Глава 2

— Да что вы себе позволяете⁈ — воскликнул ошеломленный председатель. — Вы кто такой? Как вы вообще смеете так себя вести на ученом совете⁈

Я обвел взглядом зал и совершенно спокойным голосом громко сказал:

— Меня зовут Сергей Николаевич Епиходов. Я являюсь аспирантом института нейрохирургии, много лет работаю в этой сфере. Более того, я являюсь последним учеником покойного академика Епиходова и хранителем его научного наследия. Поэтому я смею. Именно я!

Председатель пробормотал что-то невразумительное и продолжал изумленно пялиться на меня. Можно сказать, все присутствующие в этом зале смотрели на меня в крайнем шоке. Лысоткин аж позеленел после моих слов: он рванул узел галстука и тщетно силился что-то сказать. Зато у Михайленко на лице был написан триумф. Но разглядывать остальных я не стал и продолжил:

— Во-первых, если посмотрите на эту так называемую «теорию», которую господин Лысоткин пытался протолкнуть нам как великое открытие, сделанное им лично, вы увидите, что здесь несколько таких ляпов, из-за которых подобное нельзя даже в фантастических фильмах показывать. Засмеют.

Все в зале напряглись, а я начал излагать:

— Я вам это сейчас докажу. Пойдем с первого же тезиса, с которого вы, Казимир Сигизмундович, так красиво начали. Природе, мол, бессмертный индивид не нужен, а старость — «встроенный механизм самоуничтожения», который бережет биосферу от перенаселения. Так вот, это вы не теорию доказали. Это вы приписали эволюции цель. Заявили, мол, естественный отбор не главное. Почему мы стареем, наука обсуждает уже лет шестьдесят: есть мутационное накопление, есть антагонистическая плейотропия, есть компромисс между потомством и починкой собственного тела. Но все это гипотезы, о них до сих пор спорят. А вы взяли самую спорную трактовку, объявили ее с трибуны установленным фактом — и на этом допущении выстроили все остальное.

По залу прошел шумок. Лысоткин дернулся было возразить, но я не дал ему и рта раскрыть:

— Теперь ваш «энергетический барьер». Вы торжественно пытались доказать нам, что клетка может поддерживать внутри себя порядок, если получает энергию извне и сбрасывает энтропию наружу. Поздравляю, Казимир Сигизмундович. Только это не прорыв, ведь ровно этим любая живая клетка занимается каждую секунду, на то она и живая. Открытием было бы объяснение того, какая реакция получает эту вашу избыточную энергию, куда она передается и каким образом обращает вспять уже накопленные повреждения. Вот этого в докладе нет вообще. Вы просто поставили знак равенства между «накормить клетку» и «омолодить клетку».

Я мельком глянул на Лысоткина. Тот сидел неподвижно, только щеки его наливались тяжелой сизой краснотой. Гипертоник со стажем, машинально отметил я. Ничего, ему сегодня еще много чего предстоит выслушать.

— Дальше вы делаете упор на митохондрии, «квантовый насос» и «сверхэффективный режим эндосимбиоза». Казимир Сигизмундович, а с какой стати? На основании чего? Как известно, эндосимбиоз — это происхождение митохондрий. Это не режим. Если же вы имели в виду что-то другое — покажите, какой комплекс дыхательной цепи вы используете, что при этом делается с протонным градиентом и с выходом АТФ, как меняется потребление кислорода. Таких параметров в докладе нет, ни одного. А без них «квантовый насос» — просто два красивых слова, пшик.

Я перевел дыхание. Чуть было не сказал: «У меня в теории ничего этого не было», — и хорошо, что вовремя осекся. Не у меня, а у покойного академика Епиходова.

— Самый главный ляп — это ваша сверхрегенерация. Вы обещаете замену старых тканей новыми в таком темпе, какого физиология просто не знает. Хорошо, допустим на минуту, что это возможно. Но любое созидание требует материалов и топлива, а вы этого не показываете. Значит, покажите расход: сколько кислорода потребляет ваш пациент и сколько тепла выделяет, что у него со скоростью синтеза белка и с азотистым балансом. В расчетах этого нет. Вы просчитали результат, но проигнорировали цену, которую организм за него заплатит.

— Или еще ошибка, — продолжил я. — Казимир Сигизмундович, возьмем ваши же наглядные «доказательства» — исчезновение седины. Вы, видимо, забыли упомянуть, что стержень волоса — мертвая ткань. Если фолликул и вправду омолодился, он может снова растить окрашенный волос, такие случаи описаны. Но седой волос, который уже вырос, задним числом не потемнеет никогда. А если на ваших снимках вчерашние седые десять сантиметров сегодня целиком черные — то это вопрос явно не к науке, а к парикмахеру.

В зале отчетливо рассмеялись, а Лысоткин нервно заозирался.

— Правильно! — закричал кто-то со своего места.

Краем глаза я выхватил из толпы Марусю: она больше не комкала платочек — выпрямилась и смотрела на меня во все глаза. Я окинул зал пристальным взглядом и продолжил:

— А теперь то, что меня удивляет больше всего. Память. Вы предлагаете перевести гиппокамп и энторинальную кору в «режим замораживания структуры» и уверяете, что этим сохраните личность. Я с этой тканью работаю, поэтому спрошу предметно: что именно вы замораживаете — расположение нейронов, силу связей между ними, возбудимость, эпигенетическое состояние? Ведь память — это не файл, который лежит в гиппокампе на полочке. Это распределенная, живая, все время перестраивающаяся система. И если ваше репрограммирование меняет состояние клеток — а оно меняет, иначе какое же это омоложение, — то сохранность памяти положено доказывать экспериментом на животных, в поведенческих тестах. У вас же вместо всего механизма стоит одно слово — «заморозить».

Зал уже не шумел — зал внимательно слушал.

— И наконец, ваши знаменитые семьдесят два часа. Вы утверждаете, что гипераутофагия за трое суток утилизирует весь молекулярный мусор, который человек копил лет семьдесят, включая липофусцин, и даже пускает его на строительный материал. Красиво звучит. Теперь подумайте сами. Куда аутофагия свозит свой груз? В лизосому. А где всю жизнь копится липофусцин? В той же самой лизосоме. Вы в своей теории предлагаете ей переварить то, из-за чего она стала «свалкой», если можно так выразиться. Каким ферментом это будет расщепляться, если у клетки такого фермента нет, и куда выведете продукты распада — об этом в теории ни слова. Там просто написано: токсины исчезли.

Я еще говорил и говорил, приводя все новые и новые аргументы. Показал все поддельные места в его стройной теории и ошибки, сознательную подтасовку в тех местах, где не сходилось. Когда я закончил, зал накрыла такая вязкая тишина, что было слышно, как стучат по оконному стеклу хлопья снега.

Председатель сказал, медленно растягивая слова:

— Но позвольте! С чего вы это все нам показываете?

— Да потому что вот в этой формуле, — я показал на слайд, где была лжеформула Лысоткина, — все расчеты по маркерам антистарения не соответствуют действительности.

— Что вы можете сказать, Казимир Сигизмундович? — посмотрел на него председатель.

Тот промолчал, пожевав губами.

— Да! Давайте спросим у Лысоткина! — закричал Петров-Чхве. — Он нам тут какую-то филькину грамоту пытался втюхать, а когда оппоненты ему начали противоречить, так сразу делает высокомерный вид!

— Правильно! — закричал Терновский, и еще несколько человек его горячо поддержали. — Лажа!

Председатель перевел взгляд на Лысоткина. Тот надулся и гневно выпалил:

— Эта формула была выведена на основании рядов данных. Вся выборка сформирована согласно методике!

— Вот именно, — подтвердил я под недоуменные взгляды коллег. — А в этих данных содержатся четыре глобальные ошибки. Посмотрите сами, — повернулся я к техническому секретарю. — Катерина, можно третий слайд показать на интерактивной доске?

Вспыхнул третий слайд презентации, я протиснулся сквозь плотную толпу аспирантов, вышел на середину, затем шагнул почти вплотную к самой доске и показал:

— Вот, смотрите, коллеги. В этих местах тоже содержатся ошибки, потому что здесь неправильные расчеты.

— Да ладно! — охнул кто-то в первых рядах.

А один старичок, академик Сметанин, приглашенный член ученого совета из санкт-петербургского университета, поднял взгляд от листочка, на котором он все время что-то торопливо писал, и скрипучим голосом прокричал:

— Все правильно! Послушайте! Молодой человек все правильно говорит! Я вот только что пересчитал, и у меня теперь сходится! А Казимир нам тут ерунду какую-то показывал!

Председатель посмотрел на Лысоткина, поджал губы, и спросил:

— Казимир Сигизмундович, что вы скажете на это?

Лысоткин еще больше побагровел и закричал:

— Так ведь это ты сам принес мне эти данные!

И тут наступил мой звездный час. Я повернулся к нему и, глядя прямо в мерзкие глаза своего убийцы, сказал:

— Да, Казимир Сигизмундович, все верно. Вы так пытались выманить у меня данные покойного академика Епиходова, которые он собирал всю свою жизнь, что даже не удосужились проверить, что я принес. А я намеренно в этих данных — вот здесь и здесь — сделал ошибку. — Я указал на два места в диаграмме на слайде. — Вы так упивались своей властью, что заглотили эту пустышку не глядя. И сейчас втюхиваете всем хрень. Причем делаете вид, что эти данные получены лично вами!

Я развернулся так, чтобы смотреть на публику, и сказал:

— Если же вы, уважаемые коллеги, мне не верите или у вас возникли какие-то сомнения, то я расскажу, как все было на самом деле. Изначально, когда Сергей Николаевич Епиходов только занялся этой проблемой и до того, как он потратил на нее сорок пять лет своей жизни, господин Лысоткин пытался стать его ассистентом. Особенно когда увидел перспективу данной работы. А когда понял, что покойный академик Епиходов его на дух не переносит и не желает включать в свою рабочую группу по данному исследованию — он убил Епиходова!

Зал ахнул.

А я обвел весь коллектив пристальным взглядом и веско повторил:

— Да! Лысоткин убил Епиходова, чтобы завладеть результатами исследований и присвоить его теорию!

Мертвая тишина, которая повисла при первых моих словах, вдруг лопнула с таким грохотом, что шум лавиной накрыл зал. Люди повскакивали со своих мест, махали кулаками, что-то кричали. Лысоткин сидел на стуле, весь красный, и хватал ртом воздух. Председатель пытался призвать всех к порядку, но тщетно.

Наконец Галина Александровна схватила огромную энциклопедию и со всей дури бахнула ею по столу — звук получился оглушительный, аж стекла в окнах задрожали.

— Тихо все! — гаркнула она зычно. — Заткнулись! Слушаем Сергея. А ты продолжай!

Председатель спросил, аж заикаясь:

— Послушайте, Епиходов, но это слишком громкие заявления. Вы понимаете, чем сейчас рискуете?

Я перевел на него взгляд и ответил в тон:

— А вы понимаете, чем вы рискуете, покрывая убийцу? Смотрите! Точнее, слушайте! — Я включил диктофон с записью моего разговора с Михайленко:

«Ты знаешь, Лысоткин ведь такой человек, что, если надо, он и убить может… — прозвучал с телефона злой голос Михайленко. — Послушай, он ни на что не посмотрит, чтобы завладеть теми данными. Он даже старика Епиходова — не тебя, а того академика-дурачка — не пожалел, убил».

«Да ну, ерунду вы говорите. Как он его мог убить?» — мои слова в диктофоне звучали глухо, словно из бочки.

«А вот послушай. Он спланировал все, причем так, что старик Епиходов поверил, будто смертельно болен, и дал согласие на операцию. Аневризма сосудов мозга, мать ее так!»

«Подождите, ну разве операцию не вы проводили?»

«Сережа, — голос у Михайленко на записи был уже совсем пьяный. — Если человека бьют палкой, разве он должен ненавидеть палку, а не руку, которая ее держит?»

Я выключил диктофон и поднял тяжелый взгляд на коллег:

— Это Лысоткин убил Епиходова! Вы слышите⁈ Лысоткин! Убил ради того, чтобы его имя стояло рядом с теорией, которую сформулировал Епиходов!

После этого никаких сомнений ни у кого уже не оставалось. Михайленко подпрыгнул и, весь красный, аж багровый, закричал, тыкая пальцем в Лысоткина:

— Он меня самого обманул! Он сказал, что аневризма сосудов мозга академика Епиходова, моего друга, замечу, вполне операбельна, и объяснил, что именно делать. Как более опытный коллега! Дал мне протокол, и я не отходил от него ни на миллиметр. Я не виноват, что так получилось… Послушайте! Я не виноват! Это все Лысоткин!

Но его не слушали — все и так уже все поняли. Шум поднялся оглушающий.

Председатель спросил, перекрикивая коллектив:

— Епиходов! Сергей! Вы понимаете, что вот эти ваши записи в суде не будут иметь никакого значения⁈

Я посмотрел на него и сказал, дождавшись, когда все стихнут:

— А зачем нам суд? Зачем выносить сор из избы? Нам достаточно, что мы здесь, в своем коллективе, дадим правовую и морально-этическую оценку деятельности Казимира Сигизмундовича. И вернем наследие покойного академика Епиходова его научной школе и его детям, — и я кивнул на бледную перепуганную Марусю, которая сидела вся в слезах и даже не скрывала этого, — потому что вот эта так называемая великая теория Лысоткина ломаного гроша не стоит! А вот теория академика Епиходова — стоит только вернуть сюда правильные данные, вот в эти места, — я в очередной раз ткнул пальцем в слайд, — действительно перевернет мир и всю человеческую жизнь!

Председатель, который теперь отодвинулся как можно дальше от Лысоткина, посмотрел на него брезгливо и сказал, еле сдерживая негодование:

— Ну как же так, Казимир Сигизмундович? Мы же вам так доверяли…

Лысоткин что-то пытался ответить, но багровая краснота все больше и больше заполняла его лицо, уши и лоб. И вот он встал, схватился за сердце и вдруг упал на пол.

— Умер, умер! — закричали все. И принялись вскакивать со своих мест.

Ближайшим был Петров-Чхве, который кинулся к Лысоткину и посмотрел, что с ним. Через пару секунд он поднял голову и сказал:

— Нет, жив. Так, давайте быстренько скорую. Оказываем первую помощь, это инфаркт. Где там Наташа? Неси сюда все! Дмитрий, помогай!

Несколько человек бросились к нему. Понятно, что ученый совет был сорван. Через несколько минут Лысоткина положили на носилки. Люди, что повскакивали со своих мест, теперь уже бегали туда-сюда по всему залу группками, переговаривались, ахали и охали, а я стоял в стороне и лишь молча смотрел на все это. Отстраненно смотрел.

На душе было муторно, но я знал, что все сейчас сделал правильно.

Ко мне подошел Петров-Чхве и молча, от души пожал руку.

— Спасибо, Сережа, — тихо сказал он. — Ты знаешь, я скажу так: мы с покойным академиком Епиходовым никогда особо друзьями не были. Скорее, были оппонентами, причем заклятыми. Не было ни одного научного изыскания, о котором мы бы с ним не сломали копья. Но при этом я хочу сказать, что это было абсолютно честное противостояние. Я очень опечален, что он умер, и у меня больше нет такого прекрасного критика и оппонента. Потому что только в таком жарком споре и ругани рождается истина. И я очень рад, что ты сегодня восстановил справедливость, Сережа. Это было правильно.

Он еще раз пожал мне руку и быстро вышел из зала.

Потом подошла Маруся и, ни слова не говоря, бросилась мне на шею. Я обнял ее — в первый раз за все время, с тех пор как попал в это тело, — гладил по голове и успокаивал. А она с благодарностью рыдала у меня на плече. Наконец она успокоилась и сиплым голосом сказала:

— Спасибо тебе, Сережа. — И подняла на меня заплаканные, прекрасные, как у Беллы, глаза.

Я еще раз погладил ее по голове и сказал:

— Теперь уже все хорошо, Маруся. Не плачь. Все будет хорошо.

Она кивнула и сказала:

— Да, я знаю.

А затем ушла.

Ко мне подошел Терновский и хлопнул по плечу.

— Молодец, Епиходов, — сварливым голосом, за которым прятал нешуточное волнение, проворчал он. — Ты знаешь, иногда я смотрю на тебя, и мне кажется, что ты не этот Епиходов, а тот. Ну, ты понял, короче…

Он неуклюже пошутил, махнул рукой, ссутулился и опустил голову, скрывая заблестевшие глаза. А потом тоже ушел.

Подходили и другие люди. В том числе Артур. Он замялся, но потом посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

— Извини, братан, что сомневались в тебе. Теперь понятно, почему ты не спорил с нами, хоть и знал, что мы нападаем несправедливо. Надо будет сходить вместе на пиво. Лучше прям сегодня. Или завтра. А то нехорошо с нашей стороны как-то получается…

Остальные аспиранты стояли рядом и кивали в такт его словам. Миша молча хлопнул меня по плечу.

Затем подошла Марина Носик. Посмотрела на меня горящим от восторга взглядом, обняла и сказала:

— Я всегда знала, Сережка, что ты лучший! И очень горжусь, что ты выбрал именно меня в помощницы!

— И меня! — тут же подскочила Лиза Перепечкина и обняла меня с другой стороны.

И так мы стояли, обнявшись втроем, пока Марина не прошипела:

— Отошла от него, коза драная!

— Сама коза! — не осталась в долгу Лиза и показала ей язык.

Девчонки дружно рассмеялись и ушли вместе. А я понял, что никогда не пойму женщин.

Потом подошла Галина Александровна, поцеловала меня в щеку и от души сказала:

— Спасибо тебе, милый мальчик. — И ушла.

А я понимал: то, что только что произошло, — это победа. Полная победа!