Глава 10

Проснулся я в половине восьмого, позднее, чем обычно, и не сразу сообразил, где нахожусь. Справа у кровати стоял ламповый торшер, напротив — книжные полки до потолка, а окна были прикрыты чужими шторами. Потом из кухни звякнула посуда, и я, конечно, все вспомнил.

Я дома у Таисии.

C удовольствием потянувшись, я заметил свой висящий пиджак. Так, мне же кто-то звонил ночью!

Достав телефон, я изучил список пропущенных. Ночью, в половине первого, звонил Караяннис, мой адвокат, а без четверти час — Терновский. Оба без сообщений. Хм, странно… Что там стряслось? Ладно, выясню, но сначала позвоню Владимиру, я ему обещал. Было б что-то совсем срочное, и Караяннис, и Терновский звонили бы до упора, пока не ответил.

Умывшись, я пошел на запах кофе и добрался до кухни. Таисия стояла у плиты в сером домашнем свитере.

— Доброе утро, Сережа, — сказала она. — Омлет будешь? Больше все равно ничего нет, я дома почти не готовлю.

— Буду, конечно, — ответил я, садясь за стол.

Гиляровский лежал тут же, на краю стола, поверх футляра. Из-под обложки выглядывала моя открытка. Поздравление на ней я писал вчера днем, еще на вы. Там было написано:

'С днем рождения, Таисия Георгиевна!

Эта книга о людях вашей породы: они ходят по городу, слушают его и видят насквозь. Гиляровскому верили и в трущобах, и в гостиных. Думаю, вам тоже верят. А вы, по своей профессиональной привычке, считываете их.

Пусть рядом с вами будет хотя бы один человек, которого не надо считывать.

Сергей Епиходов'.

— Я твою открытку утром перечитала, — призналась Таисия и поставила омлет на стол. — Знаешь, мне много чего писали: пресс-службы, поклонники, один министр, не поверишь, стихами собственного сочинения поздравлял. Но чтобы так, простыми словами, от руки… Такого я со студенчества не помню.

— Значит, начнешь коллекцию, — сказал я.

— Не паясничай, — с улыбкой сказала Таисия, сев напротив и подвинув мне чашку. — Там у тебя написано: «хотя бы один человек, которого не надо считывать». Хорошее пожелание. Только объясни мне, Сережа, где я буду держать рядом этого человека, если он живет в марийском лесу?

Вот так, без разбега. Я отложил вилку.

— Тая…

— Погоди, дай договорю, — запротестовала Таисия, выставив перед собой ладонь. — Давай по-взрослому. Я не буду ничего обещать и с тебя обещаний не возьму. Никаких обязательств. Но если сейчас промолчу, то потом буду жалеть, поэтому скажу прямо. Сережа, переезжай в Москву. Тебе здесь самое место: институт, наука, эфиры, да тут вообще вся жизнь! И я здесь. А в Марий Эл у тебя что? Лес и болото?

— А в Марий Эл у меня санаторий и очередь пациентов до лета, — возразил я. — И один говорящий попугай с уголовным репертуаром, его тоже бросать нельзя. И еще котенок Валера. Тая, я услышал. Правда услышал. Просто ответа у меня пока нет.

— Пока и не надо, — согласилась она. — У меня твой сертификат, у тебя мой телефон. Гостевой номер в санатории твоем, ты сам вчера обещал, найдется. Вот и посмотрим, кто к кому доберется первым. Кстати, наш эфир выйдет двадцать третьего.

— Посмотрю, — пообещал я. — Правда, если твой продюсер решит что-нибудь вырезать…

— Из моего выпуска? — подняла бровь она. — Пусть только попробует.

В прихожей я оделся, закинул на плечо рюкзак, и Таисия, встав на носки, поправила мне шарф.

— Если на вечер не будет планов, звони, — велела она. — И про того, вчерашнего, про которого ты спрашивал… Странный человек. В списке приглашенных его точно не было, я утром сверила. Агентство мне сегодня ответит, как он вообще прошел внутрь и кто его провел. Я тебе перешлю.

— Перешли, пожалуйста, — попросил я. — Возможно, это важнее, чем нам обоим кажется.

Она не стала спрашивать ничего лишнего. Дверь мягко закрылась, и я пошел вниз пешком, набирая на ходу Владимира.

— Доброе утро, Владимир Николаевич, это Сергей, — сказал я в трубку. — Есть разговор к вам, правда, небыстрый и нетелефонный.

— Помню, — отозвался Владимир. — Молодец, что сам позвонил. В двенадцать буду у тебя на Таганке. Думаю, успеешь добраться с Патриков и позавтракать. Или ты уже?

— Ну, хорошо, что вы хоть внутрь не заглядывали, — хмуро усмехнулся я. — Уже.

— Не сердись, для твоей же безопасности. Все, до встречи.

На Таганке я побросал вещи в сумку и сел с телефоном на кухне. В квартире Алены Петровны было, как всегда, уютно, тихо и натоплено.

Первым я набрал Борьку Терновского, из уважения к своему научному руководителю.

— Борис Альбертович, здравствуйте! Пропустил ваш звонок ночью, вы уж простите.

— Жив-здоров, — вместо приветствия ворчливо констатировал он. — Да, я тебе ночью звонил, Епиходов. Разбудить не боялся и оказался прав. У тебя совесть чистая, спишь ты крепко, пушками не поднимешь, как оказалось.

— Я звонка не слышал, — повинился я, соврав. — Виноват, Борис Альбертович. Что стряслось?

— Пока ничего. — Борька помолчал и заговорил как-то особенно серьезно, чеканя слова: — Значит, слушай внимательно, Сергей. На тебя хотят выйти серьезные люди. Не институт, не министерство, бери выше. Вышли на меня, потому что напрямую к тебе идти не захотели, у них так не принято — через голову прыгать. Просили познакомить. Если хочешь — пойду с тобой.

Вот, значит, как. Вчера сухой у окна, сегодня ночной звонок. Не связаны ли эти факты?

— Борис Альбертович, а если я скажу «нет»? — спросил я.

— Тогда я передам «нет», — просто ответил Терновский. — Но эти люди, Сергей, из тех, кому не говорят «нет». В крайней случае, можно сказать «не сейчас», но нужно тогда четко обозначить когда. — Борька вздохнул. — Что им передать?

— Тогда скажите, что «не сейчас», — сказал я, решив, что после встречи с Владимиром делать мне в Москве больше нечего. Я и ехал-то сюда только из-за Лысоткина, но с ним все решено. Остаться ради Таисии? Точно нет. Ничего, кроме симпатии, я к ней не испытывал.

— Решил вернуться в свою глухомань? — ехидно хохотнул Борька.

— Угу. Особенно после вчерашнего. Угораздило меня прийти на одно светское мероприятие, где сплошь рептилоиды в обличье людей. Хватит с меня, уж лучше в глухомани с настоящими людьми поработаю. Подальше от вашего столичного пафоса.

— Понимаю тебя, а потому переубеждать не стану, — сказал он. — Но ты все равно ответь, когда будет твое «не сейчас». Мне же что-то людям сказать нужно.

— Так… Сегодня-завтра я улетаю в Казань, оттуда в Морки: у меня санаторий и пациенты, которым я обещал вернуться. Побуду там, выдохну — и, если ваши серьезные люди к тому времени не рассосутся сами по себе, пойдем к ним вместе. Вдвоем веселее. Можно еще и Марусю взять, раз уж речь, как я понимаю, пойдет о наследии и продолжении работы академика Епиходова.

— Так и передам, — проговорил Терновский, и, судя по интонации, мой ответ ему понравился. — Но ты не надейся, не они рассосутся. Такие не рассасываются. Долетишь — отзвонись.

Потом я позвонил Караяннису.

— Артур Давидович, доброе…

— Сергей, наконец-то! — громогласно перебил он меня и быстро заговорил: — Две новости, обе рабочие. Первая: у меня в конторе была течь, и течь эта — Иван, мой бывший помощник. Он сливал на сторону все, что касалось тебя и наследства академика. Я его прижал вчера вечером, он поплыл и признался. Сейчас с ним работают люди, которым это положено по должности, а я сижу и прикидываю, сколько наших с тобой разговоров ушло не туда.

Иван, значит. Тот самый чопорный юноша с кудрями а-ля Есенин и вечным блокнотом. Е-мое, он же сам вел половину нашего расследования! Проверял камеры, экспертизы, отслеживал связи нотариуса… Сколько всего за эти месяцы «стерлось» и «не нашлось» его стараниями?

— А вторая новость? — спросил я.

— Вторая занятнее. Странностями в смерти академика Епиходова заинтересовались наверху: материалы затребовали и забрали на другой уровень, в инстанции, от которых я держусь подальше. Так что имей в виду. Тебя это тоже наверняка коснется, ведь ты наследник и ученик.

В памяти сами собой всплыли слова вчерашнего сухого незнакомца с минералкой о том, что делом о смерти академика снова занялись серьезные люди, но рассказывать об этом Караяннису я не стал.

— Однако в любом случае это прекращает мое участие в деле, — подвел итог Караяннис. — Денег с тебя больше не возьму, более того, верну последний транш полностью, раз уж по моей вине Иван так навредил делу.

— А что по наследству?

— По иску детей академика все движется очень неплохо, но, как мне подсказали знающие люди, там скоро само собой все решится. Вдова, как оказалось, замаралась по уши.

После этого адвокат быстро свернул разговор, формально поинтересовался делами в санатории и распрощался.

А я отправился собирать вещи.

Черный икс пятый встал у подъезда без пяти двенадцать. Водитель с неприметным лицом смотрел строго перед собой, а Владимир ждал сзади и жестом указал мне на соседнее сиденье. В подлокотнике у него торчал знакомый термос.

— Рассказывай про своего гостя, — велел Владимир без предисловий. — С самого начала и дословно.

Я рассказал все, что знал: худощавый человек лет шестидесяти с чем-то на дне рождения Таисии Милославской простоял весь вечер у окна. В закрытом списке гостей не значился, никто из гостей его не знал; вошел со мной в контакт после реанимации Гималайского.

Дальше я процитировал:

— «Хорошо работаете, Сергей Николаевич. И на ученом совете хорошо, и сегодня». Я спросил, знакомы ли мы. Он ответил: «Нет. И это пока к лучшему». Потом добавил: «Говорят, вы последний ученик академика Епиходова. А еще говорят, что делом о его смерти снова занялись серьезные люди. Наследство, Сергей Николаевич, вещь опасная. Берегите себя». И ушел, ни с кем не простившись.

Владимир слушал, глядя в окно, и по ходу моего рассказа мрачнел.

— И на совете он тоже, похоже, был, — добавил я. — Хотя поручиться не возьмусь.

— Понял уже, — отозвался Владимир и надолго замолчал, отвернувшись. Потом повернулся ко мне: — Сергей, этот человек не из моих. И не из тех, кто был с Лысоткиным и Михайленко. Это кто-то от людей выше.

— Насколько выше? — спросил я.

— Тебе пока не надо этого знать, — отрезал он. — Надо станет — так ты первым узнаешь, обещаю. Инструкция для тебя прежняя: спокойно живи, работай. Можешь в Москве, можешь у себя в Марий Эл.

— Чего тот человек вообще от меня хотел?

— Собирал данные, скорее всего, о тебе. С натуры, так сказать. Пополнял досье. В общем, вскоре это досье ляжет на стол кому-то очень высокопоставленному, а тот уже, возможно, отнесет в кабинет еще выше.

— То есть он мне не угрожал?

— Нет, ни в коем случае. Только дурак будет угрожать курице, которая способна нести золотые яйца. Сейчас они проверяют, действительно ли ты та самая курица, и на всякий случай берегут. Почувствуй разницу и не лезь на рожон.

Честно говоря, спокойнее мне отнюдь не стало. Потому что примерно с таких разговоров в моей прошлой жизни началось то, что вскоре привело меня к смерти. Просто я тогда отнесся ко всему этому слишком легкомысленно.

— Теперь по твоим делам, — продолжил Владимир, доставая термос и отвинчивая крышку. — Гнатюк, что пытался скормить тебе скополамин, очнулся в четверг. Все, что наговорил под веществом, он повторил на официальном допросе и подписал протокол — в здравом уме и при адвокате. Клинику Кондрата Зигмундовича мы вскрыли. Койку там держали пустой не первую неделю, бронь в журнале на вымышленную фамилию, зато история болезни заготовлена заранее: возраст твой, приметы твои, диагноз уже вписан. Понимаешь? Тебя там ждали. Журнал и история изъяты, персонал наперебой дает показания.

— А как же бригада? — ошарашенно спросил я. — Ведь та липовая скорая — она же должна была увезти меня в дурку?

— Сдала канал в первый же день: кто платил, где брали форму, через кого выходили на связь. Дальше еще интереснее. — Он отпил из крышки и поморщился, а я ощутил резковатый запах заваренного пустырника. — Мы отзвонились за исполнителя с его телефона. Все, мол, по плану, доктор упакован. Роман Михайленко человек осторожный, но, чтобы принять этот звонок, он должен был держать свою трубку включенной. Вот она и засветилась у базовой станции в Подмосковье. Дальше в ход пошли тамошние камеры видеонаблюдения, свежие заселения по округе… и в одной гостинице всплыл паспорт санитара из той же клиники, где работал Михайленко. Оказалось, что истинный владелец спился и потерял документы два года назад. Фото с ресепшена гостишки нам переслали, а там как раз наш Михайленко. Держим под колпаком пока.

— А что Ирина? — осторожно спросил я.

— А заказчицу берем сегодня, — ответил Владимир, завинчивая крышку термоса, после чего посмотрел на часы. — Она продает квартиру академика с огромным дисконтом. Спешит, бедняжка. Сделка сегодня в три, нотариальная контора в центре, покупатель — наш человек, деньги она уже мысленно потратила. Поехали, посмотришь. Тебе полезно будет увидеть, чем все это дело заканчивается, а то ты до сих пор что-то сильно дергаешься. Не можешь ей простить предательство твоего наставника?

— Не могу. А что Михайленко? Ее возьмут — и он узнает об этом первым.

— Не узнает. Сказал же, гостиница под наблюдением со вчерашнего вечера, его связь мы читаем, а звонить ей он не станет, потому что уверен, что за ней следят. Правильно, кстати, уверен. — Владимир убрал термос в подлокотник. — Дернется — возьмем раньше срока. По-хорошему, ему осталось часов десять. А потом… Даже если убийство развалится из-за отсутствия тела, то на лет семь каждый из этой троицы точно присядет. Но мы сделаем все, чтобы получили по заслугам максимально. Вплоть до пожизненного.

Ехать я не хотел, но поехал. Что-то внутри требовало пусть даже Серегиными глазами увидеть свершение возмездия.

До трех было еще далеко, так что мы с Владимиром вкусно пообедали в тихом кафе на набережной, где его знали и, что выглядело забавно, старательно не замечали. Там же я купил себе билеты на утренний рейс.

Потом покружили по центру, и без десяти три водитель поставил машину наискосок от конторы — та занимала первый этаж старого дома, прячась за большими окнами в бронзовых рамах. Подкатил белый внедорожник, и из него с водительского кресла вышла Ирина. Машина была мне не знакома. Видимо, купила недавно.

Я не видел ее с того воскресенья, с одиннадцатого января. Одета она была в белоснежную шубу, причесана волосок к волоску, а под мышкой несла папку с документами. У витрины конторы Ирина задержалась, поправила волосы в отражении и уверенно вошла.

— Досье на Ирину Епиходову толще некуда, — заметил Владимир, не отрываясь от окон. — Заказ на покушение, соучастие в отравлении мужа. Плюс поддельное завещание. Свидетельство о наследстве ей, между прочим, выдали досрочно: закон позволяет, если нотариус уверен, что других наследников нет. Ее нотариус был уверен, он же ее школьный приятель. Сегодня он тоже узнает много нового о своей жизни.

Через стекло была видна приемная: стойка, фикус в кадке. Ирина села в кресло, положив папку на колени. К ней вышла девушка и пригласила внутрь. Дальше не происходило ничего. Я поймал себя на том, что дышу на 4−7–8, чтобы не выдать волнения.

— Волнуешься, — определил Владимир.

— Есть немного, — не стал отрицать я.

К трем к подъезду подошли двое в штатском, за ними третий, с пустыми руками. Все трое вошли, не оглядываясь, деловым шагом людей, которые сюда уже приходили. Что происходило в кабинете, я видеть не мог, поэтому смотрел на бронзовую дверь и вспоминал по порядку: кремацию на следующее же утро, запрет на вскрытие, «имущества не осталось» — это Сашке и Марусе. И сказанное мне: «Мешающих людей жизнь обычно убирает сама. Я в этом много раз убеждалась».

Убирает сама. Ну-ну.

Открылась дверь нескоро. Ирину вывели под локти. Никакой уверенности в ней уже не осталось, она еле передвигала ноги, тряслась и испуганно озиралась. На крыльце остановилась и окинула взглядом улицу, а я невольно вжался в сиденье. Каблук поехал на наледи. Ее удержали и усадили в подъехавшую машину, казенно придержав за макушку.

Руки у нее дрожали, причем теперь по-настоящему, а не как тогда, когда она строила из себя горюющую вдову.

— Вот и все, — каким-то совершенно будничным тоном подытожил Владимир, и водитель завел двигатель. — Дальше следователи и суд. Тебя вызовут, дашь показания, а оформить их в лучшем виде поможет твой Караяннис, это уже его работа. Доволен?

Я прислушался к себе, на душе было пусто. И как я мог тогда ее полюбить? Сейчас же я не чувствовал ничего к ней, кроме брезгливости. И пустоту. Как во время операции, когда один источник кровотечения перекрыт, но работа еще не закончена. Предатели наказаны, но мне еще предстоит очень много, причем это не только продолжение работы своей прошлой жизни, но и развитие всего, что я основал в этой.

— Спасибо, что показали, — сказал я, стараясь говорить нейтральным тоном. — На сердце стало спокойнее.

— Затем и брал, — ответил Владимир. — В аэропорт тебя подкинет мой человек, так будет надежнее.

Всю дорогу он тихо разговаривал с разными людьми по телефону, а я ехал до Таганки, погруженный в свои невеселые мысли.

Вечером, уже собранный в дорогу, я сел на кухне Алены Петровны с чашкой чая и закрыл последнее московское дело — позвонил Нине Шишкиной из фонда.

— Сергей Николаевич? Добрый вечер. А я вам как раз письмо готовила: инвесторы снова спрашивали про встречу, окно для нее у них — до пятницы…

— Как раз поэтому и звоню, Нина. Встречи не будет. Ни с этими инвесторами, ни с какими-либо другими.

— Но они предлагали… — начала она и осеклась. — Хорошо. А грант? Внеконкурсное решение держится на этой встрече, без нее окно закроется.

— Пусть закрывается. В феврале объявят конкурс по программе активного долголетия — вот туда и подадимся, на общих основаниях: документы у вас все есть, а выиграем или нет — посмотрим. И на будущее, Нина: любые встречи со мной — только официальные, с протоколом и при свидетелях. Это теперь железное правило. Да, и, если эти инвесторы напишут снова, не отвечайте, просто перешлите письмо мне.

Она помолчала, соображая.

— Хорошо, Сергей Николаевич, — согласилась она наконец. — Так даже проще, знаете. Официальные встречи я оформлять умею.

Вот и весь разговор.

Потом я лег немного поспать, но не уснул, уж слишком бурлили в душе эмоции, так что я открыл ноутбук и сел за работу.

А ближе к утру меня забрал человек Владимира и повез в Шереметьево.

Рейс был самый ранний, без пяти шесть утра.

Уже в самолете я написал Таисии: «Тая, я уезжаю, но не прощаюсь. Спасибо за все», — и получил в ответ: «Тебе спасибо, Сережа. Уже скучаю».

Соврать, что тоже скучаю, я так и не смог.