Глава 11

— А давайте прямо сейчас рванем к Алене Петровне на дачу, — задумчиво сказала вдруг Маруся.

Они с Терновским приехали ко мне, и сейчас мы сидели на кухне у вышеупомянутой Алены Петровны и пили чай.

— Зачем? — удивился Борька. — Ты мало накаталась за эту ночь, что ли?

— Нет, нам надо на дачу к Алене Петровне, — упрямо повторила Маруся, посмотрела на меня прожигающим взглядом и тихо спросила: — Сережа, вспомни, пожалуйста, что именно она сказала, когда ты уезжал из санатория?

Я задумался, пытаясь собрать мысли в кучку. Мне по дороге сюда казалось, что за мной слежка, во всяком случае, эта серая машина под окном изрядно нервировала. Показалось или нет, но, кажется, я ее видел у крыльца института, когда выходил. Черт, это же Москва, мало ли тут серых машин? Нервы совсем ни к черту!

Отмахнувшись от глупых мыслей, я сказал:

— Алена Петровна сказала… Ну, во-первых, что пирожки надо съесть. И чтобы я не забыл блинчики разогреть… — дисциплинированно начал перечислять я. — Герань полить, причем из синей лейки, а еще обязательно взять теплые носки, когда буду ходить по полу, или же войлочные тапочки…

— Нет, все не то! Не то! — возмутилась Маруся. — Давай не паясничай, а лучше вспомни, что она тебе сказала самое важное!

— Да что ж важное? Что она еще задержится в санатории? — спросил я, озадаченно почесав затылок, и опять посмотрел на Марусю. — А, вот, вспомнил! Еще она сказала, но это, как я понимаю, по большому секрету, что Альберт Каримович очень интересный мужчина…

— Вот как? — заинтересовалась Маруся, но потом отмахнулась сама от себя. — Нет, вспоминай, давай дальше.

И тут я вдруг вспомнил:

— Во-о-от! Еще она сказала, чтобы мы поехали на дачу и забрали малахитовые шахматы.

— Точно! — обрадовалась Маруся. — И мы должны это сделать! Причем прямо сейчас.

— Но почему именно сейчас? — удивился я. — Маруська, ты погоду на улице видела? Охота тебе тащиться в такую даль, а потом еще в сугробах барахтаться? Если тебе такой экзотики мало, надо было в Морках оставаться.

— Да потому что! — возмутилась она. — Во-первых, Боря сейчас уедет в свою Сербию, во-вторых, он постоянно занят, да и ты тоже, да и я. И кататься туда в будни у нас совершенно нет времени. И на выходных тоже, потому что и отоспаться хочется, и работы дома вечно невпроворот. Тем более мы с тобой еще патентом даже нормально не занимались. А сейчас куча свободного времени.

— Боюсь напомнить, но так-то я прямо завтра с утра якобы должен попасть к господину Лысоткину, — закинул удочку я, потому что переть по холоду черт знает куда мне совершенно не хотелось.

— Ой, Сережа, не выкручивайся! — отмахнулась Маруся и применила запрещенный прием, возмущенно посмотрев на Терновского. — Борь, ну скажи ты ему!

— Ты же ему говорил, что пока тебя официально не перевели, не имеешь права отказываться от моих задач, Епиходов, — сказал Борька, коварно улыбаясь и желая подлизаться к Маруське.

А я пожалел, что нынче не в своей старой шкуре и не могу дать ему воспитательного подзатыльника, потому что аспирантам давать подзатыльники научным руководителям не положено. Даже в воспитательных целях. А вот наоборот — увы, да.

Поэтому я лишь тяжко вздохнул, а Борька тем временем продолжил, как змий-искуситель:

— И вот подумай, Епиходов, как вытянется лицо твоего будущего руководителя великого Лысоткина, — не смог не поддеть он меня, — когда, вместо того чтобы утром прискакать к нему и принести в клювике данные покойного академика, ты поедешь со мной в деревню?

— А что я ему скажу? — растерянно спросил я.

— Скажешь, что Терновский велел чистить снег у него на даче.

Маруся весело засмеялась, я не выдержал и расхохотался тоже:

— Да, я представляю выражение лица Лысоткина!

— А куда ты денешься? Вот так я эксплуатирую своих аспирантов, — демонстративно развел руками Терновский, стараясь не заржать. — Только вместо своей дачи я приобщу тебя к крестьянскому труду на даче у Алены Петровны. Я уверен, что там снегом занесло обильно, будет, что чистить.

Я рассмеялся и поднял руки:

— Ладно, раз так — сдаюсь!

Мы быстренько собрались. Сгрузили из холодильника обратно в пакеты то, что дали мне тетя Нина и Алена Петровна. На всякий случай я прихватил еще пачку чая, найденную в ящике стола, и мы отправились на дачу. Я совершенно не представлял, что там есть и где мы там все будем ночевать, но очень надеялся, что уж как-нибудь да устроимся. И что странной серой машины хоть там не будет.

Вечерело, тихо падал мягкий снег, нарядная Москва сверкала праздничными огнями, во всех храмах шли торжественные богослужения, мир готовился встретить рождение сына божьего, люди отдыхали и праздновали Святвечер, а мы, как придурки, тащились куда-то на дачу за шахматами. Пусть даже малахитовыми.

Когда мы, поплутав немного, выехали на деревенскую дорогу, навигатор пиликнул и сдох.

— Ну все, связи нет, — мстительно сказал Терновский и недовольно посмотрел на меня.

— Да ладно вам! Здесь МТС нормально ловит, — возразила Маруся, взглянув на свой телефон.

— Зато есть официальная причина, по которой ты электронную версию каталога отправить ему не сможешь, — радостно хихикнул Борька.

— Послушайте, мы же еще не договорились, как именно я ему откажу, чтобы это все выглядело достоверно, — сказал я. — Конечно, я могу на один день в селе задержаться, на два, на три, но рано или поздно вернусь в Москву, и это все придется как-то разрулить.

— Разберемся! — легкомысленно ответил Борька, и мы поехали по направлению к дому Алены Петровны.

На трассе мне показалось, что нас преследует все та же серая машина, но после очередной развилки она исчезла, и я окончательно выкинул ее из головы.

Маруся, которая сидела впереди на пассажирском сиденье, уверенно показывала дорогу, и я искренне удивлялся тому, что ее память сохранила все до мельчайших подробностей. Ведь она же была здесь еще совсем маленькой, когда мы ездили к Алене и Вадиму на дачу.

Зато буквально через каких-то двадцать минут мы добрались до нужного места.

К моему удивлению, дорога в деревне была аккуратно расчищена, причем явно недавно, трактором. И, что интересно, подход к калитке Алены Петровны был расчищен тоже. Но дальше, за калиткой, уже шла монолитная толща снега примерно в метр высотой.

— Блин! — неоптимистично сказал я. — Нам придется туда плыть.

— Ну так что же! Это судьба! Быть тебе ледоколом! — по-отечески махнул рукой в сторону дома Терновский. — Пробивай дорогу, Сусанин.

И он вручил мне маленькую дорожную лопатку, которая валялась у него в багажнике, а сам, подхватив пакеты и сумку, пошел за мной. Маруся топталась сзади.

Кое-как ковыряясь в снегу маленькой лопаткой и проваливаясь почти по пояс, я с трудом доплелся-таки до самой двери. Большой замок заржавел и никак не хотел открываться. Я ковырялся в нем, пока пальцы окончательно не окоченели и не примерзли к железу. Когда я возмутился, Борька отобрал у меня ключ и очень ловко замок открыл.

— Ну, вы, Борис Альбертович, прям матерый взломщик! — не смог не одарить его сомнительным комплиментом я.

Борька сердито рыкнул на меня, но, как говорится, шила в мешке не утаишь. Маруся похихикала сзади, и мы вошли в холодную промерзшую прихожую. Точнее, это были сени, если говорить по-деревенски. Домик у Алены Петровны был довольно маленький, зато с русской печью, большой жилой комнатой, кухней и двумя сенями, холодными и теплыми. Мы, как смогли, обстучали снег и, не разуваясь, прошли внутрь, потому что дом не отапливался, он полностью выстудился, и ходить по ледяным полам было не комильфо. Дверь закрыли, и Борька пощелкал немного выключателем, но света не было.

— Блин, что же делать? — растерялся он.

— Кажется, я знаю, — задумчиво сказала Маруся и подсветила фонариком от мобильного телефона. — Надо вот этот проводок вон туда накинуть.

— А ты откуда знаешь? — удивился я.

— Помню, как тетя Алена так делала, еще когда я маленькая была, — ответила Маруся. — Они специально снимали, чтобы, когда уезжают, не закоротило и ничего не случилось. А еще правую пробку подкрутить надо. Они ее выкручивают.

— Ну, ничего себе! — изумленно сказал я, торопливо прикручивая пробку и вешая на место проводок.

Тут Борька опять щелкнул выключателем, и в комнате загорелся свет.

— Вот видишь, как хорошо, мы уже со светом, — обрадовалась Маруся.

— Блин, да мы тут сейчас околеем, — проворчал Борька и неодобрительно посмотрел на Марусю. — Что-то мне твоя идея теперь уже не сильно нравится.

— Ой, сейчас понравится! — засмеялась она и скомандовала: — Там, за печкой, должны быть дрова. Алена Петровна всегда оставляет их в доме, чтобы были сухими, а то мало ли что. Так что печь мы сейчас сможем растопить, причем быстро.

— О, печь я топить люблю, — радостно сказал Борька. — Я когда на севере жил, мы в бараке сами топили, я разжечь могу что угодно и как угодно. Единственное, что мне кажется, дрова слегка отсырели, и нужна какая-то бумажка.

Он ловко соорудил в печи домик из полешек и, порывшись у себя в портфеле, обнаружил там какие-то клочки бумаги и квитанции, бросил их и поджег. Через несколько мгновений язычки пламени весело лизали бумагу, и потянуло дымком. Я надеялся только, что сверху труба не завалена снегом и мы здесь не задохнемся, но, видимо, все было в порядке, потому что огонь разгорелся хорошо и запах дыма вскоре полностью исчез.

Маруся ловко прикрыла заслонкой устье печи. Прошла буквально пара минут, и мы уже начали потихоньку раздеваться. Сперва сняли верхнюю одежду и шапки, затем наступила очередь стягивать свитеры, а обувь пока еще не снимали, потому что полы нагреваются, как правило, дольше всего. Да и обувь у нас была чистая, потому что шли по снегу.

— Ну что ж, — сказала Маруся, споро вытаскивая из пакета захваченную с собой снедь, — пока накрываю на стол, я бы все-таки посоветовала вам, мальчики, прочистить дорожку до калитки.

— Да зачем? — отмахнулся Борька. — Мы сюда пробились нормально, назад завтра утром тоже пробьемся, и все, уедем.

— А спорим, ты мне еще спасибо за это скажешь, — сказала Маруся, загадочно ухмыльнувшись, но почему, объяснять не стала.

Мы мудро решили с женщиной не спорить, оделись и, прихватив лопаты, которые стояли в сенях, пошли чистить дорожку во дворе. Работая, разговорились. Деревня была тихая, лишь кое-где мелькали люди, и даже между собой они почти не разговаривали.

— Почему они так тихо ведут себя, праздник же? — спросил Борька, который никогда не разбирался во всех этих народных гуляниях.

— Святой вечер, — объяснил я. — В это время собираются только самые близкие родичи. И сегодня несут вечерю, а уже основные праздники начнутся завтра, когда звезда взойдет.

— Ага, понятно, — глубокомысленно сказал Борька, хотя по нему было видно, что ни черта ему не понятно, и откинул еще пару лопат снега.

Когда с Марусиным заданием было покончено и дорожка, ровненькая и аккуратная, пролегла от входа в дом аж до самой калитки, мы вернулись обратно. Но неугомонная Маруся погнала нас еще прочистить за домом — к туалету. Я надеялся, что хотя бы Марусе туда бегать не придется, ей мы ведро в сенях поставили, но нам-то с Терновским надо было, поэтому, повинуясь команде, мы еще некоторое время позанимались снегоуборочным спортом. Затем, уставшие и довольные, ввалились в дом, где было уже так жарко от растопленной печи, что захотелось раздеться сразу.

Пахло полевыми травами, яблочной и грибной сушкой, а еще тушеным с чесноком мясом.

Стол ломился от домашней снеди, а посередине свирепо пыхтел старинный пузатый самовар, обдавая воздух ароматными парами душицы и мяты. Я помнил по той жизни и его, и то, как моя Белла всегда завидовала, что у Алены такая красота, доставшаяся ей от прабабушки.

Мы уселись за столом и начали отмечать Святвечер. Разговор тек неспешно. Я подумал, как же символично, что именно сегодня должна собраться семья. А ведь, получается, у нас и собралась семья: моя дочь Маруся, практически будущий зять Борька и я — мы все родственники. Конечно, они об этом не знают, но, видимо, подспудно это чувство у них возникало, иначе они бы не вырвались сюда именно в этот вечер, чтобы провести его со мной.

Жалко, что Сашка не здесь. Но, насколько я понял, сын активно пытается выстроить новую жизнь, и дай Бог, чтобы у них с Евой что-то получилось. Хорошая она девочка, умная и порядочная. Хотя, конечно, родичи у нее, мягко говоря, так себе. Не очень бы я хотел Сашке такого тестя, как Михалыч, и тем более такой тещи, как Фарида, но тут уж ничего не поделаешь. Главное, что у Маруси хорошие свекор и свекровь будут. Насколько я помню, у Борьки родители толковые.

Мы сидели, уютно болтали о всяких разных пустяках, шутили, немножко вспомнили академика, то есть меня. Маруся очень тепло делилась воспоминаниями из детства. Борька рассказал, как академик Епиходов его гонял, и как он лишь со второй попытки сдал у него, то есть у меня, кандидатский минимум по специальности, а какую-то статью я его заставлял раз пятнадцать переписывать, зато с тех пор он пишет статьи так, что те с первого раза залетают в любой самый лучший журнал. Посмеялись немного. У меня при этих воспоминаниях счастливо замирало сердце.

Эх, было же времечко!

Мы, когда живем в хорошие времена, обычно не замечаем этого счастья и не обращаем на него особого внимания. Думаем, что так будет всегда. Зато потом, когда эти счастливые дни проходят, когда уходят те люди, с которыми нам было весело и хорошо, начинаем вспоминать и грустить о былом, но вернуть уже ничего нельзя.

Я сидел и смотрел на родных и близких мне людей, на Борьку и Маруську, и думал о том, как же мне все-таки повезло вернуться в это человеческое тело и мало того — подружиться со своими детьми, вернуться практически в ту среду, где был. Да, сделаны только первые шаги, но я не остановлюсь, пока не дойду до конечной цели, ради которой меня вернули в этот мир.

И так мы разговаривали, а когда уже хорошо наелись и перешли к чаю, Борька не выдержал и сказал:

— А я все думаю, думаю по поводу Лысоткина, как с ним лучше поступить — ума не приложу…

И тут Маруся выпалила, не заметив даже, что перебила Терновского:

— Послушайте, а ведь Алена Петровна не просто так велела сюда приехать. И мы очень правильно сделали, что послушались ее…

Борька возражать не стал, потому что, как человек мудрый, понимал, что спорить с женщиной себе дороже.

Но Маруся не успокоилась и продолжила нагнетать:

— Нам нужно достать те малахитовые шахматы! Ради них мы приехали! И Алене Петровне обещали.

— А где они? — спросил я, не желая обижать дочь своим скепсисом.

— В шкафу, на верхней полке. Они там всегда у нее хранились, — ответила Маруся. — Надо достать.

Так как был самым высоким, я взял стул, залез на него и достал шахматы. Борька быстренько освободил край стола от тарелок с остатками еды, и мы положили находку туда. Маруся аккуратно протерла доску от пыли. И мы принялись рассматривать.

Ну что сказать? Шахматы как шахматы. Правда, доска была инкрустирована малахитом с латунью и перламутром, и выглядело это все, конечно, очень красиво и богато.

— Я представляю, сколько такие шахматы нынче стоят у антикваров, — задумчиво пробормотал Борька. — Зря Алена Петровна держит их здесь.

— Подождите! — сказала Маруся, продолжая пристально разглядывать доску.

Смотрела она так, что мы с Борькой, собравшиеся было сыграть одну партейку, к фигурам даже не притронулись. А Маруся тем временем протянула руки и повернула доску сначала так, потом эдак. Потом нажала на какую-то загогулинку, и доска вдруг раскрылась! А внутри обнаружилась небольшая выемка размером примерно с колпачок ручки.

Маруся сказала:

— Дайте ручку! Быстро!

Терновский похлопал себя по карманам и торопливо вытащил тоненький «Паркер» — он всегда был пафосным, этот Борька, — и протянул Марусе. Она ловко поддела стержнем то, что лежало в выемке. И уже буквально через секунду на стол выпала свернутая в трубочку пожелтевшая бумажка.

— Что это? — удивился Борька.

— Да, оно! — уверенно сказала Маруся и добавила тише: — Я прекрасно помню, хоть и маленькая была, как дядя Вадим ее туда положил и показал мне, как механизм открывается и как достать эту бумажку. Я уже забыла об этом, а вот сейчас только вспомнила.

Трясущимися руками я раскрыл листочек, уже точно понимая, что там находится, и мы все дружно ахнули. Потому что там была структурная формула соединения, усиливающего экспрессию генов клеточной защиты. То есть, говоря простым языком, вещества, заставляющего клетки вырабатывать больше белков, участвующих в восстановлении повреждений, утилизации клеточного мусора и поддержании нормальной работы.

И я вспомнил, что, когда с Вадимом писали работу по маркерам старения, мы практически вывели эту формулу, но доделать все никак не получалось. И тогда Вадим сказал, что после сам разберется с этим вопросом. Получается, он таки разобрался и спрятал формулу в шахматную коробку, на случай если с ним что-то случится. А вскоре после этого он как-то уж очень скоропостижно умер. И вот теперь мне стало интересно. Он умер сам по себе или же это было подстроено, как и со мной? Я крепко задумался об этом, решив свои подозрения пока не озвучивать.

И ведь благодаря этой формуле все становится на свои места!

Видимо, я сказал это вслух, потому что и Борька, и Маруся вскинули на меня удивленные взгляды. Деваться было некуда, и я пояснил, пытаясь хоть как-то придать словам подобие достоверности:

— Я помню, когда Сергей Николаевич об этом рассказывал, он оставил у меня записи… там немного, но вот именно этой формулы и не хватает. И если все свести в кучу, это же будет…

Я не успел договорить, как Борька ошеломленно воскликнул:

— Теория запрограммированной остановки старения?

— Да ты что! — ахнула Маруся, всплеснув руками, и посмотрела на нас. — И что же делать? Ведь это дядя Вадим придумал, но он умер, и мой отец тоже… Но мы не можем, не имеем морального права не опубликовать это, потому что для человечества это важно! А с другой стороны, не можем опубликовать и от себя, потому что это ведь не наше изобретение.

— Мы все можем, — сказал я.

Борька посмотрел на меня чуть скептически, мол, ох, ни фига себе аспиранты сейчас наглые пошли, но я продолжил, не обращая внимания на его скепсис:

— Можем, и я поясню как. Мы сделаем на пятерых большую статью и подадим ее в журнал «Нейрохирургия», а также в несколько главных заграничных журналов. И поставим соавторов так: первым — академика Епиходова, вторым — Вадима, обведем их фамилии черной рамочкой, а потом и нас поставим. И так будет нормально.

— Сереженька, ты гений! — обрадовалась Маруся и от избытка чувств поцеловала меня в щечку.

Что интересно, Терновский, который обычно ревновал меня к Марусе со страшной силой, теперь взглянул на это вполне благодушно — он находился в очень приподнятом настроении. Еще бы! Это ж, считай, прорыв и Нобелевская премия в кармане.

Всю ночь мы не спали, пили чай и обсуждали головокружительные перспективы.

А утром, с первыми лучами солнышка, к нам заявились колядники:

— Сеем, веем, посеваем, с Рождеством вас поздравляем! Вы Христа прославляйте, угощения нам давайте! — пели у калитки ряженые соседские ребятишки, а смеющаяся Маруся раздавала им конфеты и мелкие денежки.

— Колядуем, колядуем, на добро вам наколдуем! Все уйдут напасти, будет в доме счастье! — скороговоркой воскликнул карапуз, который держал посох с бумажной золотой рождественской звездой, получил от Маруси большой мятный пряник и радостно засмеялся, показав улыбку со щербинкой.

— Хорошее получилось Рождество, — улыбнулся Терновский, и я был с ним полностью солидарен.