18. Ярослав

В следующее мгновение Ангелина проворно оборачивает мои бёдра банным полотенцем, фиксируя ниже раны.

– Выдохни, Ярик. – усмехается она. – Я не собираюсь насиловать тебя. Ты сказал, я услышала. Но как ты верно подметил, мы – близкие друзья. Не знаю, почему ты не собираешься обращаться к врачу, очевидно, у тебя на это есть свои причины, и я просто хочу помочь тебе. Позволь мне, Власов. Что-то мне подсказывает, что с таким ты к своей барышне не придёшь. Ко мне можно, ты же знаешь. Я уже штопала тебя, и не раз.

Я разворачиваюсь и выдаю кривоватую улыбку:

– Отомстить решила?

– Да пошёл ты, – беззлобно смеётся Геля.

Несмотря на кажущееся веселье, её взгляд серьёзный, обеспокоенный.

Она раскладывает на раковине всё необходимое, открывает бутылку водки и дезинфицирует иглу и нить, а после протягивает бутылку мне.

Делаю несколько щедрых глотков и лью на порез, взвывая от боли. Тёмная пелена застилает взор, и я еле удерживаюсь на ногах. Геля хмурится, убирает салфетками лишнюю кровь и делает несколько аккуратных стежков, стягивая рваные края кожи в относительно ровную линию.

– Обещай, что не станешь затягивать с визитом к врачу, – говорит она, любуясь результатом своих работ.

– С делом разберусь и схожу.

Она цокает, но не спорит. Знает, что это бесполезно. Кому же, как ни ей, знать, что, когда я сосредоточен на очередной запутанной паршивой истории, меня мало заботят все прочие моменты. Тем более, теперь, когда моё дело стало вдруг слишком личным.

– Я нанесу мазь с антибиотиком, надеюсь, удастся избежать воспаления, – комментирует Ангелина свои действия.

– Всегда удавалось, – напоминаю ей.

– Всегда я была рядом и контролировала всё круглосуточно. Теперь проследи сам, ну или пусть твоя… проследит.

– Спасибо, Гель. Мы проследим.

– Вот и чудненько, Власов, – криво улыбается она. – На этом и договоримся. Давай помогу выйти.

Я опираюсь на неё, делая шаг. Боль звенит в ушах, отдаётся во всём теле, но у меня просто нет времени уступить слабости. Я не могу.

Ангелина помогает мне доползти до кровати и придвигает ближе мою сумку.

– Одевайся, Ярик. Я приберу в ванной и оставлю тебя в одиночестве отдыхать. Набери, если станет совсем плохо, ладно?

– Ты вовсе не обязана… – начинаю я, но она перебивает:

– Брось, Власов. Солдат солдата не бросит. Я сделала бы то же самое для любого из своих коллег, как и ты.

Это верно, но, памятуя о нашем совместном прошлом, я невольно жду, когда мне выставят счёт. Ненавижу быть обязанным. А быть обязанным обиженной женщине напрягает меня вдвойне. Но сейчас Ангелина единственный человек, который может позаботиться обо мне должным образом, если я собираюсь перенести очередное повреждение на ногах.

Меня вырубает раньше, чем она оставляет меня одного. Действие таблеток, помноженное на алкоголь, даёт долгожданный эффект забвения, и я проваливаюсь в спасительный сон, забывая обо всём.

Мне снится Рита. Красивая, розовощёкая, с припухшими от поцелуев губами. Она размеренно и ритмично двигается на мне, заняв позицию сверху, так, что её налитые груди скачут прямо перед моим лицом. Но перед самым финалом я чувствую резкую боль в боку и просыпаюсь.

Я раздосадован. Мало мне боли, что отключает разум, так ещё и каменный стояк обеспечен. Маленькая негодница, пробравшаяся в мои сны, так и стоит перед глазами, и пусть за окном хмурое раннее утро, я дотягиваюсь до телефона и набираю номер тёти Нюры.

Перебросившись парой фраз и удостоверившись, что всё в порядке, что Рита в норме, я прошу тётушку побеспокоить девушку и, только услышав её сонный голос, растекающийся жидким огнём по моим венам, окончательно прихожу в себя.

– Как ты себя чувствуешь, матрёшка?

– Всё в порядке, Ярослав. Как ты? Не болит..?

– Мне уже лучше, не волнуйся.

– Ну как же мне не волноваться, когда ты там истекаешь кровью, и я совершенно точно уверена, что так и есть!

– Нет, Рит, всё нормально. Я не истекаю кровью. Только желанием скорее вернуться к тебе и отлюбить по полной.

Она смущённо хихикает в трубку, и я чувствую себя снова цельным и полным сил.

– Уж не решил ли ты устроить секс по телефону?

– Очень заманчивая идея, конфетка, – вздыхаю я, сжимая плоть в кулак. – Полжизни бы отдал за возможность прямо сейчас ворваться в твоё лоно.

– Мне ещё пригодится твоя жизнь, поэтому тебе придётся потерпеть и не разбрасываться такими обещаниями, – слышатся серьёзные нотки в её голосе.

– Ладно, тогда, маленькая госпожа, твоему поклоннику придётся ходить голодным до нашей, надеюсь, очень скорой встречи.

– Ты только вернись ко мне, – тихо просит она. – Я уже пообещала тебе выполнять твои мужланские запросы по первому требованию, главное, вернись.

Она говорит это так обречённо, словно теряет меня. Мне не нравится её настрой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Что не так, матрёшка? Пузожитель беспокоится? Ты точно себя нормально чувствуешь?

Я слишком увлечён нашим утренним общением и не сразу замечаю входящую Ангелину. Которая, конечно, слышит мою обеспокоенную речь. Жестом прошу у неё пять минут тишины, надеясь, что она выйдет, но женщина словно прирастает к полу.

– Нет, Яр. С малышом всё в порядке, я действительно хорошо себя чувствую. Дело в другом. Мне кажется, что ты можешь одуматься и решить, что я не слишком-то хорошая партия. Мне кажется, что в твоей жизни уже есть женщина, с которой мне всегда придётся конкурировать и быть лучше, а я совсем не уверена, что это возможно.

– Не говори ерунды. Тебе не нужно ни с кем конкурировать, – я говорю тихо. Меня смущает присутствие бывшей жены, но я не собираюсь беречь её возможные чувства. В системе моих жизненных ценностей абсолютно другой приоритет. – Я люблю тебя и буду признателен, если ты перестанешь надумывать глупости, пока меня нет рядом и я не могу тебе это показать.

– Хорошо, не буду, – с лёгкостью соглашается она. – Тебе, наверно, нужно идти?

– Да, матрёшка. Уже нужно. Прости, что разбудил, но я скучаю.

– Мы тоже скучаем, Яр.

– Береги себя, ладно?

– А ты себя.

Я отключаюсь и кладу телефон обратно на тумбу, с осторожностью поднимаюсь, скидывая бинты.

– Она… беременна? – спрашивает Геля.

– Не твоё дело, – говорю ей грубовато, но смягчаюсь, увидев выражение её лица. – Прости, я правда не готов пока обсуждать с кем-либо свою личную жизнь.

– Я рада за тебя, Ярик, – Ангелина подходит ближе, рассматривая шов. – Ты заслуживаешь всего этого. Ты всегда был таким… правильным, чётким. Идеальным до раздражения. Думаю, именно поэтому я оказалась такой отвратительной женой. Слишком тяжело соответствовать твоим высоким стандартам.

– Да простой я, Геля. Обыкновенный. Если жрать хочу, то хочу, чтобы жена мне готовила, в уютный дом возвращаться хочу, семью хочу, в парке гулять, телек смотреть, а не обсуждать сутками напролёт расследования да убийства. Не хочу после секса нестыковки очередного дела мусолить. У меня уже это в печени сидит за столько лет. Я живой человек, имею право оставлять за порогом своего дома всю эту грязь. А ты же иначе не умеешь.

– Разве ты не за это меня полюбил?

– Нам было чуть больше двадцати, Ангелин. Конечно, я сходил с ума от самой красивой, умной и целеустремлённой девушки на курсе. Только мы выросли, уже давно, иначе в нашей профессии никак. Я устал, понимаешь? Мне нравится возвращаться в тёплый дом с сытным ужином, нравится слушать бессмысленный щебет своей женщины, вот, что для меня важно. Мы не виноваты в том, что мы такие. Мы хорошие специалисты, отлично работаем в тандеме, но абсолютно несовместимы в быту. Мы слишком одинаковые, когда мне нужно нечто абсолютно противоположное. За столько лет ты мне как сестра, которой у меня никогда не было. Я давно не вижу в тебе женщину, Ангелин. Да и признайся хотя бы самой себе, что и я давно перестал интересовать тебя как мужчина.

Она ничего не отвечает. Механическими движениями обрабатывает место пореза, действует мягко, стараясь не причинить боль. Постепенно сковывающее её напряжение рассеивается, и Ангелина поднимает на меня взгляд.

– Ты прав, Ярослав. Как всегда, чертовски прав. Думаю, мне нравилась сама мысль, что лучшие следователи комитета в настоящей жизни муж и жена, но я никогда не хотела возиться с младенчиками, готовить борщи и быть паинькой перед телевизором.

– Мы просто те, кто мы есть, – примирительно говорю ей. – Я больше не в обиде и не ищу ответов. Ты всегда можешь рассчитывать на меня по дружбе, как ни крути, а ты навсегда останешься для меня очень близким человеком, но спать с тобой я больше не стану, не предпринимай попыток в этом направлении. Ты же знаешь, какой я. Если люблю, то без остатка. Пока не перегорит.

– Я же говорю – идеальный! – усмехается она. – Я действительно рада за тебя. Пусть все твои мечты наконец осуществятся. Если ты её полюбил, уверена, она замечательный человек. Надеюсь, однажды ты нас познакомишь. Ну, когда будешь к этому готов.

– Непременно, – киваю ей.

Мне бы только оправдать этого замечательного человека, иначе, боюсь, знакомство выйдет напряжённым.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Во время скорого завтрака мы с командой перебрасываемся планами на текущий день. Я хочу, чтобы ребята завершили опрос соседей Пелевиных, а потом нашли и опросили всех, кто имел отношение к этой семье. Коллеги, знакомые, хоть другие женщины из клуба домохозяек Елены, мне плевать. Я хочу знать всё об этой семье. Любые слухи, даже самые неподтверждённые. Я должен знать обо всём.

Мы же с Ангелиной посещаем пенсионный фонд и отыскиваем всех местных, кто получал отчисления со счёта диспансера. Пока Ангелина висит на телефоне со справочной, я беру два кофе навынос и еду к зданию городской больницы. Возможно, что-то из старого архива удалось сохранить и нам удастся разжиться необходимыми сведениями.

Чуда не происходит. Главный врач подтверждает каждое слово про уничтоженный архив диспансера. И это значит, что я не уберусь из этого захудалого городишки, пока не найду сведений о том, как на самом деле погиб сын Пелевиных, если он, конечно, погиб, и кто из детей этой семейки стоял на учёте.

– Из всех сотрудников диспансера пока ещё жива и обитает в городе только Мария Семёновна Петрова. Она проработала санитаркой со дня основания здравницы до закрытия диспансера, – сообщает мне Ангелина, стоит только устроиться за рулём. – Вот адрес, поехали навестим бабулю.

– Сколько ей?

– За девяносто перевалило, – Геля закатывает глаза и фыркает: – Лишь бы память осталась ясной!

– Остальных найти не удалось? – раздражаюсь я.

Что ни новость, так одна эпичнее другой. Не дело, а нелепица, ей-богу!

– Иных уж нет, а те далече… – декламирует Власова гнусавым голосом.

– Пушкин?

– Сади, болван!

– Извините, товарищ майор, не признал за вашим акцентом.

Ангелина звонко смеётся:

– Я скучала по работе с тобой, Власов.

– Если ты меня не достанешь до конца расследования, так и быть, похлопочу, чтобы тебя определили мне в напарники.

– Ты же знаешь, что теперь, когда мы больше не муж и жена, мне больше незачем  соревноваться с тобой за лавры первенства?

– Теперь мне нет до этого дела. Даже приятно, если рядом со мной будет кто-то пронырливый и пытливый. Ну и тебе я хотя бы могу доверять. Ты отличный следователь, Ангелина.

– Просто я училась у лучшего, – не остаётся она в долгу. – Кажется, мы приехали.

Съезжаю на обочину, и мы осматриваемся. Деревянный двухподъездный барак не внушает доверия, выглядит до безобразия нежилым. Чёрт, неужели где-то до сих пор ещё люди живут в таких условиях?! Давненько я такого не видывал!

– Нам нужна четвёртая квартира, – Геля сверяется с записями. – Судя по всему, это второй этаж.

– Класс! – вздыхаю я. – Обожаю таскаться по развалюхам!

– Смотрю, сытая семейная жизнь пошла тебе на пользу? – иронизирует Власова. – Ты, майор, стал кошмарным брюзгой.

– Это старость, – отмахиваюсь я.

А сам думаю, что после разговора с Риткой я невольно просчитываю все варианты, чтобы только сдержать слово. Чтобы только вернуться к ней.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍В четвёртой квартире стоит мертвенная тишина. Геля нажимает пальцем на звонок и держит с минуту. Отпускает, и мы прислушиваемся. Сначала в наступившей тишине невозможно разобрать ни малейшего шороха, но вдруг раздаются шаркающие шаги, лязгает замок, и дверь распахивается настежь.

За ней – старушка. Ну чисто божий одуванчик! Примерно так представляются сказочные бабушки, те самые, что пекут румяные пироги да Колобков на окошках остужают.

– Здравствуйте, – я раскрываю ксиву и подношу поближе к Марии Семёновне. – Майор Власов Ярослав Сергеевич, я являюсь сотрудником Следственного комитета. Это моя коллега, майор Власова Ангелина Анатольевна. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

– Здравствуйте, – отвечает та после детального изучения документа. – Как меня зовут, полагаю, вы знаете? Петрова Мария Семёновна, пенсионер и долгожитель Нагорска. Проходите, пожалуйста, чем смогу, помогу.

Её речь, несмотря на почтенный возраст, ясная, дикция чёткая. Во мне вспыхивает надежда, что уже сегодня я узнаю ответы на волнующие меня вопросы и смогу вернуться домой, к Рите.

– Чай, кофе? – спрашивает Мария Семёновна, суетясь на кухоньке.

Хотя дом и в ужасном состоянии, в её маленькой тесной квартирке уютно и светло. Запах той самой, сказочной выпечки повисает в воздухе, стоит ей приоткрыть духовку.

– Как знала, что гости придут. Сахарные булочки подоспели.

Она скоренько выкладывает на стол нехитрые угощения, заваривает в турке кофе и устраивается напротив нас с Ангелиной.

– О чём вы хотите поговорить?

– Лет двенадцать-пятнадцать назад вы работали в психоневрологическом диспансере для детей и подростков? – начинает опрашивать свидетеля Ангелина.

– Да, я проработала в нём всю свою жизнь. Сначала это здравница была, для душевнобольных. Вроде пансионата. Потом уже для деток переделали.

– Вы не припоминаете пациента с фамилией Пелевин или Пелевина?

– Да разве ж их всех упомнишь! – смеётся она. – Я кормила, мыла, присматривала, в палатах убирала, коридоры с туалетами драила. У большинства пациентов даже фамилий не знала. Имя и диагноз – вот и всё, что мне нужно было знать.

– В диагнозах разбираетесь? – проявляю интерес.

– Как же не разобраться, коли всю жизнь при врачах и медсёстрах тряпкой машешь?

– И всё же, попытайтесь, пожалуйста, вспомнить, возможно, вы слышали фамилию Пелевиных в диспансере? Девочка или мальчик, примерно от пяти до семи лет, – пытаюсь увести беседу в нужное русло, но женщина лишь качает головой.

У Ангелины пиликает телефон, оповещая о входящем звонке, и она, извиняясь, отходит в коридор.

В это время между мной и старушкой повисает тишина, и я прихлёбываю остывший кофе в ожидании новостей.

Геля возвращается. Вижу по ней, что новости ободряющие. По крайней мере, надеюсь на это.

– Если фамилию вы не припоминаете, то, может, узнаете по имени? Мальчика звали Максимом, девочку – Маргаритой, Ритой…

– Рита! – восклицает Мария Семёновна Петрова. – Риту помню. Точно, фамилия у неё такая и была – Пелевина. Она подолгу не лежала, поэтому сразу и не вспомнилась. Её мать привозила на амбулаторное наблюдение.

Ангелина смотрит на меня торжествующим взглядом. Ещё один винтик в копилку выстроенной комитетом версии. Красота!

А мне, мне-то, мать твою, что делать?!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Расскажете поподробней? – просит Геля.

Ну как просит? Всем и так ясно, что у нашей собеседницы нет особого выбора. Нам нужна информация о Рите.

– Да тут и рассказывать особо нечего, – разводит та руками. – Девчушка сбегала из процедурной, пряталась на лестнице, ведущей к чёрному ходу и сидела там на подоконнике. Маленькая была, щупленькая. Всё сочиняла небылицы да шутки-прибаутки. Ох, и фантазёрка же! Я её первый раз там как нашла, то перепугалась немного. Сидела девчушка печальная такая, чуть не плакала. Волосики жиденькие по плечам распущенные, лицо прикрыто, а сама носом хлюпает. Ну я и спросила что-то вроде «Всё в порядке?», она кивает. «Как тебя звать?» – говорю, а она тоненько так, с надрывом: «Рита Пелевина». Посидела она немного, но сама убежала. Это уже потом разговорилась.

Женщина отпивает чай, а я предпринимаю одну за другой бесплодные попытки вернуть былое спокойствие.

Что ещё мне предстоит узнать о Рите? Какие ещё факты её без малого девятнадцатилетнего существования на этой планете будут раз за разом испытывать мою веру и уверенность на прочность? И, главное, что добьёт окончательно?!

– И что она вам рассказывала? – спрашивает Ангелина.

– Да как все дети: что родители не любят, что она сама брата не любит, что мама подолгу запирает её в комнате. Вы знаете, дети часто наговаривают, сочиняют всякое, и я бы решила, что так и есть, да только однажды Ритина мать спохватилась раньше времени, обнаружила пропажу да бросилась искать. А обнаружив, строго так сказала: «Я тебе что велела? Сидеть и не сметь покидать кабинет, пока не придёт врач. Разве ты хочешь расстроить мамочку? Хочешь, чтобы мамочка ругала тебя? Почему мы снова поднимаем вопросы послушания?» и всё в таком духе. В глазах лёд, словно ни капли любви к собственному ребёнку не осталось. Я и пожалела девчушку. У меня в кармане всегда конфетки лежали, всё-таки с детями работали, то коленки расшибут, то уколы болючие. Вот и Рите я протянула конфетку, говорю: «Не плачь, Ритуль. Врачи у нас добрые.». А мать ейная как зыркнет на меня, что аж сердце в пятки ушло, а потом к Рите повернулась: «Ты опять, да?», и как даст затрещину. За ручонку дочь схватила и потащила. Больше я их и не видела. Всё хотела потом узнать, что за напасть с ней была, с этой Ритой Пелевиной, от чего её тогда лечили, да дела закрутили, вот и позабыла о девчушке. Если бы вы не пришли, так бы и не вспомнила уже, наверное.

– Вы сказали, что небылицы она сочиняла, например, какие? – интересуется Власова.

– Ой, ну что дети обычно сочиняют? – машет рукой Мария Семёновна. – Рита говорила сначала, что её удочерили. Потом – что у неё есть другая мама, которая её любит и скоро спасёт от злой мачехи, что на самом деле её вообще украли из сказочной страны и она чуть ли не наследная принцесса. – женщина добродушно улыбается, а у меня внутри бушует пожар. – Вы поймите, все без исключения дети с проблемами по психической или неврологической части, обделённые родительской любовью, лаской и принятием, лишённые поддержки самых близких, создают иллюзорный мир. Иногда они просто не отделяют его от реального. Вот и Рита была такой.

По дороге к машине мы с Ангелиной молчим. Она наверняка обдумывает как может поступить психически нездоровый преступник. Я же просто опустошён.

Может ли Рита играть роль себя, той девушки, которой я ослеплён? Что, если всё это – наши отношения, каждое сказанное ею слово, – что, если это лишь игра её больного воображения?

Я не хочу верить в это. Стоит лишь поддаться этому соблазну, и я никогда не смогу больше ей доверять, искать двойное дно в её словах и поступках, пока это не сведёт меня с ума меня самого.

Рита не похожа на ненормальную. Её речь всегда чёткая, мысли оконченные и точные. В её действиях не прослеживается никаких странностей. Чёрт, да я не видел более нормального человека!

Конечно, девчонка что-то утаивает, недоговаривает, но, чёрт возьми, явно не то, что нуждается в присмотре психиатра!

Поэтому я концентрируюсь на другой мысли. Я не должен сомневаться в ней. Но если не проверю все ниточки, Власова может что-то заподозрить. Поэтому я снова набираю номер Степана:

– Пробей, наблюдалась ли Туманова, а точнее, Пелевина Маргарита Викторовна у психолога, психиатра, психотерапевта или невролога и с каким диагнозом. И если вдруг стояла на учёте, то мне нужно это знать в кратчайшие сроки, – говорю ему, игнорируя тяжёлый вздох собеседника. Знаю, что нарыть подобную информацию непросто, но мне она необходима. – Про няньку удалось узнать?

– Да, она проживает в пансионате для престарелых на окраине Кирова, имя и адрес скину в смс.

– Спасибо, Стёп. И, пожалуйста, шевелите булками. Расследование затянулось, и мне не хочется получить нагоняй от начальства за нашу нерасторопность.

Я отключаюсь. Ангелина бросает на меня полный любопытства взгляд.

– Сообщи парням, что мы выдвигаем в Киров, пусть закругляются с обходом по району регистрации Пелевиных, заедут на кладбище и ждут дальнейших распоряжений.

– Что ты так завёлся, Власов? – удивляется она. – Тоже считаешь, что дело за малым и теперь нам нужно найти эту психопатку как можно скорее?

Я молчу. Перевожу взгляд на дорогу, чуть сильнее сжимая руки вокруг руля.

Я считаю, что мне нужно как можно скорее найти настоящего преступника. Ведь каждый день безрезультатных поисков приближает меня к тому мгновению, когда мне придётся сделать мучительный выбор.

Мы проглатываем километры до пансионата для престарелых в идеальной тишине. Это как раз то, что необходимо мне для перезагрузки.

Я раскладываю по полочкам все известные детали, определяю, каких элементов мне не хватает, чтобы увидеть общую картину.

Пока этих элементов слишком много. Я не берусь судить, какого чёрта произошло тогда и что происходит сейчас. Пока мне ясно лишь одно: за моей Риткой ведётся ожесточённая охота и я не имею ни малейшего шанса облажаться.

На подъезде к городу я вбиваю в навигатор адрес пансионата и быстро следую по проложенному маршруту.

Власова ведёт себя подозрительно тихо, но меня это мало беспокоит. Куда больше – то, что мы услышим от няни Пелевиных.

Ирма Марковна Ройзман проживает в номере на шестом этаже. Ни много ни мало. В этом заведении всё на высшем уровне, вместо палат – номера, вместо пациентов – постояльцы.

Ирма Марковна, женщина неопределённых лет, лишь с натяжкой тянет на престарелого человека. Я бы с уверенностью дал ей сорок – сорок пять лет. И лишь глаза, подёрнутые белёсой пеленой, говорят, что ей весьма за шестьдесят.

– Дети отправили отдохнуть, – словно извиняясь, говорит она. – В квартире ремонт, а у меня астма. Вот и сняли мне номер на ближайшем курорте на полгода.

Бегло осматриваю просторное помещение: ноутбук, смартфон последней модели, ваза с роскошным букетом, корзина с фруктами. Интересно, как давно и с какой радости на няньку свалился достаток?

– Скажите, судя по всему, у вас нет проблем с финансами, но некоторое время назад вы работали няней в семье Виктора и Елены Пелевиных…

Женщина напрягается. А следом и я.

– Нашли тело Максима? – спрашивает она.

– С чего вы взяли? – удивляется Ангелина.

– Ну как же… Ведь не зря про них спрашиваете.

– Нас интересует всё, что вы можете нам рассказать про Пелевиных и их детей.

– Я работала у них несколько месяцев, не уверена, что расскажу так уж много.

– А если точнее? Сколько месяцев вы у них проработали? – уточняю я.

– Месяцев семь, может, восемь.

– Довольно приличный срок, чтобы сформировать собственное мнение, – говорю ей.

– Я присматривала, в основном, за Ритой, младшей дочерью Пелевиных. Мы занимались английским, французским, лепкой, рисованием. Виктор Андреевич практически всегда работал, Лена безвылазно торчала с сыном, он как раз пошёл в первый класс.

– И как бы вы охарактеризовали девочку? – спрашивает Ангелина.

– Способная, талантливая, – пожимает плечами Ирма Марковна. – Замечательный ребёнок. Вежливая, послушная, воспитанная.

– Как к ней относились родители, брат? – прощупывает почву Власова.

У меня же в голове набатом громыхает: вежливая, послушная, воспитанная. Замечательная. Моя Рита именно такая.

– С Максимом я почти не занималась. Дети домашние, в сад не ходили. Насколько я поняла, у него были проблемы с адаптацией в школе. Когда ребёнка без подготовки кидают в незнакомый мир, ему приходится довольно непросто. И дело даже не в том, что рядом больше нет родителей, а в том, что рядом становится слишком много незнакомых людей. Меня потому и взяли: хозяйка приняла решение максимально посвятить себя сыну в период адаптации, а Ритой заниматься было некому.

– Почему её не отдали в детский сад? Хотя бы на полдня? – любопытствует Геля.

– Пелевины долго не могли родить, скорее всего, мать боялась за здоровье поздних деток. Всё же сад – это болячки.

– Вам не показалось, что Елена Пелевина недолюбливает младшую дочь? – прицельно бьёт Власова.

Я застываю в ожидании ответа Ройзман. То, что Пелевины продали дочь за кругленькую сумму инвестиций, как по мне, уже о многом говорит. Но женщина смеётся:

– Что вы! Лена души не чаяла в Рите. Она посвящала ей каждую свободную секунду. Даже просто проходя мимо комнаты, в которой находилась девочка, мать не могла сдержаться: то по головке погладит, то поцелует, то обнимет. Она никогда не повышала на детей голос, никогда не поднимала руку. Даже если Рита проказничала, Лена лишь хвалила её и посмеивалась над шалостями.

– А их было много?

– Меньше, чем у любого другого ребёнка пятилетнего возраста. Рита всегда казалась мне старше своих лет. Собранная, осознанная. Славная малышка.

– Как вы думаете, Максим был таким же? – спрашиваю я.

– Я действительно мало с ним занималась. Когда пересекались, у меня не возникало сомнений, что оба ребёнка Пелевиных одинаково прекрасны.

– Однако, сыном Пелевина занималась сама, а для дочери наняли вас, – задумчиво протягивает Ангелина. – Как погиб Максим?

– В тот день наконец вылезло солнце. Пелевины были в отъезде, но каждое утро Лена звонила на домашний телефон и интересовалась состоянием детей. Вот и в то утро мы поговорили, и она сказала: «Раз стоит хорошая погода, съездите на большую площадку в парк. Дети порадуются теплу и смене обстановки. – начинает свой рассказ Ирма Марковна. – После завтрака мы и отправились. Дети катались на качелях-каруселях, съезжали с горки. Народу была тьма тьмущая. После долгой серой зимы все наконец вылезли погреться на солнышке. Я перебросилась парой фраз с бабушкой, которая гуляла с внучатами, а когда стала искать взглядом деток, уже их не нашла. Бросилась вокруг площадки, заглядывая в лица каждому из детей, оббежала всё вокруг, спрашивала прохожих… Это был просто кошмар! Так я думала поначалу. Но настоящий кошмар случился потом.

Женщина судорожно вздыхает, переводя дыхание, и продолжает говорить:

– Женщина с коляской мне сказала, что видела похожих по описанию детей. Они шли по дорожке к набережной. Я бросилась туда, но самое страшное уже произошло. Рита стояла на берегу с двумя рыбакам. Она так громко плакала, что моё сердце на мгновение перестало биться. Но я всё думала: где Максим? Едва я подошла, мужчины наперебой доложили: ушёл под лёд, спасателей вызвали, девочку еле спасли. Как я на ногах устояла, до сих пор не знаю. Горя мы все натерпелись, а на Пелевиных смотреть было страшно. Я думала, уроют меня, но Лена была сама не своя от горя, а Виктор Андреевич уверил, что сейчас им как никогда ранее требуется моя помощь с дочкой. Меня ни в чём не обвиняли.

– Вам не показалось это странным? – спрашивает Геля, и я с ней согласен.

Мне кажется, первой реакцией родителей, переживших такую трагедию, было бы повесить вину за случившееся на ответственного взрослого.

– Полиция опрашивала свидетелей, я же действительно никуда не отлучалась и надолго не отвлекалась. Проводились следственные эксперименты, я давала показания на детекторе лжи… Это страшно, каких-то пара минут, которые стали роковыми…

– А рыбаки видели, как ребёнок ушёл под лёд или же позже нашли уже одну девочку? – спрашиваю о том, что меня беспокоит.

– К сожалению, я не могу ответить вам на этот вопрос.

– Долго вы проработали после этого у Пелевиных? – подаёт голос Власова.

– Примерно с полтора месяца. Муж как раз устроился на прибыльную работу, сын женился, и сноха вот-вот должна была родить. Я и работу-то искала временную. Мужа сократили из НИИ…

Женщина завершает свой рассказ, и мы прощаемся. Я в замешательстве. Даже не знаю, что и думать. Но отдаю распоряжение парням найти ещё и то старое дело в архивах. Не думаю, что есть смысл перепроверять показания свидетелей спустя столько лет, но одно мне очень важно узнать. Видел ли хоть кто-то, кроме пятилетней Риты, как Максим Пелевин ушёл под лёд?

– Разве мы не едем обратно в Нагорск? – спрашивает Власова минут через двадцать.

– Нет, ребята закончат там сами. Мне нужно вернуться, Гель.

– Зачем?

Затем, что меня ждёт Рита.

– Не хочу терять время. Нужно узнать, стояла ли Туманова на учёте после переезда, посетить её школу, опросить подруг.

– Ты думаешь, это она убила брата? – Ангелина внимательно смотрит на меня.

От её взгляда горит висок. Мне не нужно повышенное внимание от лучшего следователя, с кем мне доводилось работать. Я бросаю на неё быстрый взгляд и проговариваю:

– Тебе не кажется, что всё в этой истории слишком гладко?

– Господи, Власов! – хмыкает она. – История проста как божий день! Жила-была девочка Рита с проблемной головой, вешала всем лапшу на уши, ненавидела брата. Возможно, маменька просто любила больше старшего сына… Девочка Рита ревновала родителей к брату. Теперь нам этого не узнать, пока мы не найдём Туманову. Девочка убила брата. Выросла. Убила родителей и мужа…

– Вот и я говорю, – перебиваю её. – Слишком складно. На данный момент Туманова находится в бегах, и ей прекрасно удаётся прятаться от следствия. Какой смысл ей подставляться и подсовывать фальшивое видео?

– У психов своя логика. Нам не понять.

– Нет, Гель, что-то здесь не так, – отмахиваюсь я. – У нас есть информация от двух сторонних женщин. Тебя не смущает, что они словно говорили о разных людях? Неужели ты думаешь, что ребёнок пяти лет отроду способен переключаться? Играть разные роли?

– Да здравствует биполярочка, – бросает Власова. – Тут и думать не о чем. Надо Туманову искать. Я не понимаю, почему ты не хочешь признавать очевидное! Преступница явно больна, и неизвестно, кто станет её следующей жертвой…

Внезапно она замолкает и шумно выдыхает:

– Власов! А ты уверен, что это не она пробралась в твой дом?!

Я не могу сдержать смешок:

– Уверен, Гель. Уж девчонку от парня я в силах отличить.

– Ты уверен?

– Абсолютно, – усмехаюсь в ответ.

А сам представляю ниндзя-матрёшку, вразвалочку крадущуюся по чердаку: аппетитная попка назад, грудь и круглый пузик вперёд. И прыскаю со смеху.

Ангелина смотрит на меня вопросительно, но я лишь качаю головой.

Поздним вечером я высаживаю бывшую жену около её дома, обговариваю планы на завтра и проверяю свой дом на следы нежданных гостей.

А потом наконец держу курс туда, где дожидается моё сердце.