Глава 21

— Слушаю, — сказал я, решив принять вызов, чтобы не слышать, как девчонки будут сейчас убивать друг друга.

— Сережа, наконец-то! — сказала Ирина и капризно добавила: — Я тебе весь вечер звоню!

— Здравствуй, — сказал я. — Прости, был с Романом Александровичем в баре, а там связь едва ловит.

— Ну что же ты так, Сережа-а-а, — протянула она капризно. — Приехал в Москву, а сам то с Михайленко встречаешься, то с Лысоткиным, а про меня совсем забыл.

Вспомнив обещание Владимиру не отталкивать эту женщину, я сделал вид, что искренне сожалею о своем проступке, так что вскоре обида Ирины закончилась, и она торжественно заговорила, каждой интонацией сообщая мне, что дело нешуточное.

— Сережа, у меня к тебе очень важное дело. Очень. Я приняла решение! Все, окончательно: я делаю музей Сергея Николаевича. Кабинет-музей, понимаешь? Наследие, бумаги, фотографии, все как положено. Мне все говорят, что это мой долг. Ты его аспирант и просто обязан мне помочь. Это не телефонный разговор, приезжай прямо сейчас и не говори мне, что время позднее, не приму никаких оправданий. Посидим по-домашнему, чтоб без ресторанов. Кстати, нас будет трое, но ты не пугайся, дорогой.

Я не то чтобы напугался, но напрягся, особенно после разговора с Владимиром. Что еще за третий?

— Видишь ли, Сережа, моя подруга умирает от желания познакомиться со знаменитым доктором. Она как раз в таких делах понимает.

Про музей я от нее уже слышал, когда под разговоры о «музее» она выманивала у меня документы академика. Теперь, очевидно, старый предлог достали и перелицевали в важное дело. Интересно только, для кого важное.

— С каким еще знаменитым доктором? — спросил я вместо этого самым наивным голосом, который смог изобразить.

— Ой, вот давай только не скромничай, — сказала Ирина со смехом. — С доктором Епиходовым, который был героем 'Люди говорят. И потом… — Она перестала смеяться и сказала уже более серьезно. — Тебя ведь спасать надо, Сережа. Мне рассказали, что у вас в институте творится. Тебя же топчут всем коллективом. Ученый совет еще даже не назначили, а тебя уже приговорили.

А вот это было уже интересно, даже несмотря на то что данные слегка устаревшие. Совет еще не назначен, а моя бывшая уже в курсе институтской кухни. Похоже, дружит с той самой Стефанией. Вслух я ничего этого, понятно, не сказал и просто пообещал:

— Ладно, жди. Выезжаю.

Затем я посмотрел на Марину и Лизу:

— Девочки, спасибо вам за все, за помощь, извините, но у меня ЧП. Я сейчас срочно должен уехать.

С этими словами я расплатился за пиво и быстренько ретировался вызывать такси.

Чем закончилось противостояние девушек, я не знаю, потому что в этот момент уже ехал к Ирине. А в кармане моей куртки лежал диктофон.

Задача у меня была в сущности простая: не отпугнуть Ирину, подставить ей плечо и слушать все, что она говорит, — особенно если речь зайдет про Михайленко. Ну и кивать в нужных местах. Но было у меня в этом вечере и свое дело. Квартира, куда я ехал, была когда-то и моей, и мне хотелось найти там хоть что-нибудь от Беллы, настоящей хозяйки этого дома.

Дверь открыла Ирина и выглядела она, чего не отнять, великолепно даже в домашней одежде. Впрочем, этот наряд она, скорее всего, тщательно подбирала перед зеркалом.

— Сережа! Ах, как ты похудел!

Она подставила щеку, я с отвращением чмокнул ее фарфоровую кожу.

— Раздевайся скорее. Мы пока одни, подруга скоро придет.

Я разделся и осмотрелся. В прихожей все было чужое.

Прошел в гостиную, и там тоже многое изменилось. Мебель, само собой, переставили, диван стоял теперь поперек комнаты, а того кресла, в котором я прочел половину своей библиотеки, не было вовсе. Я поискал глазами хоть что-нибудь прежнее и нашел только люстру. Она пережила и Беллу, и меня, и, судя по всему, собиралась пережить всех остальных.

Стол был накрыт на троих, с салатами и нарезкой. Красное вино Ирина заботливо открыла заранее.

Я сел за стол и следующие десять минут с омерзением наблюдал, как искусно Ирина отрабатывала роль безутешной вдовы: говорила скорбным голосом, разглаживала скатерть, красиво и печально подносила к глазам платочек. Который, к слову, оставался сухим, но ее это не смущало. Я кивал, сочувствовал и ел салат.

Подруга ее задержалась, но наконец в прихожей зазвенел домофон, и Ирина ушла открывать.

— Ирочка, прости, такси час стояло на Садовом! — донеслось из прихожей вместе со звуком двойного поцелуя.

Пока гостья раздевалась и охорашивалась перед бронзовым зеркалом, я успел доесть салат. Наконец в гостиную вошла яркая блондинка лет под тридцать, в облегающем трикотаже, еще румяная с мороза.

Первым делом она спросила у Ирины, где тут можно вымыть руки. Хороша подруга, которая не знает, где в этом доме ванная. Я отметил это для себя.

— Эльза, — представилась она, вернувшись, и подала мне узкую прохладную ладонь.

— Сергей, — сказал я.

— Да знаю я, кто вы, — отозвалась Эльза со смехом. — То есть ты. Мы же по-домашнему, да, Ирочка?

Была она невероятна обаятельна. Охотно заливисто смеялась над моими шутками, за несколько минут успела похвалить, как я держался в ток-шоу, и ужаснуться марийским лесным духам. Разок, правда, чуть не прокололась, сказав Ирине «вы», но тут же поправилась. Если бы не данные Системы, я бы легко мог пасть перед ее очарованием.

С Ириной выходило то же самое, только она играла другую роль. Лицо ее старательно горевало по мужу, но под маской жило что-то еще, что к горю отношения не имело.

И вот когда я размышлял над тем, что же действительно они задумали, как Система вдруг проявила себя неожиданным окошком:

Улучшен системный навык «Познание сути».

Текущий уровень навыка — 6.

Получено очков социальной значимости за улучшение системного навыка: 3000.

Познание сути 6-го уровня

Считывание сокрытого: при расхождении демонстрируемого и действительного состояния объекта дополнительно отображается скрываемая доминирующая категория.

Момент Система выбрала идеально. Ну а где еще учиться читать двойное дно, если не за этим столом. Я перевел дух, глотнул воды и снова посмотрел на Ирину.

Епиходова Ирина Павловна, 36 лет

4-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Симпатия.

Сокрытое: Страх.

Биологический возраст: 41 год.

Стоило перевести взгляд на Эльзу, развернулось второе окошко.

Сычева Тамара Игоревна, 29 лет

3-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Заинтересованность.

Сокрытое: Расчет.

Биологический возраст: 27 лет.

Вот, значит, как. Никакая она, выходит, не Эльза. Тамара. Подобные псевдонимы носят артистки, люди под легендой… и эскортницы.

На артистку Тамара отнюдь не тянула. Оставались два других варианта, и я пока не был уверен, какой из них рабочий. Однако любой из них объяснял, почему биологический возраст у Тамары на два года меньше паспортного — спортзал и режим, служба (или работа) обязывает быть в форме.

Что касается Ирины… Ее тело было, наоборот, на пять лет старше паспорта, и я в общем-то представлял почему. Стрессы, одиночество и бутылка винишка каждый вечер. Оставалось только понять, чего она так боится. Неужели «Эльзу»?

Но, как бы там ни было на самом деле, играли они слаженно.

Сначала Ирина пересадила нас с Эльзой, сказав:

— Сережа, вам же неудобно через стол разговаривать…

После чего ушла на кухню якобы за горячим и пробыла там дольше, чем обычно требуется. Потом вернулась не вовремя, извинилась и стала хвалить меня в третьем лице, глядя на «подругу».

— У Сережи золотые руки, — с легкой полуулыбкой сообщила она. — Знаешь, как он массаж делает? Он мне спину однажды поправил, так я неделю летала! Сережа настоящий врач, от бога. Не то что эти аферисты с сертификатами.

— Ну что вы, Ирина Павловна, это было всего-то один раз и то, по показаниям, — скромно сказал я. — А вы уже такие глобальные выводы делаете.

— Вот! И скромный к тому же, — сказала Ирина, многозначительно подняв палец. — Таких больше не делают, Эльзочка.

После горячего у Эльзы зазвонил телефон, и она, извинившись, ушла с ним на кухню — судя по воркующему тону, отшивать поклонника. Ирина проводила ее взглядом, переставила свой бокал ближе ко мне и тихо, без прежних кружев, заговорила проникновенным голосом.

— Я ведь все знаю, Сережа, — сказала она. — Про институт ваш, про совет, про то, что они с тобой делают. Тебя выставили чудовищем, а ты молчишь и терпишь. Благородно, конечно. Но глупо.

— Ничего, Ирина, переживу как-нибудь, — сказал я демонстративно мужественным и немножко печальным голосом. — Мне к таким вещам не привыкать.

— А не надо переживать в одиночку. — Ирина покровительственно накрыла мою руку своей. — Меня вся эта ваша ученая свора, между прочим, ненавидит точно так же, как тебя. Молодая вдова престарелого академика при наследстве, сам понимаешь, что обо мне говорят. Мы с тобой похожи куда больше, чем ты думаешь: нас обоих объявили виноватыми чужие люди. Держись меня, Сережа. Вдвоем против всех — это уже совсем другое дело. А мешающие люди… — проговорила она едко и повела плечом. — Мешающих людей жизнь обычно убирает сама. Я в этом много раз убеждалась.

Я вспомнил, кого именно жизнь «убрала сама» в этой семье, и потянулся за тарталеткой с черной икрой, освобождая руку. Просто чтобы занять ее чем-то и не касаться Ирины.

— А что же Роман Александрович? — осторожно спросил я, прожевав тарталетку и не чувствуя вкуса. — Он ведь, помнится, взялся тебе помогать. Коллега мужа, человек со связями. Чем не союзник?

Ох, как же ее перекосило! В ее разумении, я же понятия не имел о том, что они были любовниками, а потому отвечать ей пришлось, как можно аккуратнее подбирая слова.

— Роман Александрович сейчас очень занят, — глухо ответила она и разгладила на скатерти несуществующую складку. — У него сложный период, ему не до меня.

— Да что ты говоришь? — сделал вид, что удивился, я и подлил масла в огонь: — А мне сегодня при встрече с ним так не показалось. Он прекрасно себя чувствовал в компании красивой аспиранточки Олеси.

— Да пусть развлекается, с кем хочет! — зло отмахнулась она и вспыхнула до корней волос. — Он, видишь ли, считает, что незаменимых людей нет… Что ж, посмотрим.

Ох, как же мне в этот момент стало одновременно и гадко на душе, и радостно. Гадко, потому что этой оговоркой Ирина доказала, что с Михайленко у нее было. Какая-то часть моей души надеялась, что Владимир просто сделал неверные выводы. Но теперь все встало на свои места, и это было хорошо. Давно считал, что оговорки такого сорта стоят дороже прямых признаний. Ради такого я сюда, собственно, и приехал.

Тут вернулась Эльза, которая с ходу начала жаловаться на назойливых мужчин, не дающих спокойно поужинать с друзьями, и разговор снова пошел по прежней колее.

Эльза томно смеялась, подливала мне вина и работала. Под легкомысленную болтовню о сериалах, горных лыжах и моей работе в Марий Эл ровной ниточкой шли и другие, очень серьезные, вопросы.

Где я живу. Один ли. Съемная ли квартира. Надолго ли в Москве. Правда ли, что от академика, который, говорят, был моим наставником, остался целый архив…

— А это вообще как выглядит — тетради, флешки? Всегда было интересно, как ученые хранят данные…

— Ой, а где такое хранят, неужели дома?..

— Сережа, ты просто обязан мне показать, мне же интересно, я в жизни настоящего научного архива не видела…

И вот тут я окончательно насторожился, тем более что про музей, ради которого меня якобы и звали, за весь вечер вспомнили один раз — когда Эльза обронила, что обожает возиться со старыми бумагами. На этом музей и кончился.

Подливали мне, между прочим, активно, и за этим тоже следили обе. Я поднимал бокал, пригубливал, хвалил вино и ссылался на горло. Говорил, что простыл, мол, на дачных сквозняках, куда меня скотина Терновский отправлял снег убирать.

А на вопросы Эльзы отвечал общими словами. Что живу, мол, у знакомых, архив принадлежит институту, я в нем человек маленький, ученый совет разберется.

Про себя же я отметил главное. Эльза ни одного вопроса не задала дважды. Так собирают анамнез — от общего к частному, не пугая пациента, и каждый следующий вопрос строится на ответе на предыдущий. Меня расспрашивали профессионально. Но выучить подругу вести перекрестный опрос такой вот воронкой Ирина точно бы не смогла, я ее знаю.

— Запиши мой номер, — широко улыбаясь, велела Эльза, дотянувшись до своего телефона. — Или диктуй свой, я тебе сама наберу. Москву тебе покажу настоящую, а то ты, я смотрю, кроме своего института вообще ничего не видел.

Я продиктовал, и через секунду в моем кармане звякнуло. Отказываться было не с руки, да и номер ее мне самому был нужен, потому что имелось, кому его переслать.

Потом я отлучился в уборную и оттуда скинул Владимиру данные этой Тамары-Эльзы и те вопросы, что ее интересовали.

«Коси под дурачка, сливай пустышку, сошлись на дела и вали оттуда», — ответил он.

Стало быть, отнесся серьезно.

Вернувшись, я потянулся, зевнул и заявил, что горло совсем разболелось, я себя плохо чувствую и мне пора.

Что тут началось!

Эльза издала разочарованный стон, одновременно пнув под столом Ирину так, что та ойкнула и чуть не свалилась со стула.

— Сережа, ну куда же вы? Останьтесь, а мы вас вылечим, — многообещающе пообещала Эльза, принимая соблазнительную позу и якобы невзначай обнажая плечико. — Честно-честно.

— Сережа, — жалобно сказала Ирина, — а у меня опять шея болит. Посмотри, а? Ну что тебе стоит.

Отказывать было нельзя, нарушило бы легенду простачка-аспиранта, которому повезло попасть в общество двух прекрасных дам, да еще и в дом наставника.

Я вздохнул, отодвинул стул Ирины от стола и велел освободить ворот.

Дальше я работал. Трапеция у нее оказалась каменная, справа хуже, чем слева, надплечья тянуло к ушам… В общем, обычная картина человека, который живет с телефоном в руке и в постоянном стрессе.

Ирина сначала ойкала, потом задышала глубже, начала постанывать, причем громче и ниже, чем стонут от боли.

— Эля, ты не представляешь, какие у него руки, — с наслаждением простонала она. — Я тебе говорила, а ты не верила…

— Уже представляю, — отозвалась Эльза без обычного своего смешка.

И после этого меня начали соблазнять в открытую сразу обе женщины.

Ирина, не открывая глаз, поймала мою ладонь и прижала к своей щеке. Эльза поднялась, обошла нас и встала вплотную, чуть ли не прижимаясь ко мне.

— А теперь меня полечи, Сережа, — томно попросила она и сама положила мою свободную руку себе на шею. — У меня вот здесь болит. И чуть ниже тоже.

— И вообще, куда ты поедешь на ночь глядя, — промурлыкала Ирина, не выпуская моей ладони. — Оставайся, Сереженька. Посидим по-человечески.

По правде говоря, тело мое реагировало на все это безобразие однозначно и с полным пренебрежением к обстановке. Хорошо, что решения у нас принимает не оно.

Я мягко высвободил обе руки, довел разминание до конца, как положено, и снял ладони с плеч Ирины.

— Сеанс окончен, — сказал я. — У тебя, Ирина, обычный гипертонус от телефона и неправильной подушки, пройдет. А у Эльзы не болит вообще ничего, у нее осанка гимнастки, ей можно только позавидовать. Спину, девочки, лечат днем, трезвыми и в одежде. Приедете в мой санаторий, запишетесь на массаж — приму. А сейчас мне и правда пора.

Эльза рассмеялась первой, а Ирина следом. Эльзе было все равно, но вот Ирина… Да, очередной мой отказ от «комиссарского тела» она проглотила, но эмпатический модуль прямо-таки орал, как в ней кипит ярость отвергнутой женщины.

И отыграться ей хотелось красиво. Она ушла на минуту в ванную, вернулась свежая и собранная, взялась за чайник, разлила чай и вошла в свою лучшую роль.

— Эля, ты не представляешь, какой это был человек, — с придыханием начала она, и глаза у нее заблестели. — Сереженька мой. Академик, светило, ему на всех континентах аплодировали на конференциях. А дома он был сущий ребенок… Такой мягкий, наивный…

Рассказывала она гладко и почти искренне, потому что эту роль репетировала дольше всех остальных. Как жили. Как он (я) работал по ночам, и она носила ему плед. И как он весь последний год мучился с давлением, а она, глупая, каждое утро напоминала ему про таблетки и витамины, выставляла их к завтраку, уговаривала лечь наконец на операцию, а он все тянул, великий человек, все ему было некогда, ему надо было спасать человечество, и вот дотянул, и никого теперь у нее нет.

Я сидел напротив и держал лицо, а женщина, которая все это устроила, разливала чай и с сочувствием пересказывала мне мое собственное убийство.

Сначала я тихо и очень аккуратно положил на блюдце ложечку.

Потом заговорил, потому что молчать дальше уже не мог.

— Хватит, — сказал я негромко.

Ирина моргнула и остановилась на полуслове, с платочком на весу.

— Что хватит, Сереженька? — не поняла она.

— Хватит, я говорю. — Я отодвинул чашку и поднялся. — Ты позвала меня сегодня как знаменитого доктора. Хорошо. Тогда помолчи минуту и послушай, что тебе скажет доктор.

— И что же нам скажет доктор? — улыбнулась Ирина, но ее улыбка померкла, когда я продолжил.

— Я врач. И вдов видел столько, что вам лучше не знать, а потому знаю, что горе делает с человеком. Думаю, настоящее горе не рассказывается гостям под десерт трагическим голосом с выверенными паузами и сухим платочком. Горюющая вдова все больше молчит, а по ночам перекладывает его рубашки. А не скачет с одного… на другой.

Ирина открыла рот, но я еще не закончил.

— В этом доме жил большой человек, — зло продолжил я. — Мой учитель. Я в этой квартире гость, но даже мне видно, что здесь было и чего больше нет. За весь вечер мне на глаза не попалось ни одной его книги, ни одной фотографии. Ни его, ни его первой супруги Беллы, с которой он прожил жизнь, ни его детей. Вижу, что со стен ты сняла фотографии всех, кто его любил, Ирина. И это говорит куда больше, чем все твои крокодильи слезы.

— Сережа… — охнула она.

— Я не закончил. Всем известно, что моего наставника никто не хоронил, Ирина. Ты быстро сожгла его тело, не дав проститься с ним ни детям, ни ученикам. Могилы нет, прах развеян. Его дочери некуда прийти. Мне, его аспиранту, некуда прийти. Ты хоть понимаешь, что ты у живых людей забрала? И вот после этого ты сидишь передо мной, наливаешь чай и старательно льешь слезы, рассказывая, как ты его любила и как уговаривала полечиться. Кто это видел, кроме тебя? В пустом доме, из которого ты выжила всех его настоящих друзей и близких?

Я взял стул за спинку, аккуратно задвинул его к столу и пошел к выходу из гостиной. У двери я остановился и договорил:

— Ты спрашивала, что «хватит». Отвечаю: всего, Ирина. Я шел в дом своего учителя, а пришел туда, где его стерли. Спасибо за ужин. Меня в этом доме больше не будет.

Ирина сидела очень прямо, и лицо у нее пылало.

— Да как ты смеешь⁈ — закричала она и вдруг согнулась над столом и заревела. Некрасиво, взахлеб, размазывая тушь кулаком. Как-то по-бабьи, как ревут от ужаса.

Утешать ее никто не бросился. Подруга «Эльза» так и сидела над нетронутым чаем, не шелохнувшись, и спокойно, почти не мигая, смотрела на меня. Поймав мой взгляд, развела руками и изобразила жестом у уха, мол, созвонимся.

Когда я уходил, Ирина в гостиной ревела в голос. Наверное, это был первый честный звук из ее поганого рта за весь этот говенный вечер.

Дверью я хлопнул так, что аж зеркало в прихожей задребезжало.

Конец тринадцатой книги