Глава 30

暴风雨后见彩虹，血泪浇灌出爱情；凤凰涅槃终重生，两心合一共此生 "После бури — радуга, кровь и слёзы взрастили любовь; феникс восстаёт из пепла, два сердца сливаются в одно на всю жизнь" Императорский дворец лисов, три дня после покушенияЛи Яньхуа Он спит. Сижу у его постели уже третий день, не отходя ни на шаг. Ем здесь, сплю здесь — урывками, прижавшись щекой к его руке. Слуги приносят еду, лекари меняют повязки, придворные шепчутся за дверью. Мне всё равно. Смотрю на его лицо — бледное, осунувшееся, но живое. Грудь поднимается и опускается в ровном ритме дыхания. Ресницы иногда вздрагивают, губы шевелятся во сне. Он отдал мне почти всю свою кровь. Лекарь сказал — ещё капля, и его сердце остановилось бы навсегда. Девятихвостый лис, способный сжечь армию одним взглядом, едва не умер ради человеческой женщины. Ради меня. Подношу его руку к губам. Целую каждый палец — те самые пальцы, которые писали мне стихи кровью, которые касались моей кожи с нежностью, которой он не знал двадцать лет. — Просыпайся, — шепчу. — Пожалуйста. Я не могу больше ждать. Его веки дрогнули. — Яньхуа... Голос хриплый, слабый, но это его голос. Самый прекрасный звук во вселенной. — Я здесь! — хватаю его руку крепче. — Я здесь, я рядом, я никуда не уйду! Он открывает глаза. Золотые, как рассвет. Золотые, как моё счастье. — Ты... жива? — Благодаря тебе. Ты спас меня. — Нет. — Слабая улыбка. — Ты спасла меня. Давно. В тот день, когда закрыла от кинжала. Нет... раньше. В тот день, когда коснулась моей руки и разбудила мёртвое сердце. Слёзы текут по моим щекам. Не пытаюсь их остановить. — Мы спасли друг друга. — Да. — Он поднимает руку — с трудом, дрожа от слабости — и касается моей щеки. — Мы... одно целое. Теперь — навсегда. Наклоняюсь и целую его. Осторожно, как хрупкий фарфор. Он отвечает — едва ощутимо, но с такой нежностью, что сердце разрывается от любви. — Я люблю тебя, — шепчу в его губы. — Я знаю. Я чувствовал — даже в темноте. Твоя любовь не давала мне уйти. Тронный зал, седьмой день после покушения Он настоял на том, чтобы встать. Лекари протестовали, я умоляла остаться в постели, но он только качал головой. «Есть дела, которые нельзя откладывать. Дела, которые я должен закончить сам.» Теперь он сидит на троне — бледный, опирающийся на подлокотники, но с огнём в глазах. Я стою рядом, держа его за руку. Не прячась. Не стесняясь. Пусть видят. Пусть все видят. Перед троном — на коленях — двенадцать фигур в цепях. Остатки заговора. Те, кто планировал покушение. Те, кто нанял убийц. Те, кто хотел уничтожить нас обоих. Среди них — генерал Восточного крыла, казначей империи, три советника старого императора. Лица серые от страха, глаза бегают по залу в поисках спасения. Спасения не будет. — Вы знаете, за что вы здесь, — голос Цзюе холодный, как зимний ветер. — Заговор против наследника. Покушение на принцессу. Государственная измена. — Ваше высочество! — один из советников падает ниц. — Пощадите! Мы были обмануты! Лэн Сыкун заставил нас... — Лэн Сыкун мёртв уже месяц. Вы продолжили без него. По собственной воле. Молчание. Тяжёлое, как могильный камень. — Наказание за измену — смерть, — продолжает Цзюе. — Но я милосерден. Даю вам выбор. Надежда вспыхивает в глазах заговорщиков. Я сжимаю руку мужа крепче. — Первый путь: быстрая смерть от моего меча. Безболезненная. Почётная. Ваши семьи сохранят имущество и титулы. Пауза. — Второй путь: публичная казнь на площади. Медленная. Ваши семьи лишатся всего — земель, богатства, положения. Три поколения будут носить клеймо предателей. — А... третий путь? — хрипит казначей. — Третьего нет. Одиннадцать из двенадцати выбирают быстрый путь. Двенадцатый — молодой лорд, двоюродный племянник дяди — плюёт Цзюе в лицо. — Будь ты проклят! — кричит он. — Ты и твоя человеческая шлюха! Лисий народ никогда не примет... Он не договаривает. Цзюе даже не встаёт с трона. Просто щёлкает пальцами — и голова изменника падает на мраморный пол. Чистый срез. Ни капли крови на одежде. Он всё ещё слаб. Но достаточно силён, чтобы защитить нас. — Кто-нибудь ещё хочет высказаться? — спрашивает он ледяным тоном. Тишина. — Хорошо. Стража, уведите остальных. Казнь на рассвете. Когда зал пустеет, он откидывается на спинку трона и закрывает глаза. Лицо серое от усталости. — Цзюе... — Я в порядке. — Ты не в порядке. Тебе нужно отдыхать. — Позже. Сначала... — открывает глаза, смотрит на меня. — Отец хочет видеть нас. Обоих. Сердце сжимается. Старый император — тот, кто казнил мать Цзюе. Тот, кто требовал нашего развода. Тот, кто хотел моей смерти. — Зачем? — Не знаю. Но он умирает. Лекари говорят — дни, может быть часы. Умирает. Тиран, сломавший собственного сына, наконец уходит. — Я пойду с тобой, — говорю твёрдо. Он улыбается — устало, но с благодарностью. — Я знал, что ты скажешь это. Покои умирающего императора Комната пропахла лекарствами и смертью. Лэн Тяньша лежит на огромной кровати — высохший, сморщенный, похожий на мумию больше, чем на живого человека. Глаза — единственное живое на этом лице — горят лихорадочным огнём. Цзюе останавливается у порога. Его рука в моей дрожит — от слабости или от эмоций, не знаю. — Подойди, — хрипит старик. — Подойди... сын. Мы подходим. Вместе. Не размыкая рук. Император смотрит на наши переплетённые пальцы. Что-то мелькает в его глазах — гнев? презрение? Нет... что-то другое. Сожаление? — Она спасла тебя, — говорит он. — Человечка. Закрыла от клинка. — Да. — А ты отдал за неё кровь. Едва не умер. — Да. Долгое молчание. Старик дышит тяжело, с хрипом. — Твоя мать... — начинает он и замолкает. Кашляет. — Твоя мать тоже любила меня когда-то. Давно. До того, как я стал... тем, кем стал. Цзюе каменеет рядом со мной. — Я сломал её. Своей жестокостью, своими изменами, своим безразличием. Она искала любви в других — потому что я не давал ей ничего. А когда нашла... я казнил её за это. — Зачем ты говоришь мне это? — голос Цзюе мёртвый, пустой. — Потому что умираю. И не хочу... — ещё один приступ кашля, — ...не хочу, чтобы ты повторил мои ошибки. Он поворачивает голову и смотрит на меня. Впервые — прямо на меня. — Ты любишь его? — Да, — отвечаю без колебаний. — Больше жизни. — И ты готова умереть за него? — Уже была готова. Кинжал шёл в его сердце — я приняла его на себя. Старик молчит. В его глазах — слёзы. Настоящие слёзы тирана, который слишком поздно понял цену любви. — Береги его, — шепчет он мне. — Он... он заслуживает счастья. Которого я никогда не давал. Поворачивается к Цзюе. — Прости меня, сын. За мать. За твоё детство. За пустоту, которую я в тебя вложил. Прости... если сможешь. Цзюе молчит так долго, что я начинаю бояться. Потом он делает шаг вперёд. Опускается на колени у постели умирающего отца. Берёт его высохшую руку. — Я не могу простить, — говорит тихо. — Не знаю, смогу ли когда-нибудь. Но... я понимаю. Ты был сломан так же, как пытался сломать меня. Боль рождает боль. Жестокость рождает жестокость. Пауза. — Но я разорву этот круг. Ради неё. Ради наших детей. Ради империи, которую ты мне оставляешь. Старик улыбается. Впервые — не злобно, не саркастично. Просто улыбается. — Ты... будешь хорошим императором. Лучше меня. Лучше всех нас. Его глаза закрываются. Дыхание становится реже. Реже. И замирает. Коронация, пятнадцатый день после покушения Тронный зал залит золотым светом. Тысячи свечей, тысячи гостей — лисы и люди, воины и министры, знать и простолюдины. Все пришли увидеть восхождение нового императора. Цзюе стоит у подножия трона в церемониальных одеждах цвета крови и золота. Корона первого императора — девять золотых хвостов, переплетённых в круг — ждёт на бархатной подушке. Верховный жрец произносит древние слова благословения. Министры кланяются. Генералы преклоняют колени. А я стою рядом. Не позади трона, как предписывает традиция. Не в стороне, как хотели бы консерваторы. Рядом. На равном возвышении. В платье императрицы — алом с золотыми фениксами. Потому что он так захотел. Потому что мы — одно целое. — Лэн Цзюе, — голос жреца разносится по залу, — принимаешь ли ты корону Империи Лисов? Клянёшься ли править мудро и справедливо, защищать народ и хранить древние традиции? — Клянусь, — отвечает он. — Но с одним дополнением. Шёпот пробегает по толпе. Жрец хмурится. — Дополнением, ваше величество? — Я клянусь править не один. — Он поворачивается ко мне, берёт мою руку. — Ли Яньхуа — не просто моя жена. Она — моя императрица. Моя соправительница. Мой голос и моё сердце. Отныне и навсегда — каждое моё решение будет приниматься вместе с ней. Шок. Абсолютный, оглушительный шок. Никогда в истории лисов человек не стоял вровень с императором. Никогда женщина не была соправительницей. Это ломает тысячелетние традиции. И ему плевать. — Ваше величество, — жрец запинается, — это... это не предусмотрено ритуалом... — Тогда измени ритуал. Голос не терпит возражений. Глаза — расплавленное золото. Жрец сглатывает. Кланяется. — Как прикажете, ваше величество. Две короны опускаются на две головы. Его — девять золотых хвостов. Моя — девять серебряных лепестков сакуры, сплетённых в венец. Серебро и золото. Человек и лис. Две половины одного целого. — Да здравствует император! — кричит жрец. — Да здравствует императрица! — подхватывает толпа. Цзюе поворачивается ко мне. В его глазах — всё: любовь, гордость, счастье, обещание вечности. — Готова править миром вместе со мной? — шепчет так тихо, что слышу только я. — С тобой — готова на всё. Он целует меня. Прямо там, перед тысячами глаз, перед всей империей. Целует так, словно мы одни во вселенной. И в этот момент — мы действительно одни. Две души, нашедшие друг друга через миры и века. Две судьбы, сплетённые кровью и любовью. Навсегда.