Глава 20

Выглядела Лиза Перепечкина, мягко говоря, слегка странновато, и это я еще слишком снисходительно и толерантно выразился.

Сейчас она напоминала Жанну Агузарову в ее самые крышесносные молодые годы: легкомысленная ярко-оранжевая футболка с криво пришитым красным бантом по вороту, темно-лиловые вельветовые штаны, щедро усыпанные стразами, и изумрудно-зеленый жилет. От такого пестро-лубочного великолепия аж зарябило в глазах. Но, очевидно, Лиза чувствовала себя в этом наряде вполне нормально. Прическа у нее была, как обычно, в стиле «я упала с самосвала, тормозила головой».

— А что вы здесь делаете? — радостно улыбаясь от уха до уха, спросила она.

— Ну, как видишь, отдыхаем, — не дав упасть от удивления челюсти, ответил я и кивнул на пивные бокалы. — Культурно проводим время с коллегами. А вот ты что здесь делаешь?

— Так ты же тогда сказал: пошли выпьем пива. Вот я и решила пойти, — как между прочим сообщила Лиза и, нимало не церемонясь, тотчас же уселась за стол рядом со мной и цепко схватила мой бокал с пивом.

Я аж глазами захлопал от такой непосредственности:

— А как ты узнала, в каком я баре и когда пойду?

— Да все просто. Шла за тобой и увидела, — пожала плечами Лиза и сделала здоровенный глоток.

— Офонареть! — ошеломленно пробормотал Михайленко, во все глаза рассматривая это чудо в перьях.

Я впервые за все время, что знал его в новой жизни, был с ним абсолютно солидарен. А Лиза, не обращая никакого внимания на повисшее за столом недоуменное молчание, продолжала оживленно болтать о всякой ерунде, не забывая время от времени прикладываться к моему пиву.

— А я такая зашла сюда сначала, походила, посмотрела. Цены тут, конечно, кусаются. Я не знаю, зачем вы сюда пошли. Там у нас возле общаги рядом тоже есть бар пивной, кстати, и там все дешево. Правда, конечно, нет таких суперских гренок, как вот эти… — Она схватила гренку, щедро зачерпнув чесночного соуса, и сунула ее себе практически полностью в рот. Затем, пытаясь пережевывать, продолжала болтать: — Фо фо фо фо…

— Что? — не понял я.

Могучим усилием Лиза проглотила остатки гренки, запила щедрым глотком пива и продолжила:

— Там только чипсы и кальмарные кольца. И сушеная рыба еще. Они не очень вкусные, но зато пиво дешевое. Зря вы сюда пошли.

Я не стал комментировать ее слова, а Михайленко фыркнул и тоже присосался к пиву — ну хоть что-то хорошее. Зато теперь я внимательно следил за ним, беспокоясь только о том, чтобы он не перебрал. А еще судорожно размышлял, как бы услать Лизу подальше, чтобы все-таки переговорить с Михайленко.

Как же не вовремя эта дурочка появилась! Прямо досада, досада.

А «дурочка» Лиза тем временем продолжала уминать гренки, да еще с таким аппетитом, что мне невольно и самому захотелось пожевать эту пакость. Но я отбросил недостойное желание, потому что считаю, что все эти жареные, истекающие десятки раз пережаренным жиром острые гренки для организма совершенно не полезны. А пить я больше не собирался.

И уже раздумывал, как бы правильнее поступить в этой ситуации, как вдруг Лиза, отхлебнув еще пива, выдала томным голосом (еще и мизинчик той руки, в которой держала бокал, отставила):

— И вот что я тебе скажу, Сережа. Я понимаю, что ты на меня после этого обижаешься…

Тут заинтересовался Михайленко, он тоже полез гренкой в чесночный соус и вдруг громко икнул:

— Чего это он на тебя обижается?

— Да вот представляете, — с готовностью начала рассказывать ему Лиза. — У нас аспиранты напали на Сережу…

— Зачем? — удивленно икнул Михайленко.

— За то, что он подставил Елисея, довел его до самоубийства и теперь сам переходит на его место к Лысоткину, в аспирантуру. И так ведь оно в принципе и получается. Вот я и рассердилась на Сережу и отказалась идти с ним в бар. Но это же было на эмоциях! Что, я не имею права эмоции проявить⁈ Можно же было войти в положение! Так он знаете, что сделал? Пошел в бар с этой Носик! Нашел еще, с кем ходить! У нас что, в институте нормальных девчонок не хватает? — Лиза сердито фыркнула и негодующе отпила пива.

Видимо, в категорию «нормальные девчонки» она относила только себя.

Допив, Лиза продолжила:

— Но я это все дело потом передумала и тоже сюда прибежала…

— Я тебе уже говорил про Лысоткина, — совершенно невежливо перебил ее на полуслове Михайленко и укоризненно посмотрел на меня. — Зря ты так делаешь, Сергей. Ох и зря.

Лиза мгновенно навела локаторы и принялась внимательно слушать, что же такое говорит Михайленко, чуть ли не подпрыгивая от любопытства. Я уже не знал, как от нее избавиться, и сказал:

— Слушай, Лиза, ты не могла бы принести нам с Романом Александровичем еще немножко орешков? Лучше арахиса. А то эти уже закончились.

— Легко, — с готовностью кивнула Лиза и помахала официанту.

Тот подошел, и орешки пришлось заказывать у него. Лиза продолжала сидеть и греть уши, а меня эта ситуация выбешивала все больше и больше. Наконец я не выдержал и сказал Лизе, наклонившись к ней и понизив голос до шепота:

— Послушай, у тебя тушь на глазах размазалась, и ты сейчас похожа на панду.

— Да ты что⁈ — охнула Перепечкина, схватила себя за нос, а затем сказала, торопливо подскакивая и хватая сумочку: — Я на секундочку. Сбегаю поищу зеркало и сейчас вернусь. Не рассказывайте только ничего интересного без меня. Ладно?

Я клятвенно пообещал, что не будем, и Лиза унеслась.

А мы с Михайленко наконец-то остались вдвоем.

— Так что именно вам не нравится в наших делах с Казимиром Сигизмундовичем? — подкинул дровишек я.

— Зря ты поверил Лысоткину, — упрямо проворчал Михайленко, барабаня пальцами по столу.

А в меня в этот момент словно какой-то бесенок вселился. То ли это меня Лиза так спровоцировала, то ли я за целый день так устал, но сам не знаю почему, вдруг начал толсто троллить Михайленко:

— Да зря вы так считаете, Роман Александрович. Казимир Сигизмундович очень толковый ученый. Да, может, как вы говорите, звезд с неба и не хватает, я же всего лишь аспирант и судить не могу. Но зато он умеет продвигать, а это самое главное. Насколько я знаю, в наше время ты можешь быть супер-пупер специалистом, но если ты не умеешь себя правильно позиционировать и продвигать, то грош тебе цена. Все лучшие плюшки по жизни получают именно те, кто умеет громко о себе заявить, а суперспециалисты прозябают где-то на обочине. И Казимир Сигизмундович умеет заявить, причем очень громко, — цветасто и многословно принялся я восхвалять своего недруга.

И с каждым моим словом Михайленко мрачнел все больше и больше, наливаясь нездоровой краснотой. Наконец, когда я уже совсем уж начал петь дифирамбы Лысоткину, он не выдержал и жахнул кулаком по столу:

— Да что ты такое говоришь? — рявкнул он, а потом, испуганно оглянувшись на ближайшие столики, начал говорить более тихим голосом: — Ты знаешь, Лысоткин ведь такой человек, что, если надо, он и убить может. Так что ты зря обольщаешься и думаешь, что хоть немного ему нужен.

— Я ему нужен, — опять с готовностью молодого дурачка упрямо повторил я.

— Да послушай, он ни на что не посмотрит, чтобы завладеть теми данными. Он даже старика Епиходова — не тебя, а того академика-дурачка — и то не пожалел… — Михайленко осекся, поняв, что сболтнул лишнего.

При этих словах на меня словно ушат холодной воды вылили. Я вздрогнул, но, не знаю каким образом, смог взять себя в руки, посмотрел на Михайленко безмятежным взглядом и сказал:

— Да ну, ерунду вы говорите. Какое вообще отношение он имел к Сергею Николаевичу?

— А такое, — зло сказал Михайленко. — У академика Епиходова были уникальные результаты, которыми давно уже мечтал завладеть Лысоткин. Причем настолько, что постоянно лез к нему и в соавторы, и в гранты, и в рабочую поисковую группу и ничего не мог добиться. Епиходов его на дух не переносил и держал на расстоянии вытянутой руки, — начал рассказывать Михайленко, а я сидел и молился лишь о том, чтобы мой диктофон раньше времени не разрядился. — И вот когда Епиходов сделал открытие по биомаркерам старения и понял, как можно влиять на организм так, чтобы замедлить или обратить старение вспять, Лысоткин его сразу и убрал.

— В каком смысле — убрал? — сделал я глупенький вид.

— Да в таком! — взбеленился Михайленко и злобно прошептал: — Ты совсем тупой, Сергей? Убил.

Последние слова были сказаны одними губами так тихо, что я испугался: диктофон такой шепот на расстоянии мог и не уловить.

— Да как он его мог убить? — более четко и громко повторил я, чтобы слова точно записались.

— А вот послушай, — доверительно сказал Михайленко. — Он спланировал все, причем так, что старик Епиходов поверил, будто он смертельно болен, и дал согласие на операцию. Аневризма сосудов мозга, мать ее так!

— Подождите, разве операцию не вы проводили? — опять прикинулся дурачком я.

— Послушай, Сергей… — косноязычно пробубнил Михайленко. Он пьянел все больше и больше. — Если человека бьют палкой, разве он должен ненавидеть палку, а не ту руку, которая ее держит?

Иносказание было уж слишком иносказательным, но суть я понял.

— То есть вы хотите сказать…

— Да, — с готовностью закивал Михайленко. — Именно это я и хочу сказать. И больше всего меня бесит, что он моими руками загребает жар, пользуется результатами практически единолично. А кошмары снятся мне.

От этих слов я даже получил некоторое моральное удовлетворение: мой убийца хотя бы не спит спокойно.

— И часто они вам снятся? — осторожно спросил я.

— Да, почитай, каждую ночь, — печально вздохнул Михайленко и совсем уж закручинился. — Только глаза закрою — и тут этот гад Епиходов. Смотрит на меня и грозит скрюченным пальцем. Я и выпивать из-за этого начал. Вон бабу решил завести, думал хоть немножко отвлечься. Ниче, мать твою, не помогает. Я уже не знаю, что и делать. В церковь сходить, что ли?

— Да, — делано участливо сказал я.

— Но боюсь, что дойду до самого храма, а там или стена на меня обвалится, или молния ударит. Грехи не пускают, — печально сказал Михайленко и, присосавшись к бокалу и уничтожив добрую его четверть, опять начал изливать душу: — И ты же понимаешь, что если он охотился за документами академика и ради этого его убрал, то после того, как ты отдашь архив… в смысле остатки… от тебя ему больше толку не будет. И молись тогда всем своим богам, я не знаю, в кого ты там веришь, чтобы он просто дал тебе поджопник и бортанул под зад ногой, как сделал с Ротоносом. Хуже, если ты повторишь судьбу академика Епиходова.

Михайленко опять пьяненько хохотнул:

— Епиходов повторил судьбу Епиходова.

При этих словах я вздрогнул. А Михайленко опять надолго присосался к пиву, и тут вернулась Лиза.

— О чем шепчетесь? — как дурочка опять начала она.

И я усилием воли сдержался, чтобы не убить ее на месте. Блин, еще чуть-чуть — и я бы стал обладателем полной картины того, что произошло. Но надо же, какое у нее умение возвращаться совершенно не вовремя. Но, с другой стороны, ничего не поделаешь. Может, и хорошо, что она пришла.

Я посмотрел на Михайленко — тот продолжал пить. А Перепечкина тем временем плюхнулась возле меня на сиденье и позвала официанта, заказав еще три пива.

«Да уж, — подумал я, — какая же Лиза бестолковая и безалаберная». Ну, ничего не поделаешь.

Тем временем Михайленко пьянел все больше. Когда официант принес еще три бокала, он схватил ближайший, и я попытался вразумить:

— Может, уже хватит?

— Ты мне еще поговори, — заплетающимся языком сказал Михайленко. — Ты вообще покойник, считай.

Он опять начал пить пиво.

— Что это с ним? — спросила Лиза.

— Перебрал, — сказал я ей на ухо.

Когда Михайленко допил свой бокал и начал смотреть на мой, потому что Лиза вцепилась в свой и не отпускала, я не выдержал и сказал:

— Роман Александрович, а давайте я вызову вам такси, и вы поедете домой.

— Почему это домой? Я не хочу домой, — возмутился Михайленко. — Я к Олесе! Где она, кстати?

— Олесе стало плохо, она уехала домой. И вам надо домой. К себе. А то скоро бар закрывается, и мы все расходимся.

— А ты что, не идешь домой?

Я посмотрел на Лизу и на Михайленко и, не зная, как его выпроводить, сказал:

— Ну, потому что остаюсь с девушкой. Поэтому я вам сейчас вызову такси. Вы уезжаете домой, а мы с Лизой продолжим общение.

На этих словах ошеломленная Лиза радостно разулыбалась, и вид у нее стал такой счастливый-счастливый, что я на миг даже устыдился собственной выдумки. Но Михайленко тем временем серьезно кивнул и сказал:

— Ладно, вызывай такси, раз ты с девушкой. Это я понимаю.

А потом посмотрел на меня и сурово погрозил пальцем:

— Но за сегодняшний вечер заплатишь ты.

— Хорошо, хорошо, — торопливо сказал я, опасаясь только одного: как бы он по пьяни не передумал уходить.

Вызвав такси и велев Лизе оставаться за столиком, я провел Михайленко к выходу и усадил в машину. Водитель возмущенно сказал, глядя на нас:

— Послушайте, он такой пьяный! Я не буду чистить машину, если заблюет. Отменяйте заказ. Я не повезу.

— Вот, возьмите, пожалуйста. — Я протянул ему тысячу рублей наличкой. Хорошо, что у меня с собой были деньги. — Это сверху, если вдруг что, за чистку салона. Ну, я надеюсь, что ничего такого не будет. Он выпил совсем немного, просто очень устал. Потому что это оперирующий хирург и профессор медицины, он очень тяжело работает, сложные операции, сами понимаете. А сейчас немножко подвыпил, и вот такой результат.

— А-а-а, доктор — это, конечно, уважительно, — сказал таксист, и машина тронулась.

Я немножко постоял под освежающими порывами ветерка и с тяжким вздохом вернулся в бар. Сейчас следовало расплатиться за съеденное и выпитое и как-то отвадить Лизу — пусть едет к себе в общагу. В том, что сделать это будет нелегко, я не сомневался.

Когда я подошел к столику, Лиза сидела и пила пиво, причем свой бокал уже прикончила и принялась за мой.

«Ничего себе», — изумленно подумал я и сказал:

— Лиза, может, тебе уже хватит?

— Может быть, — усмехнулась она и подсела ко мне поближе, обдав запахом чесночных гренок.

В баре тем временем заиграла музыка: какое-то джаз-трио яростно наяривало на народных инструментах и саксофоне.

— Сережа, давай потанцуем, — сказала Лиза и, видимо, для дополнительной аргументации положила голову мне на плечо.

И в этот момент позади меня раздался злой окрик:

— Вот чем ты тут занимаешься, пока я твои дела решаю?

Я обернулся и обнаружил… Марину Носик. Лицо у нее было отнюдь не умиротворенное, более того, глаза метали молнии. Она ткнула пальцем в Перепечкину и возмущенно воскликнула:

— Стоило мне на полчаса отъехать, как ты уже непонятно с кем обжимаешься?

— Это ты непонятно кто, — возмутилась Лиза. — Я учусь в аспирантуре с Сережей и могу обжиматься с ним, сколько посчитаю нужным, у тебя не спросила!

— Ах ты ж дрянь такая! — закричала Марина. — Ты посмотри на себя: напялила какую-то ерунду, как попугай, и еще к Сереге клеишься. Сначала приведи себя в порядок, а потом на нормальных парней вешайся.

— Да кто бы говорил, коза драная! — заверещала Лиза.

Перепалка грозила разрастись в небольшую ядерную войну, но тут у меня зазвонил телефон.

Звонила Ирина.