41
Егор
— Дежавю, — с улыбкой шепчу Варе, пронося спящего ребенка в спальню и раздевая его.
Она не сводит с меня восторженных глаз с момента встречи, и я снова чувствую себя богом.
Полюбовавшись сладко посапывающим малышом, обложив его подушками, мы уходим из комнаты.
Я веду Варю за руку на кухню. На полпути не выдерживаю, прижимаю ее к стене, впиваюсь жадно в уже изрядно припухшие от поцелуев губы. Башню рвет от ее запаха и отзывчивости. Стонет девочка от моего натиска, плавится, извивается под хаотичным танцем моих рук по ее изгибам. Зарывается руками мне в волосы, льнет ко мне телом.
— Егор… любимый… — шепчет, едва отрываемся от поцелуя, чтобы перевести дыхание.
От ее голоса вся кровь приливает к паху. Не остановлюсь, не отпущу. Моя!
Одежда летит в неизвестном направлении. В последний момент вспоминаю о защите, благо дома есть заначки в разных местах. Торопимся вместе. Мгновение отдаю созерцанию ее совершенного нагого тела. Оно еще лучше, чем я его представлял — изящное, хрупкое, гибкое. Отпускаю тормоза. Мы столько ждали нашего первого раза, что ничто и никто не остановит сейчас. Сердце делает один за другим кульбиты. Да!
Взрываемся вместе.
Вау!
— Люблю тебя…
Вот и признался. Осознание всепоглощающего чувства возникло давно, только выхода у него не было проявить себя. И это не от того, что я дорвался до желанного плода, а потому что он, этот плод, у меня есть. Мой. Не похожий ни на что, что было прежде.
— И я люблю…
Да! Тысячу раз да!
— Я счастлив!
А ты, моя девочка с глазами цвета майской зелени, что так застенчиво сейчас прячешь взгляд от меня, ты счастлива?
Мы нежимся на диване. Целуемся, обнимаемся. Кайфуем от долгожданной близости. Мои руки гладят прохладный бархат молочной девичьей кожи, Варины пальчики рисуют хаотичные узоры у меня на груди. Ноги переплетены. Сердца бьются в унисон.
Тесно, тепло, крышесносно.
— Моя. Любимая.
Готов повторять круглосуточно ради этой восторженной неподдельной любви в зеленых глазах моей женщины.
— Я чуть не умер без тебя, — глаза в глаза — это правда.
— Я думала, в тебя стреляли. Так испугалась… У тебя столько проблем из-за меня. Прости…
— Это ты меня прости, что я тугодум у тебя. Если бы не Макс, так бы и тонул в неизвестности.
— У тебя замечательные друзья.
— У тебя тоже. Света молодец, отлично справилась со своей задачей. И ты у меня умница, отгадала шифровку.
— Это было несложно. Видел бы ты, как Егорка мне помогал!
— Мужик растет! Кстати, Максим звал нас на шашлык в воскресенье. Поедем? Хотя я бы с удовольствием остался дома. Нам нужно столько наверстать...
Варя смущенно хихикает, пряча личико у меня на груди, понимая мой недвусмысленный намек по игривой интонации. Тело снова горит, жаждет обладать сокровищем, что ласкают мои руки, ловить стоны, тихие вскрики моего имени и яркие вспышки экстаза.
— А возьму-ка я отпуск, да? — снова тянусь к розовым губам моей зеленоглазки, намереваясь продолжить наше тесное знакомство телами.
— Я в жизни столько не целовалась, Егор, — уворачивается кошечка, дразняще извиваясь в моих руках.
— Привыкай, это только начало.
Телефон где-то звонит, разрывает нашу идиллию. Варя вздрагивает, напрягается и мне ее реакция ни черта не нравится.
Спешно подскакиваю, ищу мобильный, пока он не разбудил ребенка. На экране высвечивается имя Короткова. Помяни черта.
— Да, Макс.
— Горыч, не отвлекаю? — чувствую — улыбается гад. Догадывается ведь, сволочь, что я занят, а он и рад малину испортить.
— Говори что хотел, — недовольно бурчу, поглядывая на Варюшку. Что-то она слишком бледная. Надела мою рубашку, ушла к окну, руками обхватила себя, будто замерзла. И взгляд пустой, в никуда.
Пока слушаю Макса, одеваюсь сам в домашние брюки, футболку.
— Съездили мы к Катерине твоей, а ее и след простыл. Вылетела в Штаты еще утром. Программисты базу проверили, слив инфы действительно был. Ребята по данным меры приняли уже. Все-таки прав оказался Мухтар, Катерина не с пустыми руками ушла из компании. Что делать будем? В розыск подадим на Жучку?
— Да фиг с ней. В черный список ее кинем, характеристику подобающую дадим. Вернется в Россию — будут проблемы с последующим трудоустройством, да и в Штатах не дураки, наверняка проверят. Все-таки разглашение коммерческой тайны — пожизненное клеймо на человеке.
— Окей, заметано, сделаем. Еще новости. Голубки наши до сих пор спят, зато шестерки Мухтара колоться начали. Столько интересного всплывает об этой банде, сам следак в афиге. Обыски уже делают в "Летучей мыши", да по адресам, что в договорах указаны. Такое змеиное гнездо мы с тобой разворошили.
Слушаю его в полуха, следя за Варей. Почему она такая потеряная, боится чего-то? Чего?
— С Ветошкиной что? — настроение начинает падать, подбираясь к плинтусу.
— Дома сидит. Давление, говорит, мучило два дня, не ходила никуда. Даже не знала, что под боком у нее творится.
Коротков делает паузу. Чувствую, хочет еще что-то сказать или спросить и не ошибаюсь в своих ожиданиях.
— Как вы там? Мебель еще цела?
Вот ведь жук. Я сбрасываю вызов. Подхожу со спины к зеленоглазке, прижимаю ее к груди. Вздрагивает.
— Варюш, чего ты боишься?
— Ничего…
Между нами пропасть и с каждой минутой она увеличивается.
— Я же вижу, ты что-то скрываешь? Расскажи мне.
— Я не могу… — шепчет беззвучно, втягивает голову в плечи.
— Не доверяешь мне, маленькая моя? Я тебе не враг, поверь.
Что мне сделать, чтобы доказать это? Как прижать, погладить, поцеловать, какими словами осыпать, лишь бы эту отчужденность сломать?
— Егор, милый мой, мне страшно…
— Чего ты боишься, любимая?
Разворачиваю ее к себе, заглядываю в зелень. Там страх, растерянность, бездонная пустота. Отводит взгляд.
— Варенька, посмотри на меня, ну.
Смотрит. Вижу — решает говорить или нет. Губу нижнюю закусила, дыхание сбитое. У меня в голове со скоростью света какие только версии не проносятся за это время.
— Просто доверься мне, — прижимаю ее к себе, поглаживаю по спине, волосам.
— Однажды я доверилась мужу и вот во что это все вылилось.
— Я не он. Я люблю тебя и никогда не сделаю больно. Не посмею. Не смогу просто.
— И я люблю тебя, Егор. Ты даже не представляешь как сильно.
Замирает. Несколько раз глубоко вбирает в себя воздух. Набирается смелости, медлит. И вот, когда я уже готов отступиться и попытать ее в другой раз, она зажмуривается и выпаливает то, о чем я не мог подумать совсем:
— Егор не мой сын. Не родной.
— То есть как не твой? А чей? Терехина?
— Ничей.
Сначала я решил, что Варя шутит, но тут же отметаю эту мысль — такими вещами не шутят. Да и весь вид моей девочки говорит об этом.
— Рассказывай. Все рассказывай. С самого начала.
Варя снова молчит. Я не тороплю. Понимаю, что ей надо собраться с мыслями, набраться смелости, чтобы открыться. В голове не укладывается, что Егор не родной ей. Да, они не похожи, но она так его любит, что лично у меня сомнений ни разу не возникло считать по-другому.
Спустя несколько минут в звенящей тишине раздается ее голос. Местами уверенный, а в какие-то моменты дрожащий и срывающийся.
— Когда я узнала, что беременна, так обрадовалась… Я ждала нашего малыша. Любила его, мечтала… Мы вместе с Виталием ждали, планировали будущее, детскую обустроили… Беременность протекала не очень хорошо, поэтому были некоторые ограничения… в половой жизни.
И однажды, а шел уже восьмой месяц, Виталик не пришел домой ночевать. Не позвонил, не предупредил. Ничего. Я не спала всю ночь, переживала, в больницы звонила, полицию — без толку.
Утром он пришел домой. От него пахло вином и женскими духами, на рубашке следы помады, на шее засосы. Мы поругались. Сильно. Самое обидное было, что я переживала всю ночь, гадая где он, как он, жив ли, а Виталя развлекался и не думал обо мне, что я волнуюсь, а мне нельзя. И он даже не отпирался, что был с другой женщиной. Как будто так и надо.
В общем, мы поскандалили и я ушла. Покидала в сумку кое-какие вещи, документы, хлопнула дверью. Виталя меня не остановил. Умываясь слезами от обиды, я села на автобус и поехала в свою деревню. Не знаю зачем, ведь дом был продан, знакомых там осталось мало — кто-то умер, кто-то уехал. Просто ехала туда, куда вело сердце, где мне было когда-то хорошо и спокойно. Еще и дедушка накануне приснился, я решила, что это знак…
В автобусе меня, видимо, растрясло и, когда мы доехали до конечной, мне стало совсем плохо. Водитель пожалел, довез до ближайшей больницы. Она у нас маленькая совсем, захудалая. Врачей человека три всего. В тот день как раз дежурила Галина Михайловна, дедушкина знакомая. Она меня узнала, начала помощь оказывать. Санитарку позвала, Полину, а та пьяная, но помогала, как могла. А у меня роды… преждевременные.
Ребенок родился мертвым...
Это так страшно, когда врач на моих глазах пытается сделать все, чтобы ребенок закричал… а он молчит. Не может…
Ужасно.
Согласен. Ужасно. Смерть — это всегда страшно, особенно когда касается близкого человека. Родного. Любимого. А ребенка... Лучше самому...
Голос оборвался. Варя, погрузившись в воспоминания, дрожит в моих руках, уткнувшись лбом в мою грудную клетку. Футболка намокла, но это такая мелочь по сравнению с тем, что я слышу, и что она чувствует. Сердце сжимается тисками. Обнимаю любимую крепче, целую в макушку. Бедная моя девочка.
— Что было потом?
— Несколько дней я в себя приходила. Голова как в тумане. Где я, что я? Что происходит понять не могла, да и не хотела. Потерялась я. Муж звонил, я трубку не брала, на сообщения не отвечала.
Потому что я не знала, что ему скажу. Я и так винила себя за то, что не сберегла нашего мальчика и отчасти в этом была и его вина, и я боялась, что сорвусь, расскажу ему все, обвиню его в смерти сына…
А потом я стала слышать плач ребенка. Сначала думала, показалось. Потом опять. За окном ночь, в палате я одна, а ребенок плачет где-то в здании и успокоить его некому. Встала кое-как, пошла по стеночке на звук. В коридоре полумрак от двух тусклых лампочек и нет никого. Я шла на звук младенца и дошла до другого крыла больницы. Он там в палате, в люльке для новорожденных лежал. Один, в пеленки серые замотан. Личико красное от плача. Маленький такой, беззащитный. Мокренький.
Я его перепеленала, как смогла, на руки взяла. Говорю: «Ты чей, зайчик? Где мамочка твоя?» А он затих, слушает мой голос. Хорошенький такой. Одинокий. Так до утра мы с ним и просидели в палате. Я с ним разговаривала, качала на руках, песенки пела, а он слушал, потом уснул.
Утром Галина Михайловна пришла. Не понравилось ей, что я с чужим ребенком сижу, а я из рук его выпустить не могла.
Не могла, понимаешь? — поднимает на меня огромные зеленые глаза с влажными ресницами. Киваю ей, онемевший, — понимаю.
— Я спросила, где его мать. Галина Михайловна сказала, что мальчика оставили на пороге больницы, даже записки не было. Его хотели в дом малютки отвезти...
И я упросила отдать мне малыша. Пообещала, что никому ничего не расскажу...
— А мужу рассказала… — заставляю голос звучать.
— Да… Виталя нас с сыном встретил по-королевски. Такой счастливый был, внимательный. От сына не отходил, купал его сам, пеленки гладил. И я простила его, а потом моя тайна стала давить на меня. Ведь все равно рано или поздно начались бы вопросы, почему Егор не похож на нас. Мы с мужем светлые, сынок темненький. Я говорила всем, что он в дедушку. Кто-то верил, кто-то сомневался… шептаться за спиной начали...
Рассказала Витале. Он не понял. Не принял правду. Пить начал. Мы отдалились друг от друга…
— Этим твой муж шантажировал тебя? Заставил уйти от меня?
— Он сказал, что у него есть признание Полины, медсестры, где она говорит, что ребенка я украла у другой мамаши, подложив ей своего мертвого. А этого не было! Не было, понимаешь? Только доказать я ничего не смогу, Галина Михайловна умерла несколько месяцев назад.
— Почему ты сразу мне ничего не рассказала, маленькая моя?
— Я боялась, что ты тоже… как Виталя… откажешься от нас…
Варя отстраняется, пытливо заглядывает в глаза.
— Егор, если ты меня осуждаешь… я пойму. Но от сына никогда не откажусь. Он мой. Понимаешь? — голос зеленоглазки твердеет. — Мой…
Смотрю на эту маленькую хрупкую девчонку и восхищаюсь ее смелостью и силой. Взвалить на себя опеку над чужим ребенком, подарить ему огромную материнскую любовь, заботу, пойти на все ради его спасения не каждая женщина сможет. А Варя еще и оказалась без поддержки твердого мужского плеча.
— Девочка моя...
Касаюсь рукой ее лица, веду ласково по контуру от лба до подбородка. Варя расслабляется, ластится кошечкой.
— Я искала запись с признанием Полины, но не нашла, — добавляет тихо. — И если полиция ее найдет, меня посадят, а Егорку заберут в детский дом. Мне страшно.
Поднимает на меня свои огромные зелёные глаза. Ищет защиту в моих.
— Варя… Варенька… любимая моя… — обхватываю мокрое лицо зеленоглазки ладонями, осыпаю его поцелуями. — Никто тебя не посадит. Я не допущу. Я найду ту запись и уничтожу. Никто не заберет у нас нашего мальчика. Слышишь?