Интерлюдия 1 · Роман Михайленко

Роман Александрович Михайленко вернулся домой сразу после ученого совета. Еле-еле поднялся по ступенькам, трясущимися руками отпер дверь, тяжело ввалился в квартиру и рухнул на пол прямо в прихожей. Сколько так сидел, бездумно пялясь в стенку, он не помнил.

Резко зазвонил телефон. Он очнулся, дрожащими руками схватил трубку, долго не мог попасть на зеленую кнопку «принять вызов» — звонили из ВЦИОМа по поводу каких-то очередных социологических опросов. Наконец, поняв, что от него нужно, он грубо послал и оборвал оператора на полуслове, затем тяжко поднялся, запер дверь и принялся метаться по квартире. Даже не разуваясь.

— Что делать? Что делать? — в отчаянии бормотал он. — Надо же что-то делать!

И первое, что сделал — подскочил к бару, вытащил начатую бутылку «Курвуазье» десятилетней выдержки и прямо из горла сделал пару внушительных глотков. Приятное тепло мгновенно разлилось по напряженному телу, смывая острый страх и чуточку притупляя тревогу.

Закрепив успех еще двумя глотками, Михайленко открыл шкаф и из потайного ящика вытащил свои сбережения: пачки долларов и евро, которые, невзирая на научные регалии, продолжал хранить в наличке по бабушкиному методу, в носке. Открыл портфель и принялся как попало скидывать туда наличку.

Затем наступила очередь сейфа. Там Михайленко не держал ничего такого, разве что документы на все три квартиры, на машину, на дачу — они тоже отправились в портфель.

Потом он поддел отверткой край паркета — и целый щит, кусок пола шириной в четыре ладони, поднялся на скрытых петлях. Внутри обнаружилась стальная дверца напольного сейфа. Михайленко нажал на только ему известный рычажок, тоненько щелкнул замок, и дверца отошла. Он привычно сунул внутрь руку и принялся вытаскивать золотые слитки — мелкие, по пятьдесят и сто граммов, он нарочно брал такие, чтобы легко унести и продать по одному, — а потом ювелирные украшения. Михайленко никогда не скупал золотые цацки с камнями, он брал только цепочки, браслеты, кольца, в основном обручальные. И сейчас начал судорожно все это скидывать туда же, в портфель. В какой-то момент рука дрогнула, и часть колец, весело подпрыгивая по полу, раскатилась в разные стороны. Михайленко, бормоча проклятия под нос и ползая на коленях, стал все это собирать. Два кольца не нашел, плюнул: черт с ними, жизнь дороже.

Затем метнулся за документами. Кроме обычного паспорта и заграничного, у него был на всякий случай еще один, про который вообще никто не знал.

Когда-то давным-давно Михайленко вытащил его у придурка неудачника, с которым выпивал. Тот тоже был некогда аспирантом, но потом спился, и его выгнали. А дальше пошел по наклонной. Все-таки работа санитаром в морге до добра не доводит. Михайленко с легкостью стащил у него паспорт, и с тех пор тот лежал без дела. На фотографии неудачник был похож на молодого Михайленко — на беглый взгляд сойдет: для гостиницы, кассы, там, где сверяют лицо, а не базы. А хватиться владельца некому: этот никуда — ни за границу, ни в ближнее зарубежье — не поедет. Сидит в своем чуланчике и носа не высовывает. Если давно не помер. Пусть лежит паспорт, мало ли.

Потом он вытащил старый кнопочный телефон «Нокиа», который хранился с незапамятных времен и все никак не ломался. Аккумулятор Михайленко пару лет назад поменял на свежий и с тех пор аппарат изредка подзаряжал — на всякий случай. Вот случай и настал. Сунул туда сим-карту, купленную по тому же украденному паспорту. Михайленко исправно вносил за нее небольшие деньги, наличными и только через банкомат, чтобы не вышли на него. Именно на этот номер завтра утром должен был отзвониться исполнитель. Сам позвонить ему Михайленко не мог при всем желании: связь предусматривалась только в одну сторону, так было безопаснее. Значит, и отменять нечего. Михайленко верил, что через кнопочные телефоны еще первых моделей отследить человека совершенно невозможно.

Покончив со всем этим, он вытащил две старинные антикварные книги по медицине, стыренные когда-то на музейной экскурсии, — это тоже пошло в портфель. Портфель ощутимо потяжелел.

Затем Михайленко схватил рюкзак и принялся методично складывать туда самые необходимые вещи, начиная с пары трусов, футболок, запасных джинсов, теплого свитера, носков, а также двух банок тушенки и армейского ножа. Нет, Михайленко никогда не был в армии. Но когда-то его знакомый, который служил вэдэвэшником, вернулся с Афгана и проиграл ему этот нож в карты. Грозился отыграться или откупиться, но Михайленко трофей так и не вернул — самому пригодится.

После этого Михайленко достал старый пуховый спальник, который еще в студенческие времена приобрел вместе с другим альпинистским снаряжением. Спальник весил меньше двух килограммов; Михайленко скатал его потуже и приторочил под клапан рюкзака.

Когда со сборами было покончено и портфель с рюкзаком стояли рядышком, Михайленко принялся переодеваться. Надел термобелье, сверху спортивный лыжный костюм — хороший, мембранный, непродуваемый. Трекинговые носки, ботинки — такие, что выдержат любые испытания и любую погоду.

Уже полностью облачившись, схватил свой обычный телефон — «Нокиа» он берег для одного-единственного завтрашнего звонка — и набрал знакомый номер:

— Алло, — сказали на том конце.

— Иван, послушай! Это Роман. Ты в курсе, что сегодня в институте произошло?

— Не звони мне больше! — рявкнул Иван. — Ты скотина. Ты мне что говорил? Что обещал? «Затяни дело Епиходова, а я все устрою наилучшим образом?» И вот до чего ты допрыгался. Твое счастье, если Лысоткин сейчас даст дуба после инфаркта! А если отойдет? Ты хоть понимаешь, что сам под суд пойдешь и нас всех под монастырь подведешь? Тем более Караяннис что-то заподозрил и сейчас зыркает на меня волком!

— Да, я понимаю, но послушай… — заблеял было Михайленко, но в трубке послышались длинные сердитые гудки.

Ну вот и этот отвернулся. Телефон нотариуса Лещенко вообще был вне зоны доступа и не отвечал. На звонки Громыко ответила его жена, точнее, сожительница, которая пьяным голосом сказала, что мужа нет, он уехал в деревню к тете, и непонятно, когда вернется, и попросила больше не звонить.

Помыкавшись по квартире, Михайленко готов был уже взвыть, но затем снова надолго приложился к «Курвуазье». На третьем глотке его осенила прекрасная мысль, и он бросился звонить еще:

— Ирина! — закричал он в трубку. — Ириночка! Все пропало! Ты знаешь, что случилось на ученом совете с Лысоткиным?

— Конечно, знаю, — гневно процедила Ирина. — Стефания мне рассказала.

— И что будем делать?

— Откуда я знаю?

— Послушай, Ирина, давай собирайся, я вызову такси, через час буду у тебя, надо отсюда валить. А дальше мы придумаем, что делать…

— Ты что, совсем дурак? — фыркнула Ирина. — Я столько времени потратила на этого старого козла. И что ты хочешь, чтобы я квартиру его придурошной дочке оставила? Не бывать этому. Знаешь, сколько эта квартира стоит? А дача, а все остальное? Иди ты к черту, старый дурак!

— Ты сама подумай. — Михайленко повторил почти слово в слово то, что услышал от Ивана: — Если Лысоткин не крякнется, то сразу же выдаст весь расклад! И про твою роль тоже!

— А у меня нет и не было никакой роли! — рявкнула Ирина, а затем взвизгнула: — Никакой! Заруби это на своем длинном носу. А если меня прижмут, я тебя сразу сдам, ты меня понял?

— А завтрашнее? — понизив голос, спросил Михайленко. — Отменяем?

— Все в силе, — отрезала Ирина. — Теперь тем более. Пусть сначала твоего доктора при свидетелях в дурку увезут. А потом пусть рассказывает про нас что хочет — кто психа слушать будет?

Она бросила трубку.

Михайленко с досады завыл. Ему было обидно и страшно. А затем, размазывая слезы, он схватил портфель и рюкзак и выскочил из квартиры. Дверь за ним сама захлопнулась — возврата в его старую жизнь больше не было.

Михайленко бежал…