Эпилог-бонус от Сани
Эпилог-бонус от Сани
— Не нравится мне этот Борька, вот что, — бубнит Гном, просматривая отчеты сбшников по Ксюшке, — глянь, как на нее смотрит…
Я, естественно, и не думаю смотреть.
Во-первых, видел уже. Оценил.
А, во-вторых, все же считаю и свои эмоции, возникшие при просмотре фотки, и вторящие этим эмоциям слова Гнома слегка параноидальными.
Нет, нас, в принципе, можно понять. После всего, что произошло в самом начале нашего, скажем так, тесного общения с матерью Ксюшки, никакая паранойя не может быть достаточной.
Женька умеет быть внезапной, в этом ей не откажешь.
И предусмотреть все выверты ее, вроде бы логичного, но совершенно ебанутого мозга, невозможно.
Знаем, плавали. Так плавали, что как только не утонули, хер его знает.
Хотя…
Я, вот, например, утонул…
Практически сразу.
Ну, пусть не сразу.
Пусть через какое-то время.
Иногда я задумываюсь, что было первым толчком к поглотившему меня безумию?
Наивный взгляд широко распахнутых глаз девочки, еще там, в доме суки Ковра, куда мы с Гномом так по-идиотски вперлись в поисках компромата?
Ее нежное дыхание у моей шеи, когда заснула, доверчиво прижавшись, прямо в машине?
Предложение жадно разглядывающего ее тогда Гнома: “Возьмем?”
Новогодняя ночь с ее темнотой и разочарованием от провала операции?
Не знаю. До сих пор не знаю. Но точно что-то оттуда еще. С самой первой нашей встречи.
С точки отсчета.
Я не сразу это понял. Потом только, когда девчонка исчезла бесследно наутро, оставив после себя лишь сладкий аромат и ощущение общей правильности произошедшего, осознал.
Мы с Гномом тогда даже не разговаривали на эту тему. Смысла не было. Помню, как я посмотрел в его глаза и увидел в них отражение своего, творящегося на душе, пиздеца.
Глубоко насрать нам стало в тот момент на Ковра и его возможную ответку, на то, что бизнес наш, маленький, с таким трудом созданный, заложенный-перезаложенный, скоро скатится в задницу.
На все было плевать.
Кроме девочки. Мысли о том, где она сейчас, и что я с ней сделаю, когда найду, бились в пустой от удивления происходящим башке и не позволяли больше ничему другому там селиться.
Внешне я, конечно, этого не выдавал, не приучен. А вот внутри… Пожалуй, только Гном, мое живое отражение, к которому я привык, как к своей правой руке, с самого детства, понимал меня. Да и то не до конца.
У него было свое отношение к произошедшему, чуть-чуть отличное. Он ощущал злобу, ярость, адское желание вернуть девчонку в нашу постель.
А я… А я ощущал пустоту. Звенящую. Тяжелую. Муторную. Эта пустота не давала дышать, не давала думать.
И вот кто бы мне сказал хотя бы за день до этой гребанной новогодней ночи, что я просто и тупо сойду с ума от одного взгляда мелкой зеленоглазой засранки… Не поверил бы. Ни за что.
Это не связано с чем-то привычным. Это не из-за ее внешности, хотя куколка хоть куда, конечно. И не связано с особенностями наших постельных утех. Уж чего-чего, а экспериментов у меня в жизни было полно. И сколько баб мы с Гномом перетаскали в койку со времен веселых детдомовских, не пересчитать и не вспомнить.
Здесь было что-то другое. То, что цепляет изнутри, сажает на крючок, потихоньку, словно опытный рыбак матерого сома, и не отпускает…
Сом еще ничего не понимает, думает, что железо в губе — небольшая досадная пакость, от которой легко избавится, и не знает, что он — уже практически в ухе. Вот так и я не ощущал тогда.
Зато потом сполна ощутил.
Год мы ее искали, уже после того, как выяснили, что Лика Коврова совершенно спокойно загорает с папашей на курорте, и в городе ее в ту новогоднюю ночь не было.
Да и визуально это были две совершенно разные девочки.
Мы все равно искали.
И не нашли.
Ни одного следа. Ни одной зацепки. Правда, тогда у нас не сказать, чтоб было много возможностей. Все сами делали. Даже за границу к Ковру сами ездили.
В итоге, все впустую.
А потом, когда компромат, который мы так и не взяли в доме, всплыл внезапно и ударно, вообще потеряли последний шанс что-то получить от этого ублюдка.
Он затихарился, слился с природой и пропал, бросив на произвол судьбы и жену, и дочь.
Мы с Гномом думали, честно говоря, что он сдох где-то, падла. Ага, конечно. Такое дерьмо не тонет.
Выплыл и ударил по нам, тварь, да так, что до сих пор в ушах звенит, как вспомню…
Но во всем этом и положительный момент был: мы с Гномом узнали, что девочка, найденная нами исключительно чудом через шесть лет, наша новогодняя игрушка, которую мы не планировали отпускать вообще никогда, оказывается, не так проста.
И далеко не так наивна, как вещала нам все это время.
Для меня это было… Да не ударом, пожалуй… Просто еще одним охерением.
На волне того, что и с ней, и с моей дочерью все в порядке было, информация о полностью сфабрикованной легенде, которой она нас с Гномом так виртузно накормила, прошла боком.
Конечно, я собирался с нее по-полной спросить, когда восстановится и придет в себя, и я планировал сделать это жестко…
Но ни в одной части мозга не промелькнуло даже тени темы оставить моих девочек, наказать Женьку…
Слишком долго искал, слишком сошел с ума, когда нашел… Она, конечно, та еще сучка, но это все мелочи. С этим будем работать.
Но Женька в тот момент сделала в очередной раз такое, отчего у меня до сих пор грудь схватывает, стоит только вспомнить.
Она исчезла. Сучка такая. Исчезла с моей дочерью. И опять бесследно! Опять!
Конечно, Гном был виноват, он должен был с нее глаз не спускать, следить, разговаривать, пока я решал вопросы с Ковром, ментами и прочим дерьмом, свалившимся нам на голову.
Ну и, попутно, охреневал от новой информации, конечно.
Бизнес, выкупленный не на последние, само собой, но все же нам с Гномом пришлось поджаться, чтоб его взять, оказывается, давно был под прицелом. И обещанные нам гостендеры, из-за которых, собственно, мы и купили компанию, запросто могли уплыть из-под носа. И не в последнюю очередь благодаря засланному казачку: нашей Женьке.
Ну вот как после этого бабам верить, скажите мне?
Никак.
Женщины — это вообще катастрофа. Они умеют залезть в голову и заставить себя прощать и любить, вопреки всему дерьму, что умудряются натворить. И вот смотришь на такую и думаешь: убил бы заразу… А вместо этого руки тянешь к ней и целуешь…
Это карма наша за то, что сильнее их физически, выносливее и умнее. Зато у них вот такой защитный механизм, который в итоге ничем не перерубишь…
Когда Женька исчезла во второй раз, да еще и прихватив Ксюшку, я думал сдохну.
Первым под раздачу попал Гном, с которым мы полаялись прямо в вестибюле нашей компании, а потом там же и подрались.
Разнимала нас охрана на глазах у бедолаг-сотрудников, которые, наверно, моральную травму заработали, потому что потом мне на глаза месяц не попадались, ловко сворачивая в коридоре в сторону, стоило показаться на горизонте.
Не знаю, почему их именно я так пугал, а не Гном, ведь я, в отличие от него, даже слов никаких не говорил, мат не употреблял…
Но случилось, что случилось.
После того, как нас разняли, приехала вызванная кем-то особенно умным скорая, и меня чуть было не загребли в больницу с подозрением на предынфарктное.
Гном тогда, помню, сильнее меня напугался. Сидел рядом, в скорой, утирал кровищу, потому что нос я ему конкретно так поправил, и клялся, что найдет наших девочек. Главное, чтоб я не нервничал, потому что куда он без меня, придурка. Слова он употреблял другие, конечно, но врачи скорой, два серьезных мужика, не протестовали. Они и сами, наверняка, не хуже умели выражаться…
В этот раз мы были умнее.
И возможностями обладали серьезными, особенно после того, как получили-таки госзаказ, который, кстати, никого не порадовал…
А вот информация, что есть зацепки и можно найти наших девочек по хлебным крошкам, воодушевили куда как сильнее.
Я был уверен, что найдем.
И мы нашли…
До сих пор все внутри теплеет, как вспомню момент встречи.
Я смотрю на Гнома, внимательно изучающего фотки моей дочери, нашей дочери, и думаю, что, черт, я самый счастливый мудак на свете.
И что, наверно, мой брат не по крови, а по сути своей, прав.
И лучше перебдеть, чем потом флешбэки в машине скорой хватать.
— Ты паранойишь, — все же немного притормаживаю я его, зная, что Гному достаточно одного моего согласия, чтоб развернуть полномасштабную хуйню.
Не дай бог, Женька узнает.
Она же не только ему мозги будет иметь. Разделит, как и все остальное, на нас двоих поровну. Справедливая наша.
— Нихрена! — горячится Гном, потрясая телефоном с фотками, — ты видел, как он на нее пялится? А тут? Ты посмотри, где его лапа? Это нормально, по-твоему?
Я мельком смотрю на сунутый под нос экран, отмечая, что лапа мальчишки и в самом деле не там, где надо. Как это я раньше не увидел? Ишь, приобнял за плечо, да еще и стоит так…
Я минуту изучаю пристально троицу школьников, двух мальчиков и одну девочку, заснятых, судя по всему, неподалеку от школьного крыльца.
А ведь фото сегодняшнее…
Так…
— А Ксюшка на танцах? — спрашиваю у Гнома, и тот кивает. — А ребята точно уверены, что она там?
Гном опять кивает, но уже не так уверенно… Понятное дело, что с нашей мелкой надо быть внимательными. Вся в маму же. Сюрприз устроить — нехер баловаться…
Гном, отвечая моим тревожным мыслям, тут же набирает службу безопасности и рявкает в трубку приказ проверить, точно ли Ксюшка на танцах.
И через минуту получает вполне ожидаемый ответ: не на танцах.
Должна была. Зашла в здание…
Дальше блеяние сбшника уже не интересно.
Гном, рыча от злости, выметается из кабинета, он у нас человек действия, на месте не сидит ни мгновения, а я, проследив за ним взглядом и слегка пожалев парней из сб, хотя, чего жалеть, сами виноваты, долбоящеры, набираю сына.
— Темыч, привет, — здороваюсь я с ним, — а Ксюшка куда умотала?
— Потеряли? — ехидства Артему не занимать, тоже в маму все… Ничего моего, блять. Вспоминаю, как Гном бесился, когда выяснилось, что Тема — мой сын все же, как орал, что следующий — точно его будет. И как Женька, выйдя из роддома, первым делом высказала ему все, что думает о его решении сделать из нее мать-героиню.
— Есть немного… — я знаю, что с Темычем надо разговаривать на равных. Только тогда будет любовь и взаимопонимание. Очень серьезный у нас парень, с младенчества знающий себе цену.
— Она с Борькой на стрельбище свалила, — огорошивает меня Тема, и я какое-то мгновение даже не знаю, что сказать. Какое, бля, стрельбище еще?
Собственно, именно это я и говорю. Кроме “бля”, естественно.
— Туда, где Борька тренируется, — охотно делится со мной информацией мой сын-первоклассник, похоже, перенявший от своей заразы-мамки слишком много черт характера, — он же чемпион. Вот и хвастанул. А она сказала, что сделает его, как щенка. Они забились.
Бля.
У меня просто слов нет. Вернее…
— А где это стрельбище?
— Да Борька говорил, где-то за МКАДом…
Ебать.
— Ты уроки сделал?
— Пап… У меня первый класс, какие уроки? И вообще, папа Гоша меня сегодня хотел на батут отвезти…
— Ага…
— Я так понимаю, батут накрылся у меня? — помолчав, спокойно уточняет сын, а я спохватываюсь. Темыч не должен страдать из-за дурочки-сестры и несдержанного Гнома.
— Нет, я сейчас позвоню Варваре…
— Не надо, — с достоинством отвечает Тема, — я сам с ней договорюсь. Но с тебя поездка на то стрельбище, куда мы в прошлом месяце все вместе ездили. Ксюха, помнишь, там десятку выбивала?
— Да, конечно, Тем… — я параллельно вбиваю данные для сбшников и для Гнома, высылаю, незаметно выдыхая. Понятно, что ситуация не критическая, моя девочка все же не пятилетний ребенок, да и Борька — не самый простой парень, хоть и дурак редкий, конечно… Но случай вопиющий, сб расслабились, видно, слишком уж все хорошо в последние годы. Ничего, Гном их натянет сейчас до скрипа… А то на стрельбище какое-то поехала она… Тринадцатилетняя девочка сумела обмануть матерых спецов… Гены, мать их Евгению… — Как думаешь, — неожиданно для самого себя даже, спрашиваю я у сопящего в трубку сына, — она его сделает?
— Да без вариантов, — тут же солидно и уверенно отзывается Темыч, — он дурак потому что, и глаза косые. Особенно, когда она рядом.
— А поподробнее с этого места? — напрягаюсь я.
— У нее спрашивай. Все, я Варе звоню.
Сын отключается, я получаю звонок по второй линии от Гнома и облегченно выдыхаю: все нормально, ребята их нашли на стрельбище и уже везут обратно.
Сделав себе пометку поговорить в дочерью насчет этого гаденыша, я погружаюсь в работу.
Но ненадолго, потому что дверь распахивается и на пороге появляется встрепанная и красная Женька.
Она смотрит на меня злобно, закрывает дверь и молча идет к столу.
Я смотрю на нее, как обычно пропаливаясь по полной программе. Не умею быть с ней ледяным и невозмутимым. Мне кажется, всем вокруг видно, насколько я шалею рядом с ней. Уже восемь лет прошло с тех пор, как мы живем все вместе, но я, как в первый раз, схожу с ума.
Она совсем не изменилась за эти годы, наша вертихвостка и бессовестная лгунья, стоившая мне миллиона седых волос и периодического покалывания в груди. Все такая же тонкая, хрупкая, словно девочка пятнадцатилетняя. И изгиб капризных пухлых губ такой же. И взгляд зеленых глаз. И волосы темные, не знакомые с укладкой. Да ей это все не требовалось никогда. Она и без всех этих дополнительных приблуд круче любой, самой лощеной, самой шикарной модели.
Она настолько притягательна, что невозможно оторвать взгляд, когда рядом. Невозможно не касаться.
И это не чисто мой или Гнома загон. Это реальность.
На приемах, куда периодически ходим, как женатая пара, мы с Гномом не успеваем отгонять от нее всяких придурков, норовящих наложить лапы на наше. И, вроде, всей столице, всем знакомым давно уже все понятно, но каждый раз находятся смертники…
Мы ей все пальцы кольцами завесили, чтоб издалека было видно, красным маяком горело: эта женщина занята! И все равно…
Я смотрю на ее пухлые губы, на бьющуюся венку на шее и не слышу, что она говорит.
А она, оказывается, возмущается. И не просто так, на ровном месте.
На ровном месте моя жена, наша с моим братом любимая, мать наших детей, старший аналитик нашей компании, никогда не возмущается.
Только по делу.
— Да ты слышишь меня вообще? — повышает голос Женька, я моргаю, приходя в себя и с сожалением отпуская из головы картинку о том, как заваливаю ее на стол и вылизываю эту голубую жилку, пульсирующую под прозрачной нежной кожей, — Саня! Я тебе серьезно говорю, мне это надоело! Надоело! Я уже говорила вам, я не не инкубатор! Я только-только из пеленок вылезла! Артем самостоятельность приобрел! И тут опять? Как вы могли? И как вы смогли, вообще?
Стоп.
Сто-о-оп!
Это она о чем?
Это она о том, о чем я сейчас подумал?
Я фокусирую зрение на руке Женьки и нахожу подтверждение своим догадкам. Тест с двумя полосками в ее пальцах вполне однозначен.
Я смотрю на него, потом перевожу взгляд на возмущенное лицо Женьки.
Встаю. Молча обхожу стол.
Женька замирает, а затем начинает пятиться.
— Стой. Я сказала, стой! Нам надо поговорить! Я не позволю… Понятно? Не смей меня опять…
Тут она замолкает, потому что ее губам находится более интересное применение.
Я жадно целую, испытывая, как всегда, невыносимый кайф, сравнимый с ударом в голову, от ее вкуса, ее податливости и невольной, не связанной с головой, готовности. Она может кричать, возмущаться, дуться, переживать… Но она всегда нам открыта. Всегда нас хочет. Такая вот особенность. Наша.
Я подхватываю ее и, не переставая целовать, несу на кожаный диван в зоне отдыха.
Женька, осознав, куда я ее тащу, и к чему это все ведет, начинает бороться и мычать мне какие-то смешные возмущения в губы.
А я не слушаю. Не требуется. Только целую, глажу, трогаю везде, куда могу добраться. Слышится треск блузки, я прижимаюсь губами к оголенному плечику и Женька, задыхаясь шепчет:
— Блузка… Как я теперь… Гады… Боже, какие вы гады… Я только-только в себя пришла… И вы опять, опять…
— Ты не хочешь его? — я уже устроил ее под собой на диване, уже задрал юбку до груди и теперь кладу ладонь на плоский красивый животик, по которому вообще не скажешь, что там два пассажира гостили.
Женька замирает, смотрит на меня очень-очень обиженно:
— Дурак совсем? — спрашивает недовольно, — конечно, хочу… Просто… Это неожиданно… И я же на таблетках…
— Жень, с нашими темпами, я вообще удивлен, что этого раньше не случилось, — доверительно сообщаю я ей.
— Раньше спираль была… — всхлипывает она, — чертов врач… Отдохнуть, дать организму передышку… Вот она, передышка…
— Не плачь… — я наклоняюсь, целую подрагивающий животик, — ты такая красивая… Гном будет рад…
— Гном уже рад, — раздается голос от дверей, — вы бы хоть замок проверяли… А если бы кто другой зашел?
— Да кто зайдет? — усмехаюсь я.
Гном кивает, соглашаясь, что сказал херню.
Мы не афишировали наши отношения, но ничего не утаишь же. Все, кому надо, были в курсе. И знали, что, если ко мне или к Гному принесло Женьку, то без разрешения зайти можно только в случае стихийного бедствия. Нашествие налоговой, всяких органов и звонки из министерства к таковым не относились.
— И в честь чего внеплановый перерыв на обед? — уточняет Гном, с готовностью и энтузиазмом снимая пиджак и опускаясь на колени перед диваном. Он проводит нежно по губам Женьки, и она тянется за его пальцами, отзывчивая и сладкая.
— На подлокотнике глянь, — указываю я на широкую полку подлокотника неподалеку.
Гном, не переставая гладить шею Женьки, тянется туда, берет тест, смотрит на него.
И мы с Женькой, замерев, изучаем его реакцию.
Лицо Гнома, как всегда, открытое, простое, сейчас показывает всю гамму эмоций: от неверия до осознания и бешеной радости в итоге. У меня все ровно то же было и есть, но Гном — мое зеркало. У него на лице всегда то, что у меня внутри.
Гном аккуратно кладет тест обратно на подлокотник, сглатывает и внимательно смотрит на Женьку. А затем ласкающая ладонь чуть жестче прихватывает ее за шею:
— В этот раз — мой, да?
— Боже… — закатывает глаза ничуть не напрягшаяся Женька, — ты невыносим…
— Бля… — тут же меняет тон Гном, начиная целовать ее шею, грудь, пока я, пользуясь моментом, оперативно сдираю с длинных ножек колготки и белье, — бля-бля-бля, малыш… Малы-ы-ыш… Пусть мой будет? Да? Да?
— Ох… Дурак… — Женька выгибается, запрокидывает руки за голову, подставляясь еще сильнее под ласкающие губы Гнома и мои пальцы, — я же не могу… Знать… Твой… Или… Сани… Ой…Боо-о-оже… Да… Так…
Она мокрая, течет мне на пальцы, и я не выдерживаю, быстро стягиваю брюки и врезаюсь в гостеприимное тепло во всю длину сразу.
Женька раскрывает рот, закатывает глаза, выгибаясь в пояснице, цепляется за склонившегося к ней Гнома, тянется к его губам, требуя больше его присутствия.
Гном пару секунд смотрит на все это темнеющим взглядом, тяжело дыша. Он не прочь еще поговорить, он не до конца осознал произошедшее, но наша женщина не дает нам возможности спокойно переварить шокирующую информацию о скором пополнении в семье, она, как всегда, полностью порабощает, сводит с ума, заставляет гореть в одном пламени. И мы не в силах противиться этому. И просто подчиняемся. Просто горим, кайфуя от разрушения себя.
Потому что из этих разрушений, развалин каждый раз рождается что-то новое. И, как в этот раз, даже не фигурально выражаясь.
И Гном, конечно, не выдерживает. Он со стоном наклоняется, тянется к нашей женщине губами. И,перед тем, как окунуться в разрушающую стихию, препупреждает:
— Даже если этот не мой, следующий будет мой! Понятно?
— Бо-о-оже… — шепчет Женька, прижимаясь теснее к нему и дрожа от моих, набирающих силу, движений, — бо-о-оже… Какой дурак… Какие вы дураки… Они все… Ваши. Только ваши.
И она права, черт…
Наша женщина, наша безумная разрушающая и созидающая стихия, спаявшая нас в такой плотный сплав, что ничем не разорвать.
Они все — наши. И те, что есть, и те, что будут.
А как иначе?