» плюхнулся напротив и, расстегнув плащ, стал обмахиваться его полами, как веером. На его лбу выступило несколько капель пота.

– Первый раз в электричке? – догадалась я.

– Да, – нехотя согласился он. – Только на поезде дальнего следования катался да и то сто лет назад, когда в армии служил.

– Поверь, это не адская машина, – улыбнулась я. – Здесь с электропилами никто не ходит, разве только семечками торгуют да песни под гитару играют.

«Демидыч» усмехнулся, я отвернулась к окну. Поезд запыхтел и качнулся, колёса застучали по рельсам с характерным звуком чух-чух-чух.

– Расскажи мне про Савву, – полушёпотом попросила я, следя за удаляющимся перроном.

«Демидыч» закашлялся и сделал глубокий вдох. Со вчерашнего дня он уже дважды пытался замять этот разговор.

– Пожалуйста! Мне важно знать, что произошло, ‒ решила не отступать я, ‒ только телефон достань, а то люди уже начали поглядывать в нашу сторону.

– Ладно. – Швыркнув носом, он вытащил из кармана мобильник и приложил к уху. – Нечего рассказывать. Он пришёл, я попытался поговорить с ним, прощение попросил, об аварии рассказал. Только всё без толку. Ты бы видела, как он удивился, когда понял, что я могу не только лбом об пол стучать. В жуткое бешенство пришёл. Какое там окно… Он чуть холодильником меня не пришиб.

– А соседи?

– Соседи опять хотели милицию вызывать. Насилу из дома удрал. Где только от него не прятался. На вокзале спал, поэтому и пошёл тебя искать.

– Ясно, – кивнула я и снова посмотрела в окно. Перед глазами проносились нестройные ряды крючковатых берёз и елей. – Ты поспи пока. Дорога длинная – ехать больше трёх часов. Я разбужу, когда приедем.

«Демидыч» послушно убрал телефон в карман и развалился на сиденье, подложив под голову вещевой мешок. Народу в вагоне было немного. Мы уезжали во вторник. Ни студентов, ни дачников, одни работяги – места предостаточно. «Пусть набирается сил, – грустно подумала я и от волнения потёрла подбородок, – ещё неизвестно, с чем мы столкнёмся в Ч***».

Честно говоря, мысль съездить в Дом малютки уже не казалась мне такой уж гениальной. А если мы ничего не найдём? Столько лет прошло. Вспомнят ли они Савву? А если и вспомнят, что нам даст это? Как мы отыщем его родителей? А если и отыщем, что дальше? Что мы будем с этим делать? Как действовать?.. Я вдруг осознала, что наполнила сердце «Демидыча» ложной надеждой. У него появилась цель, и он живёт этой самой целью, целью, у которой, возможно, нет продолжения…

Кто-то из пассажиров захрапел, я вздрогнула. «Надо гнать от себя эти мысли, – прошептала я. – Как бы всё не закончилось, что-нибудь мы да получим. Надеяться нам никто не запретит».

В середине вагона началась какая-то возня. Похоже, у кого-то что-то разлилось или разбилось. Оглянувшись, я заметила невысокую, средних лет женщину, которая стоя на корточках собирала рассыпавшиеся по полу зеркальце, губную помаду, пачку салфеток и карманный словарик. Посмотрев на словарик, я вздохнула и опустила плечи. Тоска по книгам росла во мне день ото дня, и с этой тоской могла сравниться только та, что я испытывала к папе и Ромке. Несколько пассажиров читали газеты, и лишь один усатый мужчина в очках держал в руках потрёпанный томик Джека Лондона «Белый клык». Я встала, прошла между рядами и, усевшись рядом с усачом, посмотрела на цветную картинку с изображением огромной волчицы и маленького серого волчонка. Мы читали около часа, а потом он захлопнул книгу и, закрыв глаза, прислонился головой к стене. Улыбнувшись, я поблагодарила его за компанию, и присоединилась к супружеской паре, которая сидела через два сидения и воодушевлённо разгадывала сканворд:

– Утверждение, не требующее доказательства? – почесав нос, спросил мужчина.

– Да хрен его знает, – пожала плечами женщина.

– Аксиома, – подсказала громко я, но меня, естественно, никто не услышал.

Слово в сканворде на букву «А» так и осталось не разгаданным.

***

– Вставай, – тихо сказала я «Демидычу», когда поезд стал медленно сбавлять ход. Он не отреагировал, поэтому мне пришлось коснуться его щеки своей ладонью. – Вставай! Мы почти приехали.

«Демидыч» замахал руками, выругался, но всё же встал. Лицо у него было помятым. На левой щеке виднелось несколько красных полос от вещевого мешка.

Я засмеялась и вспомнила Ромку. Он выглядел примерно также, когда в первый раз поехал со мной в деревню к тёте Глаше. Тоже пытался спать, но ему это не особо давали делать. Контролёр три раза проверяла билеты, смуглая женщина с косой во всё горло предлагала мороженное и газированные напитки, а группа туристов в конце вагона горланила песни Трофима. Ромка тогда зарёкся больше никогда не ездить на дачу. Даже пробубнил что-то вроде:

– Хорошо, хоть эта пытка всего на восемьдесят минут растянулась. Больше бы я не выдержал.

– Нам ещё три километра пешком топать, – захохотала я и показала ему язык.

Он тогда даже за сиденье схватился, чтобы не упасть. Всё бы на свете отдала, лишь бы вернуть этот момент…

– Ты ещё на земле? – «Демидыч» кашлянул и забарабанил пальцами по стеклу. – Вон все уже в тамбур идут. Одни мы с тобой сидим.

Я кивнула и пригладила волосы. Протиснулась сквозь толпу и первой спрыгнула на перрон. «Демидыч» вряд ли успел заметить, как я мысленно попросила небо помочь нам.

Ч*** мне понравился. Тихий, маленький, чистенький, с узкими улочками и почти без светофоров. Три школы, две больницы, одна детская и одна взрослая поликлиники. Деревья уже успели сбросить листья. Проходящие мимо люди кутались в шарфы и шапки. В Ч*** было заметно холоднее, чем у нас.

«Демидыч» искал улицу Ленина 18 «Б». Видимо, он стеснялся спросить Дом малютки напрямую, но люди сразу понимали его и чётко объяснили, как идти, чтобы добраться до нужного места. Он кивал, я по привычке говорила спасибо. На Ленина 18 «Б» мы вышли примерно через полчаса.

Я удивилась, когда увидела одноэтажный розовый домик, похожий на здание детского сада. Его территория была на редкость ухоженной и чистой. Деревья аккуратно подстрижены, а в середине участка располагалась детская площадка с горками, каруселями и качелью. Врать не стану, я ожидала увидеть разруху и нищету. Старый обветшалый барак с серыми стенами в трещинах, покосившиеся двери и малышей в застиранной, дырявой одежде.

– Дети, наверное, в здании, – предположил «Демидыч», когда приоткрыл калитку в ограждении. – Накрапывает.

Я подняла голову и посмотрела на небо. Оно и в правду было сплошь усыпано свинцовыми тучами.

– Главное, чтобы не было ливня, – зачем-то сказала я и застыла на пороге. – Если внутри также хорошо, как снаружи, то у них щедрый спонсор.

– Может быть. Мне без разницы. – Лицо моего спутника исказилось: он нажал на ручку двери.

Внутри оказалось хуже, чем снаружи, но ненамного. Косметический ремонт, похоже, сделали недавно. С выкрашенных в приятный зелёный цвет стен штукатурка не падала. Мебель тоже стояла добротная, только старая и сильно изрисованная цветными карандашами и фломастерами.

– Нам бы заведующую, – заискивающим тоном начал «Демидыч», обращаясь не то к охраннице, не то к старшему администратору, которая сидела за стойкой, нацепив на нос очки с крупными линзами, и пялилась в газету с объявлениями о работе.

– Что Вы хотите? – сухо спросила она.

– У меня личное. Мне надо узнать про одного мальчика, который жил здесь.

Лицо женщины вытянулось. Она внимательно оглядела «Демидыча», сморщила нос и с большой неохотой встала со стула, направившись в глубь коридора. Минут через семь навстречу к нам вышла другая женщина, ещё более суровая, чем первая. Худая, высокая и вся какая-то угловатая, в длинном сером платье и с волосами, собранными на затылке. На бейдже над левой грудью я успела прочитать имя ‒ Атлякова Галина Ивановна.

– Что Вы хотите? – ледяным тоном поинтересовалась она.

«Демидыч» сглотнул. Я нутром почувствовала, что он уже начал бояться эту женщину.

– Поговорить, – подсказала я, видя, что заведующая теряет терпение.

– Поговорить, – слегка заикаясь, повторил он. – О ребёнке.

– Хотите усыновить?

– Спросить…

Администратор-охранница села на прежнее место. Заведующая усмехнулась и секунду спустя проговорила почти ласково:

– Хорошо, давайте обсудим это в моём кабинете.

А затем направилась вперёд, громко цокая каблуками. «Демидыч» бежал за ней хвостиком, я тем временем выглядывала детей, но они, по-видимому, сидели по комнатам. Два года назад мне посчастливилось съездить в наш местный Дом малютки в качестве волонтёра. Там нам показали всего одну группу – ясельную. Восемь человек детей от месяца до года лежали в одной комнате в кроватках, а под самым потолком висел огромный разноцветный мяч. Всякий, кто заходил в ясельную, крутил этот мяч за нитку, тот вертелся, а дети улыбались, кто-то даже хлопал в ладоши. Жуткое зрелище. «Детей слишком много, – объяснила мне тогда одна из воспитательниц, – рук не хватает. Спасибо неравнодушным людям. А так малышей только разноцветный мяч и развлекает». Интересно тут такое тоже подвешивают?..

– Присаживайтесь, – сказала заведующая, когда мы вошли в кабинет, – и говорите. У меня мало времени.

– В вашем приюте жил мальчик. Он отказник. Попал к вам лет…

– Шестнадцать назад, ‒ подсказала я, оглядывая кабинет. Он был совершенно простым, без излишеств, но светлым и с большими, чистыми окнами.

– Шестнадцать назад, – повторил «Демидыч». – А через четыре или пять лет его отправили в областной детский дом, потому что в здешнем не было мест. Мальчика назвали Савва Нестеров.

На секунду глаза заведующей расширились. Она даже плечом дёрнула, но поспешила скрыть это, тут же переведя взгляд на потолок.

– Не припомню такого, – ответила она, делая вид, что разглядывает люстру, – я работаю здесь чуть больше десяти лет.

– Может, что-то сохранилось в архивах? – предложил «Демидыч».

– Вряд ли у нас что-то осталось. Все дела должны были уехать вместе с ним в областной приют.

– Вы могли бы поспрашивать у тех, кто работал до Вас. Возможно, кто-то его помнит.

– Вы родственник?

– Я? – «Демидыч» замялся. ‒ Нет, но мне очень нужно хоть что-нибудь выяснить про его родителей.

– Вы же сказали: он отказник.

– Да, но… Ведь заявление об отказе его мать писала. К тому же по закону она должна была выплачивать на его обеспеченье что-то вроде алиментов.

– Я ничем не могу Вам помочь. – Заведующая сложила ладони домиком и прижала их к носу. Мне в глаза тут же бросился яркий фиолетовый маникюр, совершенно не вяжущийся с её длинным серым платьем.

«Демидыч» покачал головой и на несколько секунд прикрыл глаза как от сильной боли. Щёки его покраснели, на лбу опять выступили капли пота.

– Спроси про роддом, – с горечью в голосе произнесла я.

Покашляв, он прочистил горло и немигающим взглядом посмотрел на заведующую.

– Вы можете хотя бы сказать номер роддома?

– Роддом в городе один, – вздохнула она, – но там Вам вряд ли помогут. Врачебная этика, да и слишком много времени прошло.

– Пойдём, – сказала я «Демидычу» и подошла к дверям. Я не верила этой женщине ни на грамм. Она определённо что-то знала, но пыталась скрыть это всеми силами. И, похоже, не только из-за профессиональной этики. Здесь было замешено что-то ещё. Может, от Саввы отказалась её родственница или близкая подруга…

– Послушайте, – начал «Демидыч» почти скулящим тоном, – мне очень нужна помощь, и если Вы что-то…

Резко открывшаяся дверь не дала ему закончить. На пороге возникла девушка лет двадцати трёх, ухоженная, улыбчивая, с толстой светло-русой косой через плечо.

– Галина Ивановна, – быстро заговорила она. – Там Пестерева звонит. Я ей сказала, что у Вас посетитель, но она и слушать не желает. Что-то по рабочим и новым шкафам требует.

– Я поняла, Лиза, – отрезала заведующая, а потом обратилась к «Демидычу»: – Простите мне нужно работать. Это наш спонсор. Государство выделяет не слишком много средств на заботу о тех, кто остался без родителей.

«Демидыч» встал и попятился к дверям. Я даже не поняла, сказал ли он ей до свидания.

Минут пять мы шли молча. Перед глазами стояла пелена, такая сильная, что иногда я спотыкалась о камни, разбросанные по дороге, хотя по законам физики не могла спотыкаться о них. «Демидыч» тяжело дышал и бубнил себе под нос что-то нечленораздельное. Заметив одинокую скамейку возле берёзы, он сел и обхватил голову руками.

– Этой женщине что-то известно, – попыталась утешить его я. – Она прикрывает кого-то.

– Какая разница? – Он потёр виски. – Мне что теперь силой вытряхивать из неё правду?

– Давай сходим в роддом.

– А нам всё там так и скажут. Давай ты лучше вернёшься и пороешься в архивах. Ты ведь можешь это сделать?

– Не знаю. Да и что искать, а главное ‒ где?

– Пойдём на вокзал, – хмуро подытожил он. – Что тут уже делать?

– Наша электричка в восемь. Зачем так рано?

– Ты предлагаешь город посмотреть?

Мы заспорили. Он язвил, а я не хотела сдаваться. Не могла уехать домой с пустыми руками.

– Давай хотя бы попробуем!

– Она же сказала: не положено. Врачебная этика. Были бы мы из органов попечительства или милиции, может быть, тогда нам и помогли бы. А так… Толк какой? Позориться не ты будешь!

Я закрыла глаза. Аргументы иссякли. «Демидыч» кряхтел и с досады перебирал лямки на вещевом мешке.

– Ладно, – пришлось согласиться мне. – Что делать… Будем искать другой выход.

«Демидыч» встал, отряхнулся и, закинув на плечи вещевой мешок, уже собрался переходить дорогу, но притормозил. Навстречу ему выскочил чёрный автомобиль с затемнёнными стёклами. Я ахнула: машина как две капли воды походила на внедорожник Тимура. Что-то заставило меня сойти с места. Что заставило побежать вперёд и посмотреть на водителя и пассажиров. Передняя дверца открылась почти сразу. Мужчина в сером костюме, обойдя машину сбоку, аккуратно отворил заднюю дверь.

На асфальт выпорхнула женщина лет пятидесяти пяти, грузная, но эффектная, в дорогом красном костюме. Она смотрела на приют, слегка прищурившись, будто оценивая. Вы наверняка встречали такую породу людей: им всё и всегда все должны.

Отчего-то я сразу решила, что это и есть та самая Пестерева. Но её появление мало волновало меня, потому что я, не отрываясь, разглядывала совсем ещё юную девушку, которая тоже сидела в машине, но выходить не торопилась. Обычная, в простом платье, с длинными волосами, зачёсанными на прямой пробор, и ничем особенно не примечательная, ну, если не считать того, что она тоже была призраком…