Глава 5

Адрес от Шишкиной пришел в девять утра, и без четверти десять я уже стоял в холле стеклянного бизнес-центра на Пресне, разглядывая доску с перечнем арендаторов. Инвестиционного фонда «Гелиос-Мед Капитал» на доске не было. Впрочем, судя по свежим дыркам от шурупов, половину табличек тут недавно меняли, так что делать выводы я пока не спешил.

На восьмом этаже меня встретила девушка с ресепшена, проводила по пустому коридору и открыла светлую переговорную с длинным столом и видом на заснеженные крыши. Комната была идеально отделанная и при этом какая-то нежилая: ни бумаг, ни стаканов с ручками, ни следа человека, который бы тут работал.

Из-за стола мне навстречу поднялся представительный мужчина лет под пятьдесят: дорогой костюм, седина уложена волосок к волоску, а рукопожатие было у него крепкое, отработанное.

— Аркадий Вениаминович Белозерцев, управляющий партнер, — чинно представился он, протягивая визитку. — Сергей Николаевич, наслышаны, очень наслышаны. Присаживайтесь, прошу.

Я взял визитку, сел и, конечно, посмотрел на него «Познанием сути».

Гнатюк Валерий Петрович, 47 лет

Прозвище: Гнат.

3-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Расчет.

Сокрытое: Страх.

Биологический возраст: 54 года.

Так. Приехали. Аркадий Вениаминович, значит. Ну-ну.

Я мысленно перечитал плашку, но она не изменилась: передо мной сидел Валерий Петрович Гнатюк, сорока семи лет, изношенный до пятидесяти четырех и боящийся. Инвесторы на таких встречах бывают жадными, снисходительными, дотошными или скучающими, но вот испуганных среди них не водится, потому что боится на переговорах обычно тот, кто просит деньги, а не тот, кто их дает.

Диктофон в кармане я включил еще в лифте, а куртку, садясь, повесил на спинку соседнего стула, микрофоном к столу.

— Итак, Сергей Николаевич, — степенно начал Гнатюк-Белозерцев, раскрывая кожаную папку, — наш фонд внимательно следит за вашей работой. Скажу прямо: нас интересует ваша антивозрастная клиника и патенты. Мы готовы войти серьезно. Очень серьезно.

— Приятно слышать, — также степенно сказал я. — И что же вы успели изучить?

— Все, Сергей Николаевич, все! — Он разложил передо мной глянцевые листы с диаграммами. — Мы видим колоссальную синергию. Ваши патенты плюс наш капитал — это, поверьте, только начало. Горизонт планирования у нас — десять лет.

Патенты. Вот только полученных патентов у меня не было. Были только поданные заявки, пока еще не рассмотренные, и любой настоящий инвестор, который вел проверку перед сделкой, знал бы это. Я изобразил на лице титаническое почтение к озвученным горизонтам и глубокомысленно покивал.

— Очень интересно, — сказал я. — А что именно вас привлекло? У меня ведь заявок несколько.

— Прежде всего ваш прибор от Паркинсона! — Гнатюк воздел палец. — Готовый продукт! Клиники, франшиза, выход на Эмираты. Паркинсон, Сергей Николаевич, — это же золотое дно.

В заявке стояла система нейростимуляции при фармакорезистентной эпилепсии. Перепутать эпилепсию с Паркинсоном инвестор, который якобы летел в Москву только ради моих разработок, не мог бы даже спросонья, ведь это два разных рынка и два разных прибора.

— А по срокам как? — спросил я тоном самого заинтересованного человека в Москве и добавил жадного блеска в глазах. — Мне в фонде говорили что-то про торги, до середины февраля вроде бы…

— Да какие торги! — воскликнул Гнатюк и даже руками замахал. — Зачем вам эта бюрократия, эти месяцы согласований? Мы работаем напрямую, по-партнерски. Подпишем протокол о намерениях, пожмем руки и уже завтра начинаем работать.

Вот и третья ошибка, самая жирная. Про торги настоящий инвестор не просто знал бы — он бы с них и начал, потому что без торгов ему в моем проекте не принадлежало бы ни процента. Я кивал, поддакивал и наматывал каждую оговорку на ус, а заодно на диктофон.

В дверь постучали, и давешняя девушка появилась с подносом: две чашки чая, сахарница, блюдце с лимоном. Девушка расставила их, улыбнулась и вышла, а я, провожая взглядом, как завораживающе двигаются влево-вправо ее бедра, усилием воли все-таки опустил глаза на свою чашку и изучил ее содержимое.

Чай черный

Состав:

— вода;

— экстрактивные вещества чайного листа — кофеин, полифенолы и дубильные вещества;

— скополамин (гиосцин) — м-холиноблокатор, алкалоид пасленовых.

Взаимодействие с организмом:

— кофеин: мягкая стимуляция центральной нервной системы; повышение бодрости и концентрации;

— полифенолы: антиоксидантное действие и умеренное улучшение функций сосудистого эндотелия;

— дубильные вещества: связывание белков слизистых, уменьшение всасывания негемового железа;

— скополамин: спутанность сознания, психомоторное возбуждение, делирий, утрата памяти на период действия.

Первую строку я проскочил не глядя, ведь чай он и есть чай, — и споткнулся о вторую. Интересно девки пляшут…

Над второй чашкой, у локтя Гнатюка, развернулось другое:

Чай черный

Состав:

— вода;

— экстрактивные вещества чайного листа — кофеин, полифенолы и дубильные вещества.

И все, чисто.

Внутри у меня стало очень тихо и очень холодно, и я услышал собственный пульс.

Скополамин. Бурунданга, дыхание дьявола — то, чем колумбийская шпана поит доверчивых туристов, чтобы те сами выносили им деньги и драгоценности. И вот теперь эта дрянь остывала в фарфоровой чашке, которую заботливо заварили лично для меня в чистой переговорной на Пресне утром обычного московского четверга.

Вот, значит, как выглядят инвесторы, которые «очень торопятся».

Страх кольнул и ушел, а на его место пришла спокойная рабочая злость. Ладно, дорогие мои. Поиграем.

— Аркадий Вениаминович, а покажите-ка мне еще раз вон ту диаграмму, с долями, — попросил я и кивнул на дальний край стола. — Что-то я в ней с первого раза не разобрался.

Гнатюк с демонстративной готовностью развернулся к своим глянцевым листам и принялся выуживать нужный. На эти три секунды его глаза были заняты диаграммой, а мои руки — чашками: я переставил их местами, а сверху, для верности, передвинул к нему сахарницу и блюдце с лимоном, отчего вся картина на столе разом поменялась.

Когда он повернулся обратно с листом наперевес, я был сама невинность.

— Сахарку вам придвинул, — пояснил я. — Я-то сам бросил сахар в чай класть.

— Благодарю, я тоже предпочитаю без сахара, — рассеянно ответил Гнатюк и, заглянув в свой лист, отпил из чашки, которая стояла теперь перед ним.

Я неторопливо, с удовольствием, отпил из своей чистой. Внутри у меня при этом шла короткая и неприятная борьба, потому что врач во мне требовал выбить у него эту чашку из рук, а все остальное во мне понимало: выбью — и через неделю такая же чашка будет ждать меня в другом месте, где подменить ее будет некому. В итоге победила справедливость, потому что нечего рыть яму другому.

— Так что там со структурой сделки? — спросил я, устраиваясь поудобнее. — Вы меня извините, я человек в финансах дремучий, мне надо разжевывать, причем очень подробно. Давайте еще раз и помедленнее: кто входит, какими долями, что остается за мной.

Следующие полчаса, пока скополамин не вступил в действие, я играл роль самого бестолкового ученого Москвы. А то и всей России.

Я переспрашивал, путался в процентах, просил посчитать на бумажке, уточнял, что такое опцион, и рассказывал длинную историю про то, как вложился в санаторий, а мне там зарплату нечем платить персоналу, а ведь тетя Нина такой минтай готовит! Пальчики оближешь!

Гнатюк отвечал все короче, все беспокойнее поглядывал на часы и от разговорной сухости прикладывался к своей чашке глоток за глотком, пока не выпил все до капли.

Я тем временем вел совсем другой отсчет — врачебный. Гнатюк провел языком по губам: пошла сухость во рту. Через несколько минут он потянул воротник, потому что его начало печь изнутри. Зрачки я проверил сам: нарочно попросил показать мне цифры в папке, наклонился и посмотрел — расширенные настолько, что от радужки осталось тонкое кольцо, и это в комнате с ярким зимним светом. На скулах у него проступил румянец, а пульс на шее зачастил так, что я видел его даже со своего места.

Классическая картина разворачивалась как по учебнику, и самое интересное было уже близко.

— Душновато здесь, — глухо пробормотал Гнатюк и расстегнул верхнюю пуговицу. — Воды бы…

— Сейчас организуем, — пообещал я и не двинулся с места. — Аркадий Вениаминович, а вы хорошо себя чувствуете? На вас лица нет.

Гнатюк посмотрел на меня, и я увидел, как он пытается сфокусироваться и не может — смотрит на меня, и тут же его взгляд соскальзывает куда-то в сторону. Он открыл рот, закрыл, потер лоб. Ручка, которой он весь разговор черкал по листам, выкатилась из пальцев, а он не заметил.

— Жарко, — сказал он неожиданно жалобно. — И во рту… как песка насыпали.

Я поднялся, обошел стол и присел рядом на корточки так, чтобы наши глаза были на одном уровне. Дальше я заговорил как врач, ровно и спокойно, не оставляя места для спора:

— Посмотрите на меня, Аркадий Вениаминович. Вот так. Как вас зовут?

— Валера… Валерий Петрович, — сказал он и моргнул. — Гнатюк.

Плашка не соврала. Значит, поплыл. Сыворотки правды из скополамина, что бы ни писали в шпионских романах, не выходит. Человек не обязательно начинает говорить правду, но перестает прятать свои секреты, и они вываливаются наружу вперемешку с бредом.

Отделять одно от другого предстояло мне, а подтверждать — уликам, которые соберут ребята Владимира.

— Хорошо, Валерий Петрович. Что было в чае?

— Порошок… — доверчиво ответил он и вдруг забеспокоился: — Листы не помялись? Мне листы сдавать…

— Листы целы, — заверил я. — Что за порошок? Что вы должны были сделать?

— Сказали, что порошок без вкуса… действует наверняка… — Он хихикнул. — Сказали, как вы выпьете, так сразу и поплывете. А я позвоню. Куда?.. — Он задумался и просиял: — Номер в кнопочном. Второй телефон, кнопочный… отзвониться, как доктора увезут. Какого доктора?

— Меня, Валера. Я доктор. Куда меня должны были увезти?

— Так скорая же внизу… своя… — Он поискал что-то глазами по потолку. — К главному повезут. У главного там все готово. Койка, бумаги… комиссия у него своя, сказали, оформят как надо… Кондрат Зигмундович — голова… Типа доктор сошел с ума, вальтанулся, забредил прямо на переговорах, вот и девушка подтвердит, что доктору стало плохо… Кто психа слушать будет?

Я слушал и молчал, и диктофон в куртке на соседнем стуле слушал вместе со мной.

— Кто тебе это поручил, Валера? — спросил я тем же ровным тоном.

— Роман Александрович… — выговорил он нежно имя заказчика. — Михайленко. Ух, серьезный человек! Он и проинструктировал, что доктор должен сорваться прилюдно… не дома, не в подъезде где-то там, а на виду у всех… — Тут его унесло, он побормотал что-то про «Хавал», с которого его кореш Жека меня пас, и про гостиницу с завтраком, потом посмотрел сквозь меня и вернулся: — Короч, при людях чтоб. Чтобы все видели. Забашляли ого-го! Там аванса одного хватит на хату в Перми!

— А деньги откуда? — спросил я.

— А деньги… — Гнатюк хихикнул, и мне стало ясно, что времени у нас все меньше: за эйфорией пойдет каша. — А деньги-то бабские! Вдова одна бешеная… я ее не видел… Роман Александрович рассказывал… Требование у нее было отдельное, чтобы у всех на глазах… чтобы в дурку… и чтобы по Москве потом говорили, что у доктора крыша протекла… Ха-ха! Пусть, говорит, все видят, какой он… Вот же стерва…

Он еще что-то бормотал, но я уже не слушал. Вдова? Имени он не назвал, да оно и не требовалось, я знал только одну вдову, от которой на днях ушел, хлопнув дверью. Она же как раз говорила мне в лицо, что мешающих людей жизнь обычно убирает сама. Жизнь, значит. С доставкой в чашке. Ну-ну.

Больше работать было не с чем, все и так понятно. Да и времени своего жалко, сколько еще впереди нужно сделать!

Я вытащил телефон и набрал Владимира.

— Владимир Николаевич, Епиходов. Пресня, бизнес-центр «Октябрьский», восьмой этаж, переговорная. Человек по фальшивой визитке час назад попытался напоить меня скополамином, я поменял чашки, он выпил сам и сейчас рассказывает мне, кто его послал. Действующие лица все те же — вдова и толстяк. Диктофон все записал. Внизу, вероятно, дежурит скорая, которая не скорая.

— Дверь закрой изнутри и никого не впускай, — чуть подумав, сказал Владимир. — Ничего не трогать, чашки не мыть. Скорую снизу примем сами. Пятнадцать минут. И это, Сергей… не геройствуй, понял?

— Да тут нет поля для геройства, — ответил я, глядя, как Гнатюк пытается поймать ускользающую от него ручку. — Тут теперь врач нужен.

И это было чистой правдой. Что бы этот человек ни собирался со мной сделать, сейчас у него разгонялся пульс, который дошел уже до ста тридцати, ползла вверх температура, и доза, рассчитанная на мои сто с лишним килограммов, гуляла по его сосудам.

Заперев дверь, я расстегнул ему воротник, стянул с него пиджак и уложил на пол на бок, подсунув валик под голову. Потом приоткрыл окно и остался сидеть рядом на корточках и внимательно следить за жизненными показателями, выдаваемыми Системой. Оказывать первую помощь собственному отравителю мне за две жизни еще не приходилось. Впрочем, пациент есть пациент, а счеты с ним будут сводить другие люди и в другом месте.

Группа Владимира уложилась в двенадцать минут. Приехали двое в штатском, которые с порога развернули удостоверения и принялись оформлять осмотр по всем правилам, с понятыми из охраны бизнес-центра, врач с чемоданчиком и сам Владимир Николаевич — в пальто, без шапки, и такой спокойный, будто заехал за забытыми документами.

Врач поставил Гнатюку катетер и прицепил к нему переносной монитор, а штатские упаковали и опечатали чашки, термос, найденный в комнатке за дверью, папку и оба телефона.

Рыдающую девушку с ресепшена, доложили Владимиру, уже допрашивали. По ее словам, она разлила чай из хозяйского термоса и, по ее словам, знать не знала, что разливает. Вот только тогда почему в одной чашке был скополамин, а в другой — нет? Сообщница.

Липовую скорую взяли там же, у подъезда, тихо и без пыли вместе с водителем и «фельдшером».

Про второй телефон, кнопочный, Гнатюк успел рассказать сам: с него полагалось «отзвониться, когда доктора увезут».

— Вот с него и отзвонимся, — сказал Владимир, выслушав. — Сами. И скажем ровно то, что им полезно услышать.

Он отвел меня к окну и молча протянул руку. Я достал из куртки диктофон. Владимир отмотал, послушал с минуту: про скорую, про Кондрата Зигмундовича, про Романа Александровича, про вдову, — перекачал запись себе тем же манером, как когда-то запись Лещенко, напрямую, не гоняя по сети, и вернул диктофон мне. При этом он сделался одновременно мрачным и довольным. Такие лица я видел у хирургов, вскрывших наконец гнойник, который неделю искали.

— Ну вот и цепочка, — сказал он. — Исполнитель, вещество, канал, заказчики. Он в токсикологию сейчас отправится под охраной, а как очухается, подпишет то же самое уже протоколом, потому что эта публика за чужой заказ сидеть не будет и выдаст все, что знает и не знает. Болтовня под веществом не доказательство, зато телефоны, деньги и психбольница твоего Кондрата — доказательство, и на это мне нужно несколько дней.

— И что дальше? — спросил я. — Он ведь не отзвонится по-настоящему. Они поймут.

— Поймут, — согласился Владимир. — Но позже, чем ты думаешь, ибо сначала мы им с кнопочного доложим, что все идет по плану. А когда исполнитель для них все-таки «пропадет», они занервничают и начнут чистить хвосты и жечь связи. Паника, Сергей Николаевич, работает на нас, ведь паникующий человек делает ошибки, а нам их ошибки нужны задокументированными. Твоя задача одна — не подтверждать их страхи. Живи открыто и никому ни слова: ни Терновскому, ни дочери академика, ни в свои Морки об этом не звони. У тебя завтра, я слышал, съемка на Первом?

— Э… — растерялся я. — Мне ничего об этом не известно. Откуда…

— Оттуда, — усмехнулся Владимир. — Если еще не позвонили, значит, позвонят. Вот и иди сниматься. Свети лицом на всю страну. Улыбайся. Для них ты ничего не понял, понял? Встреча не сложилась, инвестор оказался жуликом, бывает. Лучшего прикрытия, чем твоя физиономия в телевизоре, не придумаешь.

Уже в дверях, пропустив вперед носилки с Гнатюком, он обернулся.

— То, что чашки догадался заменить, молодец. Даже не буду спрашивать, как додумался.

— Случайно вышло, — смутившись, сорвал я.

— Значит, интуиция хорошо развита. И про скополамин то, что сразу понял, впечатляет. Из тебя бы вышел толк. Не хочешь к нам?

— Из меня уже вышел нейрохирург, Владимир Николаевич, — сказал я, и Владимир хмыкнул так, что я не понял, засчитал он ответ или нет.

Когда все уехали, я постоял с минуту в опустевшей переговорной, где от встречи не осталось уже ничего, кроме сдвинутых стульев, взял куртку и пошел вниз.

И уже в лифте перед глазами развернулось:

Получено очков социальной значимости за этический выбор: 240.

На текущем уровне набрано: 4 820 / 11 000.

Этический выбор. Надо же. Я-то думал, что просто делал свою работу: сначала не дал себя отравить, потом не позволил отравителю умереть. Впрочем, спорить с Системой о терминах было бессмысленно, ей виднее.

На улице густо валил мокрый снег. Детвора в одном из дворов с радостными визгами лепила снеговика. Я шел к метро пешком, дышал морозом и по дороге позвонил Нине Шишкиной.

— Сергей Николаевич, ну как? — узнав, оживленно спросила она. — Как прошло? Они уже подписали протокол о намерениях?

— Нина Аркадьевна, встреча не состоялась, — сказал я, изобразив крайнее расстройство и разочарование. — Увы. Эти люди оказались не от фонда. Жулики, каких много. Вы ни в чем не виноваты, ведь они сами на вас вышли, вы их знать не могли. Просто на будущее прошу так сделать, чтобы никаких встреч до официальных торгов, и если кто-то еще позвонит от моего имени или от имени инвесторов, согласовывайте со мной, пожалуйста, а то мало ли…

Она ахала, извинялась и грозилась «немедленно доложить в дирекцию», и я минут пять убеждал ее, что доклад подождет до понедельника, а грант никуда не делся и торги в феврале никто не отменял. Убедил, кажется, наполовину.

Но стоило мне убрать телефон в карман, как он тут же звякнул снова.

Писала Таисия Милославская: «Сергей Николаевич, мне передали, что вы согласны. Простите, что сразу не связалась, замоталась. В общем, жду вас завтра к десяти, Останкино, пропуск закажу. Готовьтесь: будет сюрприз».

Я остановился посреди тротуара, и вокруг меня ворча потекли прохожие. После сегодняшнего утра слово «сюрприз» разонравилось мне, подозреваю, навсегда.

Что же там приготовила Милославская?