Глава 29

以身挡刃，非为舍命，乃为护心；心若已碎，生亦何益 "Принять клинок на себя — не смерти искать, а сердце защитить; если сердце разбито, зачем тогда жить" Императорский дворец лисов, седьмой день после возвращенияЛэн Цзюе Счастье — опасная вещь. Оно притупляет чувства. Усыпляет бдительность. Заставляет забыть, что мир полон змей, ждущих момента, чтобы ужалить. Семь дней. Семь дней я был счастлив. Просыпался с ней в объятиях, засыпал с её именем на губах. Семь дней не думал о заговорах, интригах, врагах. Семь дней был просто мужчиной, любящим свою женщину. Непростительная глупость. Вечерний пир в честь победы над демонами. Тронный зал сияет тысячами свечей, отражающихся в золоте и драгоценных камнях. Столы ломятся от яств — жареные фазаны, томлёное мясо оленя, рыба в имбирном соусе, пирамиды фруктов и сладостей. Музыканты играют победные мелодии, танцовщицы кружатся в шелках цвета пламени. Сижу на троне — отец слишком слаб, чтобы присутствовать, и я принимаю почести как наследник. Яньхуа рядом, на троне поменьше. Впервые — рядом, а не позади. Впервые — как равная. Придворные косятся, шепчутся. Старые лисы недовольны — человечка на троне, неслыханно! Но молчат. После казни дяди никто не смеет открыто выступать против меня. Молчат — не значит смирились. Молчат — значит ждут. Смотрю на Яньхуа. Она улыбается, принимая поздравления от жён генералов. Лиловое ханьфу подчёркивает изящество фигуры, волосы уложены в сложную причёску с нефритовыми шпильками. Красивая. Моя. Она ловит мой взгляд и улыбается — только мне, той улыбкой, которую я вижу по утрам, когда она ещё сонная и тёплая. Моя. И я убью любого, кто посмеет... — Ваше высочество, — голос церемониймейстера прерывает мысли, — позвольте представить новых танцовщиц. Подарок от наместника Южных провинций в честь вашей победы. Киваю рассеянно. Танцовщицы — обычное дело на пирах. Красивые девушки в прозрачных шелках, обученные двигаться как вода и огонь. В зал входят пять фигур в алых одеяниях. Лица скрыты вуалями, тела гибкие, движения плавные. Музыка меняется — становится быстрее, тревожнее. Что-то не так. Что-то не так. Напрягаюсь. Рука инстинктивно тянется к мечу, но меча нет — на пирах оружие не носят даже принцы. Танцовщицы кружатся, приближаясь к трону. Их движения слишком... точные. Слишком военные. Это не танец — это боевое построение. — Стража! — кричу, вскакивая с трона. Слишком поздно. Вуали падают. Под ними — не лица придворных красавиц. Лица убийц. Холодные глаза, сжатые челюсти, шрамы от тренировок. В руках — кинжалы, спрятанные в складках одежд. Теневые клинки. Личные убийцы дяди. Я думал, они мертвы. Я ошибался. Первый кинжал летит в меня. Уклоняюсь — годы тренировок спасают жизнь. Лезвие свистит у виска, срезая прядь волос. Второй кинжал — отбиваю подсвечником, схваченным со стола. Третий... Третий летит не в меня. В неё. Время замедляется. Вижу, как блестящая сталь рассекает воздух. Вижу траекторию — прямо в сердце Яньхуа. Вижу её глаза — расширенные от ужаса, но не за себя. За меня. Она смотрит на меня, а не на клинок. Нет. НЕТ! Бросаюсь к ней. Но она быстрее. Яньхуа встаёт между мной и кинжалом. Раскидывает руки, закрывая меня собой — маленькая человечка, защищающая принца лисов. Смешно. Нелепо. Невозможно. Кинжал входит ей в грудь. По самую рукоять. Нет. Звук, который она издаёт — не крик. Тихий выдох. Удивлённый, словно она не ожидала, что будет больно. Её колени подгибаются. Подхватываю её раньше, чем она упадёт. Прижимаю к себе, чувствую, как тёплое и влажное пропитывает мою одежду. Кровь. Её кровь. — Яньхуа... Яньхуа! Её глаза — затуманенные болью, но живые. Она смотрит на меня и пытается улыбнуться. — Ты... цел? — шепчет, и кровь пузырится на её губах. — Я?! Ты... зачем... ЗАЧЕМ?! — Потому что... — кашляет, и каждый звук — как нож в моём сердце, — ...не могу... жить... без тебя. А ты... можешь... без меня. — НЕТ! Не могу! Слышишь?! НЕ МОГУ! Вокруг — хаос. Стража врывается в зал, рубит убийц. Придворные кричат, бегут. Столы опрокидываются, свечи падают, что-то горит. Мне плевать. Мне плевать на всё. Она умирает у меня на руках. — Лекаря! — ору так, что срывается голос. — ЛЕКАРЯ СЮДА! НЕМЕДЛЕННО! Опускаю её на пол, пытаюсь зажать рану. Кинжал торчит из её груди — вытаскивать нельзя, она истечёт кровью за минуты. Отравленный. Клинок отравлен — я чую запах. Змеиный яд. Чёрная вдова пустыни. Убивает за час. Противоядия нет. — Цзюе... — её рука тянется к моему лицу. Слабая, дрожащая. Касается щеки. — Не плачь... Я плачу? Касаюсь лица. Мокрое. Слёзы. Снова слёзы — вторые за двадцать лет, и снова из-за неё. — Не смей умирать! — рычу, хватая её руку. — Слышишь меня?! Запрещаю! Я — твой принц, и я запрещаю тебе умирать! Она смеётся — тихо, через боль, и этот смех страшнее крика. — Даже ты... не можешь... приказать смерти... — МОГУ! Я — Лэн Цзюе! Девятихвостый лис! Наследник империи! Я могу всё! — Не всё... — глаза закрываются. — Но ты... можешь... жить. Ради меня... живи. — Не без тебя. Слышишь?! НЕ БЕЗ ТЕБЯ! Лекарь падает на колени рядом с нами. Старый лис, лучший целитель империи. Его руки дрожат, когда он осматривает рану. — Яд, — говорит мёртвым голосом. — Чёрная вдова. Ваше высочество, противоядия... — НАЙДИ! — хватаю его за горло. — Найди, или я вырву твоё сердце и скормлю псам! — Н-невозможно... яд уже в крови... распространяется к сердцу... час, может два... Отпускаю его. Мир рушится. Стены зала смыкаются, потолок падает, земля уходит из-под ног. Час. Два. Она умрёт через час. Моя жизнь закончится через час. — Есть способ, — голос из толпы. Оборачиваюсь. Старуха в чёрных одеждах. Шаманка из горного храма — та, что приезжала на нашу свадьбу. Я думал, она уехала. — Говори! — Кровь девятихвостого лиса. Древняя, чистая, от сердца. Может нейтрализовать любой яд. — Сколько? — Много. Возможно... слишком много. Ты можешь умереть. Не раздумываю ни секунды. — Делай. — Ваше высочество! — лекарь хватает меня за руку. — Вы не понимаете! Если отдадите слишком много крови, ваше сердце остановится! Империя потеряет наследника! Смотрю на него так, что он отшатывается. — Империя. — Голос холодный как лёд. — Ты говоришь мне об империи, когда она умирает? — Но... — Она — моя империя. Она — мой мир. Она — единственное, ради чего я готов жить. Если она умрёт, я умру вслед за ней. Так какая, к демонам, разница? Лекарь отступает. Шаманка кивает. В её глазах — понимание. Может, даже уважение. — Ложись рядом с ней. Руку к ране. Я направлю твою кровь. Ложусь. Беру её холодеющую руку, переплетаю пальцы. — Яньхуа, — шепчу ей в ухо. — Слышишь меня? Я здесь. Я с тобой. Я не отпущу. Её веки дрожат. Губы шевелятся: — Цзюе... не надо... ты умрёшь... — Тогда умрём вместе. Помнишь, что ты писала в письмах? "Если посмеешь умереть, я последую за тобой". Это работает в обе стороны. — Глупый... упрямый... лис... — Твой глупый упрямый лис. Шаманка начинает петь. Древние слова, которых я не понимаю. Воздух густеет, пахнет озоном и кровью. Чувствую, как что-то вытягивается из моей груди. Не больно — я не чувствую боли. Но пусто. Словно часть души уходит через рану в её тело. Забирай. Забирай всё. Мне не нужна жизнь без тебя. Не знаю, сколько проходит времени. Минуты? Часы? Вечность? Мир тускнеет. Краски блёкнут. Звуки отдаляются. Я чувствую, как слабею — впервые в жизни чувствую собственную слабость, и это странно, непривычно, правильно. Если это цена за её жизнь — плачу с радостью. — Довольно! — голос шаманки прорывается сквозь туман. — Ещё капля — и умрёте оба! Не хочу останавливаться. Хочу отдать всё. Всего себя. Но её рука сжимает мою. — Хватит, — шепчет она. Голос сильнее, чем раньше. Щёки порозовели. Глаза — открыты. Живые. — Хватит, мой принц. Я чувствую. Я живу. Смотрю на неё. Рана на груди закрывается — медленно, как цветок, складывающий лепестки на ночь. Чёрные вены яда отступают, бледнеют, исчезают. Она жива. Она будет жить. Улыбаюсь. Или пытаюсь — губы не слушаются. — Хорошо, — шепчу, и мир окончательно гаснет. — Это... хорошо... Темнота. Просыпаюсь от её голоса. — Цзюе! Цзюе, очнись! Пожалуйста! Открываю глаза. Тяжело, словно веки налиты свинцом. Она склонилась надо мной. Лицо мокрое от слёз, волосы растрёпаны, на ханьфу — пятна крови. Моей крови. Красивая. Самая красивая женщина в мире. — Эй, — хриплю, пытаясь поднять руку. Не получается. — Не плачь. Ненавижу, когда ты плачешь. — Ты идиот! — она бьёт меня кулаком в грудь. Слабо, почти нежно. — Чуть не умер! Ради меня! Зачем?! — Забавно. Ты спросила то же, что я спрашивал час назад. — Это другое! — Почему? — Потому что ты — принц! Наследник! Будущий император! А я — просто... — Ты — моя жизнь. — Нахожу силы взять её руку. — Моё сердце. Моя душа. Без тебя — я снова стану пустой оболочкой. Статуей. Мёртвым среди живых. Разве это жизнь? Она молчит. Слёзы текут по её щекам, но она улыбается. — Мы оба идиоты. — Да. Идиоты, которые любят друг друга. — Это... — всхлипывает и смеётся одновременно, — ...это худшее признание в любви за всю историю. — Знаю. Но это правда. Она наклоняется и целует меня. Нежно. Осторожно. Как целуют что-то хрупкое и бесценное. Вот оно — счастье. Вот ради чего стоит жить. Вот почему я отдал бы всю кровь до капли. Ради этого поцелуя. Ради неё. За окном встаёт солнце. Новый день. Новая жизнь. Мы выжили. Вопреки всему — выжили. И теперь никто и ничто не разлучит нас. Никогда. 血浓于水，爱重于血；为你流尽最后一滴，只为见你再次睁眼 Xuè nóng yú shuǐ, ài zhòng yú xuè; wèi nǐ liú jìn zuì hòu yī dī, zhǐ wèi jiàn nǐ zài cì zhēng yǎn «Кровь гуще воды, любовь тяжелее крови; отдам последнюю каплю за тебя, лишь бы увидеть, как ты снова откроешь глаза» В китайской культуре кровь символизирует жизненную силу — 气血 (qì xuè), энергию, которая течёт через всё живое. Отдать свою кровь ради другого считалось высшей формой жертвы и любви. Древняя легенда рассказывает о лисе-оборотне, который отдал всю свою магическую силу, чтобы спасти смертную возлюбленную от проклятия. Он стал обычным лисом, потерял разум и память, но она узнала его и заботилась до конца его дней. Когда он умер, она похоронила его под сакурой, и каждую весну дерево цвело красными цветами — цвета крови, цвета любви, цвета жертвы. Эта история учит: истинная любовь измеряется не словами и клятвами, а тем, что ты готов отдать. И нет дара ценнее, чем сама жизнь.