Глава 9

Сияющая и счастливая Таисия Милославская шла через зал, а ведущий сразу объявил всем, что вот, дескать, появилась именинница. Гости подходили к ней, поздравляли, целовашечки-обнимашечки, она царила в самом центре этого общества, которое просто обожало ее в ответ — по крайней мере, в эту минуту.

Наконец она подошла к нашему столику, и мои сотрапезники начали вставать, поздравлять ее с днем рождения и по очереди вручать подарки. Дарили, насколько я понял, все банальное: какие-то драгоценности, посуду, антиквариат. Например, светская львица Изольда преподнесла сумочку «Эрмес». Не удивлюсь, если передарила чужой подарок, и эта сумочка сменила уже не одну хозяйку.

Я глядел на все это и вспоминал давнюю свою примету: чем дороже вещь, которую человек дарит или носит напоказ, тем меньше он в себе уверен.

Когда очередь дошла до меня, за столом мгновенно стало тихо и все с интересом уставились на меня, пытаясь угадать, что же я презентую и насколько сильно сейчас опозорюсь. Во всяком случае, в глазах зеленопиджачного Гоши Гималайского явно плескалось предвкушение моего фиаско.

— Таисия Георгиевна, я очень рад, что жизнь так повернулась и мы с вами поработали вместе, — сказал я. — Надеюсь, результат получился хороший. Спасибо вам за то, что дали мне возможность поговорить с людьми и сказать им все, что я хотел, и за то, что поверили в меня. А в день рождения я желаю вам оставаться и дальше такой же милой, прелестной женщиной, такой же доброй и чуткой, сумевшей сохранить эти качества в нашем непростом мире. Здоровья вам, и пусть все ваши мечты сбываются. Подарок у меня для вас тоже есть, небольшой.

Решив подарить книгу наедине, чтобы не давать повода для насмешек местному серпентарию, я вытащил конверт из рюкзака и сказал:

— Это путевка. Но не простая путевка. Десять дней в моем санатории, который располагается в марийском лесу и называется «Лесная сказка». Там своя минеральная вода, тишина и снег до горизонта, а рядом — священная марийская роща. Обещать ничего не буду, я этого вообще не люблю, но силы там возвращаются, причем надолго — проверено на людях, которым приходилось куда тяжелее, чем нам с вами. Даты в сертификате нет, он бессрочный: позвоните, когда соберетесь, согласуем день — и гостевой номер для вас найдется.

За столом ахнули: такого подарка от скромного докторишки с периферии тут явно не ожидали. Тем более что нынче в светском обществе ЗОЖничать было дико модно. Таисия с радостью приняла конверт, с довольным видом чмокнула меня, поблагодарила и упорхнула к соседнему столику, потому что дальше пришла очередь других гостей.

А за нашим столом повисла неловкая тишина. Наконец светская львица Изольда подняла голову и тихо спросила, но так, что услышали, конечно, все:

— Так у тебя свой санаторий, Сергей? А что же ты говорил, что простой врач и аспирант?

И тут настал мой звездный час. Я ей улыбнулся и сказал:

— Не люблю хвастаться. Но, раз уж вы спросили, скажу, что в нашем санатории мы занимаемся вопросами старения. Тем самым антиэйджем, о котором кричит вся реклама. Обещаний мы не даем и чудес не продаем, зато каждую методику проверяем по анализам и объективным показателям. А в аспирантуру я пошел затем, чтобы за этой работой стояла наука, а не мода. Так что, если захотите когда-нибудь всерьез заняться своим организмом, приезжайте. Только сначала забронируйте место, потому что желающих уже больше, чем коек.

Насчет последнего я не соврал. Из-за бешеного пиара, устроенного Элен и Алисой, очередь выстроилась уже до лета.

— Спасибо! Я понимаю, — сказала Изольда, и тут глаза ее озорно блеснули. — Но поближе познакомиться мы всегда можем.

Я не стал ей ничего отвечать, только усмехнулся, кивнул и посоветовал:

— И все же обязательно попробуйте вон то мясо. После определенного возраста белок нужен каждый день, это даже не обсуждается: мясо, рыба, яйца, творог — что больше нравится. Вот с этого мяса и начните.

Изольда рассмеялась, показав белые зубы, и подтянула к себе блюдо.

И тут зеленопиджачный Гималайский, который после моего диагноза сидел непривычно тихо, вдруг подался вперед и заговорил по-деловому, почти уважительно:

— Сергей Николаевич, а ведь я к вам присмотрелся. Признаю: погорячился. И вы погорячились, и я, с кем не бывает на застолье. А теперь давайте по делу, пока Таечка ходит по гостям. История у вас — готовый федеральный формат. Доктор из народа: поднялся со дна, лечит целую деревню, разоблачает фальшивых академиков, теперь вот санаторий с антиэйджем в Марий Эл. Я такие истории упаковывал десятками. Студия, эфиры, документальный цикл, а под все это — линейка продуктов под вашим именем: добавки, вода, оздоровительные курсы по подписке. Год работы — и вы бренд национального масштаба. Деньги приведу я, от вас нужны только лицо и биография.

Стол притих. Блогер с хвостиком аж привстал, чтобы не пропустить ни слова.

— Нет, — сказал я.

— Вы не дослушали, Сергей Николаевич. По цифрам это…

— Нет — законченное предложение, Гоша, — сказал я, вспомнив эфир у Таисии. — Точка в нем уже стоит.

Изольда поперхнулась морсом. Гоша несколько мгновений смотрел на меня, наливаясь знакомой по ученому совету багровой краснотой.

— Ну смотри, доктор, — процедил он, забыв про «вы». — В этом городе мне не отказывают дважды. Здоровья тебе. Оно тебе пригодится.

Он рывком подтянул к себе блюдо с бараньими ребрышками, навалил целую гору и принялся зло и торопливо есть, ни на кого не глядя. И в этот момент вдруг замер, выронил вилку, судорожно хватанул ртом воздух — раз, другой — и повалился на пол вместе со стулом.

Анафилаксия? Инфаркт? Подавился? Версии мелькнули и погасли, потому что гадать, имея то, что есть у меня, — непозволительная роскошь. Уже двигаясь к нему через чужие спины, я развернул диагностику.

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 36,6 C, ЧСС не определяется, АД не определяется, ЧДД 2.

Обнаружены аномалии:

— Фибрилляция желудочков. Эффективное кровообращение отсутствует.

— Острая гипоксия головного мозга.

Динамика (сравнение с предыдущей диагностикой, интервал 1 час):

— Ритм сердца: единичные перебои → фибрилляция желудочков.

Прогноз: без немедленной реанимации — гибель в течение четырех-шести минут.

Клиническая смерть. Та самая изношенная выпивкой мышца, которую я увидел час назад, не выдержала и сорвалась в фибрилляцию: сердце не остановилось, оно дрожало, как желе, не качая ни капли крови. И у меня только четыре минуты, чтобы что-то успеть сделать. Не больше. Пять-шесть — это уже необратимые повреждения мозга.

Гималайский синел на глазах. И тут жизнь показала, кто есть кто. Все эти крутые и дорогие люди мгновенно превратились в беспомощную толпу и испуганно жались к стенкам. Блогер принялся снимать на телефон, а какая-то певичка, которая до этого исполняла на сцене непонятную песенку, вообще завизжала в истерике. Никто не знал, что делать, и перед лицом настоящей смерти они все спасовали.

Я же знал — и что делать, и, в отличие от любого врача на планете, что именно происходит под этой рыжей бородой.

— Вы, в синем! — ткнул я пальцем в ближайшего вменяемого на вид мужчину. — Звоните в скорую, скажите: остановка сердца, реанимация идет. Включите громкую связь и не отходите. Вы — к администратору: узнайте, есть ли в заведении дефибриллятор. Остальным отойти назад!

Растолкав гостей, я перевернул Гошу на спину и, уже зная ответ, все равно прогнал руками обязательный минимум: рот чистый, инородного тела нет, нормального дыхания нет, сонная артерия молчит. Учитывая, сколько народу сейчас вело запись, спектакль был необходим.

Дефибриллятора в заведении, разумеется, не нашлось. А фибрилляцию снимает только разряд, все, что могу я, — это гонять кровь к мозгу вручную и не дать коре умереть до приезда скорой.

Я встал на колени, нашел точку на грудине и принялся за жесткий непрямой массаж.

Качать сердце — работа тупая и тяжелая. Темп сто — сто двадцать в минуту, продавливать грудину сантиметров на пять и давать ей полностью расправиться, без пауз. Меняться положено каждые две минуты, потому что качество нажатий падает даже у тренированных, но занять мое место было некому. Вдохи рот в рот я делать не стал, потому что маски не было, а прерывать нажатия дороже.

Зато у меня был монитор, которого нет ни в одной реанимации мира. Диагностика висела перед глазами и обновлялась в реальном времени: на каждом цикле компрессий у строки АД появлялись цифры — жалкие, смешные, но появлялись. Кровь шла к мозгу. Кора жила. Я качал и смотрел, как Система вместо меня считает минуты, которые я у нее выторговываю.

Из телефона мужчины в синем диспетчер на громкой связи подтвердила: бригада едет, нажатия не прекращать. Я и не прекращал.

— Изольда! — позвал я, не сбиваясь с ритма. — Идите ко входу, встретите бригаду и проведете короткой дорогой. Бегом!

И она, к ее чести, не запричитала, а скинула туфли и побежала.

Зато над моим плечом тут же навис блогер с телефоном.

— Народ, тут такая жесть, Гималайский умирает… — пробормотал он, ловя ракурс.

— Убери телефон, — рыкнул я, продолжая давить на грудину.

Он не убрал, а присел на корточки, чтобы взять крупнее. И тогда рядом возникла Таисия. Она не стала ничего объяснять, а просто выдернула у него телефон из рук и утопила его в ведерке со льдом, где стояло шампанское.

— На моем празднике камер не будет, — жестко сказала она. — Еще раз достанешь телефон — вылетишь из всех списков, в которых состоишь.

В ресторане стояла тишина, только глухо похрустывало под моими ладонями да бормотал в чьем-то телефоне диспетчер. Люди вытягивали шеи и даже боялись пошевелиться.

Бригада прибыла бегом, следом влетела босая Изольда. Дальше я отдал Гошу профессионалам и коротко доложил: пятьдесят два года, остановка при мне, около восьми минут назад, нормального дыхания и пульса нет, качал непрерывно, рот чистый; перед этим видел признаки тяжелого поражения печени и, вероятно, алкогольной кардиомиопатии, а это уже забота стационара.

Монитор показал фибрилляцию. Разряд — и сразу снова компрессии, теперь уже руками фельдшера. Через две минуты повторный анализ, второй разряд, еще один цикл — и по экрану побежал наконец организованный ритм, а на сонной артерии затолкался пульс.

А когда медики уносили Гошу, старший бригады бросил мне на ходу «хорошо качали», и тишина разорвалась: светские львы и львицы, которые буквально пару минут назад насмехались, теперь смотрели на меня восхищенно.

Первым добрался один из тех двоих от колонны, с одинаковыми часами, — то ли Сытников, то ли Прокудин. Он взял мою ладонь двумя руками и долго тряс, успев представиться, но фамилию я не разобрал.

— Какая работа, Сергей Николаевич! Какая школа! — Он понизил голос до доверительного и увлек меня на полшага в сторону от чужих ушей. — Я к вам весь вечер присматриваюсь. У нас в комитете готовится большая программа по активному долголетию, бюджет очень серьезный. И знаете, есть форматы, где все решается… по-человечески, напрямую, по-партнерски, без этих конкурсных мытарств. Зашли бы ко мне на неделе, поговорили.

— Спасибо за доверие, — ответил я. — Только мы пойдем самым скучным путем: в феврале объявят официальный конкурс, и мы подадим заявку на общих основаниях. Вне конкурса я не встречаюсь и не договариваюсь — после одной недавней встречи это у меня железное правило.

— Какой… принципиальный, — протянул то ли Сытников, то ли Прокудин и, потеряв ко мне интерес, отошел к банкирше в изумрудах.

А следом ко мне неслышно подошел тот самый сухой человек от окна. Стакан минералки он так и держал в руке.

— Хорошо работаете, Сергей Николаевич, — сказал он, не протягивая руки. — И на ученом совете хорошо, и сегодня.

— Спасибо. Мы знакомы?

— Нет. И это пока к лучшему. — Он смотрел на меня спокойно, со сдержанным интересом. — Говорят, вы последний ученик академика Епиходова. А еще говорят, что делом о его смерти снова занялись серьезные люди. Наследство, Сергей Николаевич, вещь опасная. Берегите себя.

Он поставил недопитый стакан на край стола и пошел к гардеробу, ни с кем не простившись. Я запоздало потянулся к «Познанию сути», но между нами уже сомкнулись чужие спины. Кто это был? Доброжелатель или кто-то еще?

Достав телефон, я написал Владимиру короткое сообщение: «Был странный контакт. Нетелефонный разговор, наберу утром». Ответ пришел через полминуты: «Принял».

Развернувшись к Таисии, я сказал:

— Еще раз с днем рождения, Таисия Георгиевна. А теперь извините, мне пора работать.

— После того, что тут произошло… давай на ты, Сережа. День рождения у меня, имею право.

— Давай, — согласился я. — Пока, Тая.

И ушел оттуда, радуясь, что этот утомительный вечер наконец-то закончился.

— Сергей Николаевич, подождите! — догнал меня у гардероба Артем, когда я уже влезал в куртку и закидывал на плечо рюкзак.

Когда я уж было решил, что сейчас начнется второй акт марлезонского балета, он вдруг сказал:

— Знаете, я хотел поблагодарить и извиниться.

Я удивился и кивнул. Артем вспыхнул и пояснил:

— Поблагодарить за то, что тогда вы победили и мне пришлось оттуда уйти. Сейчас вы сами видите, где я и кем стал. А извиниться за то, как вел себя с вами.

Я снова кивнул, и мы молча пожали друг другу руки. Артем развернулся и ушел обратно в ресторан, а я смотрел ему вслед и думал, как иногда жизнь все переворачивает с ног на голову. Потом посмотрел на небо, на падающий снег, улыбнулся и пошел домой.

Уходил я победителем, но, честно говоря, мне это было по барабану. Это явно не тот контингент, перед которым стоило распускать перья.

Перед глазами развернулось:

Получено очков социальной значимости за спасение человеческой жизни: 350.

На текущем уровне набрано: 5 170 / 11 000.

Система, выходит, не разбирала, кого именно я качал: друга или человека, который час назад вытирал об меня ноги. Мне это в ней нравилось.

До метро я не дошел. У тротуара мягко притормозила длинная темная машина, задняя дверь приоткрылась, и из полутьмы салона на меня посмотрела Таисия. За рулем сидел немолодой водитель в кепке и смотрел строго перед собой.

— Ты всегда уходишь с праздников первым, Сергей?

— Только с чужих, — ответил я. — Со своих уходить некуда, там посуду мыть мне.

— Садись. — Она подвинулась, освобождая место рядом. — Какой уж теперь праздник. Гошу увезли, остальные допивают и расползаются, а именинница сбежала. Имею право, у меня день рождения.

— А гости?

— А гости пришли не ко мне, — сказала она. — Они пришли друг к другу. Не оборачивайся, никто даже не заметит.

Сел я, что скрывать, без колебаний. Где-то на самом дне сознания шевельнулся дежурный вопрос, разумно ли человеку, которого позавчера заказали, а вчера травили, ехать ночью неизвестно куда, но я его придавил. Живи открыто, велел Владимир. Ну вот, живу.

При водителе мы говорили о ерунде: о снеге, шеф-поваре, о том, что ассистенту уже позвонили из приемного — Гошу довезли, он жив и даже успел там с кем-то поругаться. Услышав это, я выдохнул с облегчением.

За окном плыла ночная, умытая снегом Москва, и, когда машина нырнула с бульвара в переулки, я все-таки спросил:

— Куда мы едем?

— Ко мне. Это недалеко, — сказала она и, помолчав, издала смешок: — Сам бы ты явно не пришел. Я таких, как ты, вижу насквозь: чтобы сам сделал первый шаг к понравившейся женщине — никогда. Так что таких надо либо приглашать, либо похищать.

— И что это сейчас было, Тая?

— Разберемся на месте, — хитро ответила она.

Машина остановилась во дворе старого дома с толстыми стенами. Водителя Таисия отпустила, и он укатил.

В прихожей я оставил у двери рюкзак, повесил куртку и стянул ботинки, а следом и пиджак. Его Таисия отобрала и унесла в гостиную, на кресло.

— Вешалка у меня для гостей, которые уходят, — пояснила она.

Квартира у нее оказалась большая и на удивление пустоватая: книги, много книг, пара афиш в рамах, старый ламповый торшер. Телевизора в гостиной не было вообще, и я не удержался от смешка.

Она проследила за моим взглядом и пожала плечами:

— Ищешь, где телевизор? А зачем он мне? Я и так знаю, что там. Что будешь, может, чаю? Кофе на ночь врачу предлагать неловко.

— Чай буду. А ты себе — вина? Ты же с собственного праздника уехала трезвой.

— Я всегда трезвая, Сережа. Всегда самый трезвый человек на собственном дне рождения. Почти двадцать лет в эфире, понимаешь? Сначала ты трезвая, потому что бедная, потом — потому что завтра прямой эфир, а потом уже по привычке. — Она достала с полки вторую чашку. — Так что чай. На двоих.

Чашку я просканировал раньше, чем успел себя одернуть. Чисто: чай, бергамот, ничего лишнего. И мне стало стыдно, потому что докатился, раз жду скополамина от женщины, которая сегодня ради меня послала к черту спонсора и продюсера, а час назад утопила чужой телефон в ведерке со льдом.

— Что? — недоуменно спросила Таисия, поймав мой взгляд поверх чашки.

— Ничего, — ответил я. — Привычка.

Она села напротив, подобрав под себя ноги, и я отметил, что дома, без камер и зала, она двигается по-другому: проще и… моложе, что ли. Как девочка-подросток.

Я достал из внутреннего кармана ее карточку с адресом ресторана и положил на стол между нами.

— Возвращаю. Она свою задачу выполнила.

Взяв карточку, она медленно прочитала вслух:

— «Правда ли, что вы можете определить болезнь человека, просто посмотрев на него?» —спросила с улыбкой Тая. — До этого вопроса мы на записи так и не дошли, кстати. Так что, правда?

— Нет, — сказал я.

— Это ответ на вопрос или то самое законченное предложение с точкой?

— Выбирай сама.

Таисия рассмеялась, разорвала карточку пополам и бросила половинки в вазочку с конфетами.

— Кстати, — вспомнил я, пока она разливала чай. — Там был такой худощавый, сухой прям человек, что стоял у окна со стаканом минералки. Твой гость?

Таисия наморщила лоб, припоминая.

— Не-а, — сказала она. — Чей-то охранник или помощник, наверное. А что?

— Ничего, — ответил я. — Пожелал мне беречь себя. Душевный человек.

— Странно. — Она отставила чайник. — Список гостей закрытый, я завтра запрошу у агентства, кто его вписал.

— Ладно, — сказал я. — Кстати, а у меня для тебя есть еще кое-что.

Я сходил в прихожую, где в рюкзаке ждал футляр, и вернулся.

— Там, при всех, был подарок от доктора Епиходова. А этот — от меня лично.

Таисия взвесила футляр в руках, вытянула книгу и замерла.

— Гиляровский… «Москва и москвичи».

— Ты же с ним одной породы, — сказал я. — Репортерской. Только трущобы у вас разные.

Она раскрыла книгу, и из-под обложки выскользнула карточка. Таисия прочитала написанное молча, закрыла книгу и на секунду прижала ее к груди вместе с карточкой.

— Ты меня просчитал, Сережа, — тихо проговорила она. — Так нельзя. Это вообще-то мое оружие.

— Какое?

— Считывать людей.

Она бережно, двумя руками, отложила книгу на стол.

— Хорошее оружие, — согласился я.

— Знаешь, почему я тебя позвала? — Она смотрела на меня, чуть склонив голову набок и прищурившись. — Не сегодня. Вообще — в программу, сюда. Я половину жизни сижу напротив людей, которые чего-то от меня хотят. Денег, эфира, рекламы, мести бывшему мужу. Я их считываю до того, как они закончат фразу. А тебя не считала. Ты сидишь напротив и не хочешь ничего. Так не бывает, Сережа. Мне нужно было понять, где у тебя кнопка.

— Поняла?

— Нет, — призналась она. — Стало хуже. Теперь мне просто нравится смотреть на тебя, я даже перестала ее искать.

От этого прищура у меня защемило за грудиной, потому что в прошлой жизни так на меня смотрела только одна женщина, и было это очень давно. Я понимал, куда качнулся вечер, еще когда садился в машину. И знал, что делаю, знал, чем это может обернуться, и все-таки остался. Пусть хотя бы одна глупость в этой второй жизни будет моей собственной, выбранной с открытыми глазами.

— О чем ты сейчас думаешь? — спросила Таисия.

— О том, что мне на самом деле шестьдесят восемь лет, — ответил я чистую правду.

— Ну да, а мне девяносто три, — фыркнула она. — Мы, старики, рано не ложимся. Бессонница у нас. Так что иди сюда, Сережа.

Кто из нас шагнул первым, я потом так и не вспомнил.

Поцелуй она начала по-хозяйски, первой, но почти сразу сбилась с этого начальственного тона, задышала чаще и позволила вести мне. Губы у нее оказались горячие и отдавали бергамотом. Я запустил пальцы в короткие волосы у нее на затылке, она выдохнула мне в губы что-то неразборчивое, и от этого выдоха меня повело всерьез, я как будто захлебнулся чужой страстью и ощутил, как нарастает собственная.

— Погоди. — Она уперлась ладонью мне в грудь и отстранилась ровно настолько, чтобы видеть глаза. — Скажи прямо: у тебя кто-то есть? Там, в этой твоей лесной сказке?

— Нет, — сказал я. — Уже давно.

— Законченное предложение, — прошептала она и улыбнулась. — Мое любимое.

И потянула меня за руку из гостиной, на ходу щелкнув выключателем торшера.

До спальни мы добирались дольше, чем требовала география квартиры. Ее жакет остался на подлокотнике кресла в гостиной. У книжного стеллажа она на секунду прижала меня спиной к полкам, привстала на носки и торопливо и почти сердито поцеловала сама. За моей спиной глухо повалилось какое-то собрание сочинений. Я нашел у Таисии на спине замочек молнии и повел его вниз не торопясь, позвонок за позвонком, чувствуя ладонью, что по коже у нее бегут мурашки.

— У тебя нежные руки, — прошептала она.

— Руки хирурга, — ответил я.

— Сережа, — сказала она уже в дверях спальни, стягивая с уха вторую сережку, — если об этом завтра напишут какие-нибудь телеграм-каналы со сплетнями, я буду знать, кто проболтался.

— Я никому ни слова, — пообещал я. — Мне, поверь, нет резона.

В спальне сквозь неплотную штору горел только уличный фонарь. На пороге Таисия остановила меня, положив обе ладони на грудь, и с полминуты молчала, слушая, что творится у меня под ребрами.

— Колотится, — удивилась она. — А в студии я решила, что тебя вообще нельзя пробить.

— Сто десять в минуту, — сказал я. — Если тебе интересно как врачу.

— Мне интересно не как врачу, — сказала Таисия и потянула меня за собой в темноту.

Платье ее с тихим шорохом стекло на пол, и в полосе фонарного света она повернулась ко мне, теплая и вдруг притихшая. Я целовал ее плечи и слушал, что дыхание у нее сбивается все чаще, а потом мир сузился до ее пальцев, стиснувших мое плечо, и до шепота, в котором мое имя звучало то приказом, то просьбой. На двоих нам в ту ночь было сто шесть лет, но я бы не дал и половины.

Телефон в моем пиджаке, брошенном в гостиной на кресло, за ночь глухо вибрировал еще дважды, но из какой-то другой, дневной жизни.

Мне было не до него…