Глава 9

До Москвы мы добирались всю ночь под аккомпанемент назойливой поземки. А к утру Терновский, въезжая в город, хмуро спросил, едва сдерживая зевок:

— Куда тебя отвезти, Сергей?

Я уныло подумал о звонке Лысоткина, о его категорическом требовании явиться срочно, сегодня же, и понял, что делать крюк до квартиры Алены Петровны, чтобы оставить там вещи, глупо. Так я потеряю кучу времени.

Поэтому, подавив вздох, сказал:

— Мы же будем сейчас проезжать недалеко от института нейрохирургии, правильно?

— Да, — сказала Маруся и, как в детстве, кулачками потерла красные от недосыпа глаза: она тоже не смогла толком отдохнуть.

— Тогда меня там и высадите, пожалуйста, — попросил я.

— С корабля на бал? — неприятно хмыкнул Терновский. Всю ночь он рулил, не выспался и был еще более язвителен, чем обычно. — Ты что, Епиходов, сразу решил взять быка за рога и победить мерзавца Лысоткина?

Когда Терновский начинал сыпать пословицами и поговорками, это был верный признак того, что он уже внутренне кипит. Поэтому я спорить не стал, лишь примирительно заметил:

— Лысоткин велел мне быть у него. Если ехать на Таганку к Алене Петровне, чтобы оставить вещи, я просто-напросто не успею вовремя. И кто его знает, как он на это посмотрит.

— Сережа, ну ты же помнишь?.. — с тревогой вскинулась Маруся, намекая на научное наследие своего отца.

— Конечно, Маруся, не беспокойся, — заверил ее я и больше для успокоения Терновского добавил: — Узнаю, что им надо, а потом мы сразу же разоблачим этих лжецов. Никуда я от вас, Борис Альбертович, уходить не собираюсь. Клянусь!

Не знаю, произвели ли мои слова на Терновского хоть какое-то впечатление: он буркнул что-то нечленораздельное себе под нос, подрулил к институту и предусмотрительно остановился за поворотом. Видимо, чтобы из окон не видели, кто именно меня привез: машина у Терновского была нежно-терракотовая, пафосная, и ее тут все прекрасно знали. Я попрощался с Марусей, коротко кивнул ему, забрал из багажника свой рюкзак с нехитрыми пожитками и отправился в институт.

Как буду с барахлом идти к Лысоткину, я не подумал. Но, к моему счастью, на вахте сидела суровая и монументальная Барабашина — давешняя вахтерша, отчитавшая меня за то, что назвал Терновского просто по имени, без отчества. При виде посетителя в неурочное время Наталья Сергеевна вскинулась, но меня узнала и ворчливо сказала, проигнорировав поздравление с Новым годом и наступающими рождественскими праздниками:

— Багаж можно оставить в гардеробе. Как и куртку. — Она неодобрительно покосилась на большой пакет у меня в руках.

Ну а что я сделаю? В пакете были пирожки, блинчики и всякая прочая вкусная еда, которую сердобольные тетя Нина, Алена Петровна и Вера Андреевна наготовили мне впрок, мотивируя тем, что бедный Сереженька будет сидеть на рождественские праздники один-одинешенек в квартире и у него даже не найдется ничего вкусненького. Непорядок!

Я отправился в гардеробную, пристроил там свои вещи, а из пакета достал один из многочисленных судочков с замечательными творожно-ванильными блинчиками, приготовленными лично тетей Ниной. Затем вернулся к вахтерше и протянул ей «взятку».

— А это вам, — сказал я.

Она отшатнулась и посмотрела на меня так, словно ей совали бомбу, которая сейчас рванет:

— Что? Что это⁈

— Блинчики с творогом из Марий Эл, — добродушно пояснил я. — Вечером только сделали, так что они абсолютно свежие, всю ночь ехали в багажнике, ничего с ними не случилось, только надо в микроволновке погреть. Попробуйте, очень вкусно. Тем более это делала тетя Нина по спецрецепту, а она известная на всю республику кулинарная мастерица.

Я говорил чистую правду. Ну, почти. Думаю, что кулинарные таланты тети Нины держат первенство не только в Республике Марий Эл, но и, наверное, на всей планете Земля, а может, и в галактике. Более вкусной еды я не едал ни в этой жизни, ни в прошлой. Не знаю, в чем тут секрет: может, рука у нее такая легкая, — только за что бы тетя Нина ни взялась, получалось объедение.

Убежденность в моем голосе, похоже, подействовала: вахтерша растерянно кивнула, видать нечасто ей такие подарки дарят, и приняла судочек довольно благосклонно. Во всяком случае, не запустила им в меня, что уже многое значило.

Я отправился к Лысоткину, и она запоздало крикнула мне вслед, и голос ее был чуть мягче, чем обычно:

— Вы к кому, Епиходов? В какой кабинет?

— К Лысоткину, он меня ждет, — ответил я.

— Кабинет двести одиннадцать, — сообщила она в спину, когда я уже топал по лестнице.

Поднявшись на нужный этаж, я вошел в коридор и повернул пару раз. Праздники в институте были отмечены только тем, что в коридорах почти не встречалось людей. Правда, из углового кабинета вышли трое хмурых аспирантов в белых халатах, и у одного из них на руках я заметил свежие ожоги — мелкие такие ранки, но много, очевидно, от брызг азотной кислоты. Похоже, парни решили не тратить каникулы на развлечения, а поставить какие-то лабораторные опыты, скорее всего, по биохимии.

Я кивнул, они в ответ невесело поздоровались, увидев во мне такого же бедолагу. Еще издали я заметил библиотекаршу Галину Александровну: она неторопливо перебирала что-то в картотеке. Человек одинокий, дома ей сидеть было незачем, потому что такие деятельные люди не знают, чем себя занять в четырех стенах, вот она и проводила праздники в своей библиотеке. А может, и потому, что именно в эти дни никто ей не мешал.

К моему удивлению, дверь кабинета, где сидела заведующая аспирантурой, была приоткрыта, и оттуда слышались звон бокалов, веселые женские голоса и смех. Что ж, дело понятное: несколько преподавательниц собрались выпить шампанского и потрещать о своем, о девичьем. Когда же этим заниматься, если не сейчас, ведь в будни времени нет вовсе.

И вот я отыскал двести одиннадцатый кабинет, постучал и заглянул внутрь:

— Здравствуйте, Казимир Сигизмундович, — сказал я вальяжно раскинувшемуся за дубовым столом Лысоткину. — Разрешите?

— Проходи давай быстрее, — буркнул Лысоткин, даже не отрывая взгляда от компьютера.

Был он свеж, загорел, в новом светло-лиловом свитере, а не, как обычно, в пиджаке, и выглядел лет на десять моложе. Правда, невзирая на цветущий вид, настроение у него явно было сумрачным.

— Давай! — отрывисто велел он и хлопнул ладонью по столу.

«Не понял?» — мысленно переспросил я. Неужели он ждал, что я привезу ему какие-то рождественские подарки, коньяк или еще что-нибудь? Я как-то даже не подумал об этом: не те у нас отношения, да и не собирался я своему врагу носить никакие презенты, даже понарошку. Я всегда был искренне убежден, что подарки нужно дарить от души — или не дарить вовсе. Поэтому просто посмотрел на него вопросительно.

Лысоткин недобро зыркнул на меня исподлобья и раздраженно повторил:

— Данные давай сюда!

— Какие данные? — не понял я.

— Которые у тебя есть, — пояснил Лысоткин и посмотрел на меня как на дурачка.

А раз так, то и я решил прикинуться дурачком и сказал:

— Ага, теперь понял. В общем, мы уже начали работу над диссертацией с Борисом Альбертовичем, выделили фокус-группу, потом добавили еще одну, начали снимать первые показания — давление, частоту пульса…

— Да сдались мне твои эти сраные показания! — злобно фыркнул Лысоткин. — Мне до задницы все эти фантазии твоего придурка Терновского! Ты мне данные давай, те, что от покойного Епиходова остались!

Я аж икнул: ничего себе, с места в карьер. Но не успел я ничего сказать, как он продолжил, сверля меня рентгеновским взглядом:

— Или ты думал, что я тут с тобой вальсы буду выплясывать? Делать мне нечего! И у меня вообще времени мало, так что надо начинать работать. Мы с тобой когда об этом говорили? Месяц почти прошел. Я тебе сказал, что после праздников соберемся и начнем работать. Вот праздники прошли, — выходные на самом деле еще только были в разгаре, но Лысоткин изволил не обратить на это внимания, — так что давай начинать. Я смотрю, ты вообще не готов!

Я благоразумно решил не лезть в бутылку и несправедливых обвинений не заметить. Мне ведь надо было сначала все выяснить, поэтому я примирительно сказал:

— Понимаете, когда вы мне позвонили, я же там, в деревне, в глуши был. Сами знаете, праздники, билетов нет, всю ночь ехал сюда на машине. Прямо с дороги к вам, поэтому у меня с собой ничего и нет.

— А где же тогда данные? — даже растерялся Лысоткин, и я уловил в его вопросе предательскую поспешность. Видно было, что время у него катастрофически поджимает.

— Они на квартире, где я живу. Надо поехать забрать.

— Ладно. — Он мгновенно успокоился и даже слегка подобрел. — Значит, завтра к девяти утра чтоб как штык был здесь и все данные принес, понял?

Я кивнул, еле сдерживая ругательства, а Лысоткин тем временем продолжил:

— Ну, коли уж приперся, давай сейчас спланируем следующее. — Он сделал паузу, не предложив мне при этом сесть, и сказал: — Значит, так. Первое: все данные Епиходова принесешь завтра, а за вечер составь картотеку, что там есть, чего нет, и до утра чтоб отправил мне по электронной почте. Вот мой адрес.

Он протянул визитку, я взял, хотя и так прекрасно знал его электронную почту.

— Затем такой еще момент, — продолжил Лысоткин, — ты же с дочкой Епиходова близко общаешься?

Я ответил неопределенно, не вдаваясь в конкретику:

— Да, знаком, периодически общаемся.

— При необходимости постарайся с этой дурой сдружиться поближе, у нее тоже что-то могло от отца остаться, хотя она такая бестолочь, что вряд ли он ей хоть что-то оставил. Слышал от Носик Марины, что ты ходок? Девки на тебя сами вешаются? — Он посмотрел на меня неодобрительно, хмыкнул. — В общем, если нужно будет для дела, так ты эту стерву Епиходову в постель уложи, в общем, делай с ней что хочешь, но чтобы информацию из нее вытащил!

Вот сейчас я действительно еле сдержался, чтобы не сломать ему нос, а потом долго пинать до сломанных ребер. Сохранить спокойствие стоило такого напряжения, что даже Система обеспокоенно взвыла о приливе адреналина и о том, что мне нужно продышаться. Титаническим усилием силы воли я снова воздержался от комментариев, хотя внутри все вскипело.

— Так и еще, — тем временем задумался Лысоткин, полистал блокнот, вспомнил и поднял на меня потемневший тяжелый взгляд. — Ты ведь с Носик тоже в контакте? В смысле, я и так знаю, что общаешься, ведь так?

— Но вы же сказали, чтобы я от нее держался подальше.

— Да, я так сказал, — нахмурился Лысоткин, — но, насколько знаю, ты нихрена подальше не держался: и развлекаться с ней ходил, и на аспирантской пьянке вы танцевали.

Он замолчал и уставился на меня исподлобья.

Я пожал плечами:

— Развлекаться? Если вы имеете в виду аэродинамическую трубу, то мы ходили туда группой, с нами была еще одна девушка.

— Девушка! — презрительно передразнил меня Лысоткин. — Да на ней клейма ставить негде, на Ирине этой! Прошмандовка та еще! Девушка, тоже мне, нашел девушку, — проворчал он. — Короче, слушай, — не дал он мне ничего сказать, — когда встретишь Носик, объясни ей преимущества прохождения аспирантуры у меня. Она только у меня сможет быстро и нормально защититься. А если все-таки упрется в свою долбаную гнойную хирургию, так и останется вечным ассистентом. Ты меня понял? Объясни это ей по-человечески, на доступном для бабы уровне. Ты вот сразу понял все перспективы и сделал правильный выбор, а она, идиотка, что-то тянет. Скажи ей, что у меня терпение тоже не резиновое.

Мне стало жаль Марину, но я на всякий случай кивнул: мне бы выиграть день-два, а там дальше разберемся. Лысоткин между тем не унимался:

— И теперь главное: доставай ручку и листочек, записывай.

У меня, к сожалению, ничего этого с собой не было, поэтому Лысоткин страдальчески скривился, вытащил из принтера листок А4 и подал мне. А карандаш швырнул как кость собаке. Я все равно взял и то и другое, сел без приглашения за стол напротив него и приготовился записывать.

— Сейчас начат набор в журнал «Нейрохирургия», он входит в первый квартиль, между прочим, — сказал он, задумчиво глядя куда-то мимо меня, — и нам надо быстро подать туда статью, чтобы опередить этих идиотов…

Я не выдержал и уточнил:

— Каких идиотов?

— Да там Терновский и Петров-Чхве решили замутить статейку под общий доклад в Сербии, — раздраженно фыркнул Лысоткин. — Но мест в журнале осталось всего два на этот квартал. А следующий номер выйдет аж через полгода. Так долго ждать нам нельзя, сам понимаешь. Я звонил, у меня там свой человек в редколлегии, и он мне шепнул точно: на одно место возьмут статью нашего директора. И свободным остается только второе. Поэтому нужно, чтобы туда попала наша с тобой статья, а не Терновского и Петрова-Чхве. — Это он подчеркнул особо, причем с отвращением. — Значит, делай так. Даю тебе сроку неделю, ты должен написать статью в раздел «Оригинальная работа», на тематику биомаркеров старения. В общем, бери то, что на конференции рассказывал, только там надо расширить. И добавь туда последние исследования про старость и про все факторы, которые на это влияют. Посмотри в библиотеке, какие работы уже вышли в мире. Сделай патентный поиск. А в статью, значит, данные для сравнения возьмешь с сайта Росстата и с Национальных докладов. Остальное, чего не хватит, завтра скажу, где брать. Проведи статистический анализ, сделай сравнение и проанализируй это все, понял?

Я ошарашенно кивнул. А Лысоткин продолжил:

— Объем посмотри на сайте журнала, там правила для авторов есть. Но пиши статью примерно на пятнадцать-двадцать страниц.

Я опешил: написать научную статью на пятнадцать-двадцать страниц, да еще по такой сложной и важной теме, и всего за неделю⁈ Даже Золушке было легче перебирать крупы. Но спорить, конечно же, не стал: так быстро и халтурно я эту статью писать и не собирался.

Лысоткин, не замечая моего задумчивого взгляда, рассуждал дальше:

— Теперь что касается названия, давай рабочее пока такое закрепим: «Интервенции старения и ключевые биомаркеры: новые возможности их коррекции в контексте теории К. С. Лысоткина».

Я еле сдержался, чтобы мое лицо не вытянулось: тема была моя, а он уже себя в авторы концепции прилепил, причем столь нагло! Это была моя теория! Но вслух я ничего не сказал. И один Николай Угодник свидетель, чего мне это стоило.

Лысоткин продиктовал мне название и перешел дальше:

— Теперь давай список авторов. — Он побарабанил пальцами по столу, достал из ящика узенький блокнотик, открыл его, полистал и сказал: — Итак, записывай. Первым ставишь меня, как автора теории, затем нашего замдиректора, потом еще Михайленко, Федорова и Цветкову, дальше…

Он перечислял и перечислял фамилии, а у меня глаза лезли на лоб. Наконец я не выдержал и сказал:

— Позвольте, а себя мне ставить?

— Ну да, — раздраженно пожал плечами он. — В конце где-нибудь и припиши.

Я-то знал, что обычно в конце свою фамилию ставят руководители проекта, а вперед пускают аспирантов: так негласно принято в научной среде, чтобы дать им возможность проявить себя. Но Лысоткину, казалось, на это было плевать, его ЧСВ аж зашкаливало и пузырилось, и себя он всегда велел ставить только первым. Я вспомнил, как Борька Терновский рассказывал про какого-то Вадима — этого парня я, кстати, из прошлой жизни не помнил или не знал вовсе, — которому пришлось бросить аспирантуру, потому что Лысоткин задавил его вот такими же скотскими заданиями.

Я скользнул взглядом по списку фамилий. Капец, кто все эти люди? Ну ладно, я еще как-то могу понять, когда в соавторы включают руководство с расчетом на будущие плюшки, как вот сейчас замдиректора. Могу понять и то, что он ставит своего соратника Михайленко. Но Лилия Цветкова? Насколько я помнил, поговаривали, что это его любовница, теперешняя или бывшая: женщина недалекая и особо в науке себя не проявившая. И тем не менее он велел ее включать в перечень. А еще там были люди, которых я не знал вовсе, по-моему, кое-кто из них в нашем институте и не работал. Поэтому я спросил:

— А кто это?

— Да какая тебе разница⁈ — вспылил Лысоткин. — Не твое дело! Тебе сказали работать, значит, работай, а за продвижение и все остальное отвечаю я. Кстати, какой у тебя индекс Хирша?

Индекс Хирша у меня был маленький. Точнее, у меня — академика Епиходова он составлял аж семьдесят два, а вот у Сереги Епиходова хорошо, если был хотя бы в единицу. Надо, кстати, посмотреть в Елайбрери, а то я это даже не отслеживал. По-моему, и статей-то у Сереги нормальных не было. Поэтому я коротко ответил:

— Маленький.

— Удаленький! — передразнил меня Лысоткин. — Будешь готовиться, посмотри, какой у тебя индекс Хирша. Я предпочитаю, чтобы цитируемость была высокая. А ты чего нос кривишь? Или ты считаешь, что ты с такими наукометрическими показателями должен на первое место в перечне соавторов идти?

Я пожал плечами и не ответил. Да, именно так я и считал: кто пишет, тот и должен идти на первое место. Это раз. А два — зачем мне весь этот паровозик нужных людей? Кажется, последнее я произнес вслух, потому что Лысоткин прям вызверился:

— Не твое собачье дело, каких людей я ставлю в свои статьи!

«О как!» — подумал я. То есть писать буду я, обсчитывать я, данные мои, все мое, а Лысоткин ставит чужих людей и считает еще даже не написанную статью своей?

Да уж, бедный Елисей. Точнее, парню крупно повезло, что Лысоткин его вовремя бортанул и он попадет сейчас к Марусе. Уж лучше вообще не быть ни в какой аспирантуре, чем получить такого научного руководителя: как вампир начнет высасывать из тебя все соки и данные, а потом под зад ногой, как того Вадима.

Понятно, что вслух я ничего не сказал. А в это время скрипнула дверь, и в кабинет с гаденькой улыбочкой вошел Михайленко. Он поздоровался с Лысоткиным, равнодушно и делано кивнул мне и пристроился сбоку за столом.

«Ну что же, концерт начался», — подумал я и приготовился к интересному разговору.