Глава восьмая

Когда папа уезжал в город за продуктами или уходил окучивать картошку, я оставалась наедине с тётей Глашей. В такие моменты она чаще всего потчевала меня рассказами о боли. Скорее всего, это было как-то связано с тем, что в семилетнем возрасте она сломала правую ногу, вследствие чего испытывала постоянное недомогание в дни изменения погоды, а особенно, если лил дождь или шёл снег.

– Заруби себе на носу, – любила повторять тётя Глаша, постукивая меня крючковатым пальцем по переносице, – боль в лодыжке – это мелочь. Самая тяжёлая боль – душевная. От неё почти нет лекарств. Люди заедают её всякими сладостями: конфетами и тортами, – объясняла она, специально ставя ударение на букву «а», – запивают самогоном и водкой, но всё равно не могут вылечиться. Эта боль такая сильная, что от неё хочется выть, и те, кто не справляется, сигают с крыш или вешаются на люстре. Некоторые считает их слабаками, но я так не думаю. Чтобы затянуть верёвку на шее или выброситься из окна, нужна огромная сила воли. Не каждый сможет. Большинство будет плыть по течению, жаловаться, но жить. Самоубийцы, как правило, люди сильные, сильные, но отчаявшиеся. Просто им вовремя не помогли. Слово хорошо лечит, деточка. Слово лучше лекарства…

«Демидыч» стоял передо мной, как солдатик. Спина прямая, ноги на ширине плеч, глаза смотрят прямо, подбородок чуть опущен. Ни дать ни взять сапёр, ещё полминуты и мины пойдёт на поле минировать или разминировать. Одно мешает – я.

– Нет тебя. Ты в моём сознании. Только там. Только в моей голове…

– Я существую. А Вы не сумасшедший. Вы жить должны! Заверните вентиль. Пожалуйста!

Он улыбнулся и покачал головой. Даже спорить не стал, просто наглухо закрыл дверь в комнату и рухнул на ближайший стул, прижав затылок к пожелтевшим обоям. В потускневших глазах не было ни силы, ни вызова, только отчаяние. Видимо, боль внутри него достигла своего апогея, и больше плыть по течению он не хотел.

Закусив костяшку левой руки, я посмотрела на открытый вентиль. Газ шипел, как ядовитая змея, а «Демидыч» будто специально жадно принюхивался к его отвратительному запаху.

– Чем быстрей, тем лучше, чем быстрей, тем лучше, – шептал он, потирая скатавшуюся бороду.

Где-то внутри, под рёбрами, там, где раньше располагался желудок, зашевелился страх. Я никак не могла вспомнить, через какое количество времени наступает отравление газом? Когда «Демидыч» начнёт задыхаться? Когда почувствует головокружение, тошноту, вялость? Как быстро смерть приберёт его к своим рукам? Через час? Пятнадцать минут? Или раньше?..

В любом случае действовать надо быстро, потому что умирать ему рано. Только не сегодня и даже не в этом месяце. Сначала я должна поговорить с папой и Ромкой… И если гора не идёт к Магомету, то Магомет сам заберётся на эту чёртову гору! Как с Ромкой! Получилось один раз – выйдет и второй. И глубоко вздохнув, я шагнула к плите.

В конце концов, нужно всего лишь повернуть вентиль. Это не так сложно. Он рядом. Просто крутануть вправо и всё. «Демидыч» будет жить, а я… Я заключу с ним сделку. Надо всего лишь повернуть вентиль. Повернуть вентиль. Повернуть вентиль…

Но проклятый вентиль не хотел поворачиваться. Или, по крайней мере, не хотел поворачиваться в моих руках. Пальцы соскальзывали, а он, будто издеваясь, оставался на месте.

– Только не закрывай глаза! – взмолилась я, оглянувшись на «Демидыча». Его голова опустилась, ресницы дрожали, дыхание становилось тяжёлым. – Раз уж не хочешь помочь, хотя бы не оставляй. Не смей бросать меня!

Пытаясь его разжалобить, я закричала. Закричала так громко, что, на секунду очухавшись, он зажал уши руками. Стекло в раме затряслось, но не треснуло. Приглядевшись, я поняла, что оно сделано из пластика, и, видимо, этот пластик был сильнее вибрации в моём голосе.

Вы, наверное, думаете, что я чувствовала отчаяние. Правильно, такого отчаяния я сроду не испытывала. Безысходность? Разумеется. Но кроме них было ещё что-то. Что-то сродни купанию в море во время шторма. Когда гребёшь, гребёшь, а волны всё равно уносят тебя за буйки. Ты сопротивляешься им, но потом вдруг устаёшь бороться. А когда совсем выбиваешься из сил, то произносишь одно-единственное слово: «Помогите!».

– Савва может закрутить вентиль, – затараторила я, с ненавистью глядя на оконный пластик. – Савва поможет, если я найду его и попрошу о помощи.

– Или не поможет, – ответил кто-то в моей голове ровно через полсекунды. – Савва не станет спасать рыжего бородача. Он считает дни до его смерти и именно поэтому не уходит в свет. Придётся как-то самой выкручиваться.

Коснувшись ладонями щёк, я попыталась успокоиться. Сила не в руках, сила в голове. Кажется, так говорил Савва, когда играл с палкой. Раз уж не получается с пальцами, нужно подчинить голову. Подчинить голову…

Помните, в начале двухтысячных по телевизору показывали мультсериал «Покемоны»? Там мелькало много девушек, но мне запомнилась Сабрина. Та самая, что силой мысли гнула пополам ложки и переставляла тарелки по столу. Ох, её бы дар мне сейчас пригодился. Здорово пригодился. Но не тот, что назывался телекинезом. Сабрина умела подчинять панику. Всегда такая собранная, спокойная и уверенная. Вот бы мне тоже подчинить панику… А вместе с ней и голову.

Сила в мыслях. Сила в спокойствии.

Десять, девять, восемь…

Глубоко вдохнув, я спрятала руки за спину. Больше никаких пальцев. Больше никакой паники! Взгляд на вентиль.

– Двигайся, – опять закричала я. – Ну же, двигайся! Двигайся, чёрт тебя подери! Я тебе приказываю!

Но вентиль не сдвинулся даже на миллиметр…

Действительно, если ему было плевать на мои пальцы, то с чего вдруг он послушается голос? В конце концов, для него я тоже всего лишь бестелесный призрак.

Колени подкосились – я опустилась на пол. Худые прозрачные руки повисли вдоль тела как плети. Никакого от них толку… Ни от них, ни от меня…

– Вот видишь. – Голос «Демидыча» походил на писк комара. – Ты всего лишь галлюцинация в моей голове и скоро исчезнешь. Исчезнешь вместе со мной.

Стыдно признаться, но при жизни я никогда не была сильной. Ни морально, ни физически. Если что-то долго не получалось, начинала плакать. Но при этом на протяжении всей учёбы в школе и университете сдавала экзамены исключительно на отлично. Догадываетесь почему? Верно, меня всегда выручало упорство.

– Даже не надейся отправиться на тот свет, – сказала я, коснувшись указательным пальцем его переносицы. – Не раньше, чем поговоришь с моими. – А ты, – перевела я взгляд на вентиль, – повернёшься немедленно, или я к чертям собачим вырву тебя из этой плиты.

Поднявшись с колен, я опять подошла к решётке и, заострив внимание на одной точке, представила, как осторожно поворачиваю вентиль. Вправо. До самого упора. Пока он не войдёт в положение «закрыто».

Задержав дыхание, я на всякий случай зажмурилась. Внешне всё оставалось прежним, и с горя я снова начала считать: десять, девять, восемь,…, два, один, и… Газ вдруг перестал гудеть. Перестал, потому что вентиль, наконец, повернулся.

Неужели получилось?..

Я ойкнула и засмеялась. Получилось!

От усталости пришлось навалиться на стену. Новый газ в кухню больше не просачивался, но тот, что успел «сбежать», по-прежнему отравлял вдыхаемый «Демидычем» кислород. Времени на раскачку у меня не было.

– Открывайся! – приказала я двери, отделяющей комнату от кухни, и представила, как распахиваю её.

Медленно, не торопливо, но с чувством.

Во второй раз это вышло легче. Дверь с силой хлопнула о противоположную стену, а потом я опять закричала, заставив треснуть стекло в одном из окон спальни. Мне повезло: там не было дурацкого пластика.

– Поднимайся! – Мне не составило труда нагнуться над «Демидычем» и коснуться ладонями его лица и обнажённых участков шеи. – Поднимайся немедленно и топай на улицу! Поднимайся, я сказала! Тебе нужен свежий воздух. А квартира должна проветриться.

После сегодняшнего вы, конечно, вряд ли поверите, но раньше я не умела кричать. Не умела требовать. Всегда только просила, а поэтому так и не приучила Ромку вешать вещи в шкаф. Тётя Глаша говорила, что мне туго придётся в школе. Нет ни строгости, ни жёсткости. Боялась, что дети станут вить из меня верёвки. Наверное, сейчас она бы сильно удивилась, увидев меня такую. Строгую, жёсткую, строптивую.

– Я существую. Да, умерла, да, стала призраком, но всё равно существую! Существую, ты понял?!

«Демидыч» протирал глаза и жадно хватал ртом насыщенный кислородом воздух. Я погрозила ему пальцем и шлёпнула по макушке. Боли он не почувствовал. Только холод, судя по тому, как его передёрнуло.

– Подачу газа я остановила. И разбила окно. На ночь накроешь его одеялом. У тебя ведь есть одеяло? – дождавшись кивка, я продолжила: – Галлюцинации не разбивают окон и не перекрывают газовые вентили. Не веришь – позови соседа, но завтра. Сейчас ты идёшь на улицу. Дышать. Понял? И лучше тебе выпить воды или молока!

Страх в его глазах ничуть не уменьшился. «Демидыч» боялся меня так же сильно, как и вчера, возможно, даже сильнее. Он с ужасом взирал на осколки стекла на ковре, распахнутую дверь и завёрнутый вентиль. Прочная, годами строившаяся защита начала давать трещину. Во взгляде человека, три года считавшего себя сумасшедшим, затеплилось сомнение.

– Выпей молока и шуруй на улицу. Выметайся, я сказала!

Он недоверчиво склонил голову набок. Схватившись руками за стол, кое-как поднялся на ноги. Пройти прямо не удалось: его то и дело заносило влево, будто пьяного.

– Ты строгая, как Нинка, – произнёс он, с трудом набрасывая на плечи плащ.

Я не знала, кто такая Нинка, но на всякий случай кивнула. Сегодня я могла позволить себе быть похожей на кого угодно.

Спустившись по лестнице, мы вышли во двор. Я шла справа, но говорить больше не пыталась. «Демидычу» и так сегодня досталось, поэтому беседу по душам я решила оставить до завтра.

Как ни странно, но оглядывался он довольно часто. Словно боялся меня потерять. Словно считал, что я исчезну, стоит ему зажмуриться. Но я не собиралась исчезать. Я была рядом. Рядом, снова и снова.

– Там, наверное, уже проветрилось? – сконфуженно спросил он, когда мы вышли на улицу Братьев Райт. Я улыбнулась и повернула в сторону его дома первой. Прошла через дверь и уселась на стул в кухне.

– Вернусь завтра в десять. Не выкинь какую-нибудь глупость, ладно?

Он промолчал. Я встала. Мы оба знали, что он выполнит эту просьбу.

***

На следующее утро я опоздала на двадцать минут. Специально, чтобы дать «Демидычу» фору, чтобы сейчас он точно поверил. В меня и самое главное – в себя.

Он ждал меня. Я поняла это по нетерпеливому подёргиванию плечами, по вздоху облегчения, по резкому повороту головы. Из разбитого окна дуло. Ветер на улице заставлял приподниматься наброшенное на стекло одеяло, вместе с ним колыхались и грязные, местами порванные занавески.

– Ты прошла сквозь дверь?

– Да. Призраки обычно так и делают.

Он поёжился и с шумом втянул в ноздри воздух. Получилось что-то похожее на фырканье.

– Сегодня ко мне заходил Андрей из шестой квартиры. Сказал, что у него вчера пахло газом, а потом вдруг перестало. А ещё он спросил про разбитое окно.

– И что ты ответил?

– Что разбил его сам. А, может, я и правда разбил его сам? И сам перекрыл газ?

– Ты же всё время сидел на стуле и обзывал меня галлюцинацией.

– Всё так, но…

Махнув рукой, я не позволила ему закончить.

– Андрей – это тот самый, что накостылял тебе недавно? Синяк и нога, я гляжу, уже зажили.

«Демидыч» покачал головой и опустился на кровать. Его правая рука хлопнула по покрывалу рядом. Обычно так подзывают кошку, но я решила не привередничать и сразу приняла приглашение.

– Доктор сказал, что у меня посттравматический синдром. Сначала авария, потом пожар.

– Ты испытал клиническую смерть, и, видимо, поэтому начал видеть призраков. Так бывает. К счастью или к сожалению…

– Значит, этот мальчик, Савва, тоже призрак?

– Да. – Я прикусила губу и потёрла подбородок. – Он здорово обижен на тебя.

– Знаю. В церковь каждое воскресенье хожу, молюсь за его душу. Чувство вины насквозь прожигает. Никакого покоя нет. Везде его вижу.

Опустив голову, «Демидыч» застучал себя по груди. Из уголка правого глаза по грязной щеке к подбородку медленно скатилась слеза.

– В новостях говорили, что он переходил дорогу в неположенном месте. Может, ты зря себя винишь?

– Не знаю, что тебе там говорили. Одна машина решила обогнать другую и вылетела на встречную полосу. На мою полосу. Я гружённый, на фуре, не успел затормозить. Март, гололёд. Как сейчас помню… Пытался предотвратить аварию на дороге, вывернул руль и сам не заметил, как выехал на тротуар. А он стоял спиной. В ушах наушники с телефоном, как выяснилось потом, краденные. Детдомовский парнишка был. В общем, зацепил я его. Столкнул и насмерть…

Я сглотнула, «Демидыч» заплакал. Плакал и плакал, растирая сопли и слёзы по спутанной рыжей бороде.

– Я думала, ты пьяный был.

– Пьяному бы условку не дали. Мотал бы срок. Были бы у парнишки родители, подали бы апелляцию, а в приюте кому он нужен? А пить я не пил никогда. Нинка отучила. Строгая была, прям как ты. Не сказать, что не разрешала, просто при ней не хотелось.

– Нина – это твоя жена?

– Бывшая.

– Давно развелись?

– Перед аварией. Поссорились. Часто ссорились. Каждый день. Бывало, дважды в день. Она была жуткой стервой, душила меня своими тапочками и следами от пальцев на холодильнике. Но я всё равно её любил. Как-то раз сказал ей что-то обидное. Она дёрнула пальто с вешалки, схватила сумку и ушла. А я не стал останавливать. Всегда останавливал, а тут не стал. Через месяц она на развод подала. Потом правда вернуться пыталась, но я уже к этому времени с ума сошёл.

– Но ты ведь не сумасшедший! – Я накрыла его руку своей, и он снова поморщился. – Ты видишь призраков, и именно поэтому Савва так действует на тебя. Ты должен помочь ему уйти в свет.

– В свет?

– Да. Я и помогу тебе в этом, если ты поможешь мне поговорить с отцом и мужем.