Глава 11

— Иду, Сашуль, иду, — отозвалась женщина с папкой и поднялась.

В зале прошелестели смешки.

А я запросил у Системы ее профиль, пока та двигалась по проходу:

Токтарова Зоя Михайловна, 56 лет

4-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Дружелюбие.

Биологический возраст: 61 год.

Тесемки Зоя Михайловна развязала на ходу и раскрыла папку на столе со словами:

— Ох, Сергей Николаевич, у меня тут все. Знаете, артроз этот, ключично-какой-то, плечо, надостная мышца, тендинит написали, остеохондроз шейный, остеохондроз поясничный, коленки и еще вот, палец…

— Зоя Михайловна, погодите, не частите, — попросил я. — Из всего этого что вас сегодня беспокоит больше всего? Не вообще, а вот именно сейчас.

Помолчав, она закрыла папку и, подняв передо мной правую руку, сказала:

— Палец беспокоит, окаянный, вот этот, безымянный. Утром просыпаюсь, он согнутый, и разогнуть вот вообще не могу. Помогаю левой рукой, он щелкает, вот так, — она показала, и щелкнуло на весь зал, — и больно. Днем разгибается, но тоже со щелчком. Я людей стригу, Сергей Николаич, полпоселка у меня стрижется. Ножницы в правой руке держу, а палец этот… он у меня на кольце ножниц застревает, и я на клиенте, извините, вот так дергаю. Две недели назад чуть Клавдии ухо не отрезала.

— И вовсе не чуть, — сердито пожаловалась Клавдия со своего места, и Генка хмыкнул:

— Надо будет завтра Ксюху постричься отправить. Она у меня вельми лопоухая. — За что опять схлопотал от супруги под смешки из зала.

— Ксюха, а ты отправь его к Зойке на депиляцию зоны бикини, раз он такой умник, — под общий хохот выкрикнула с задних рядов какая-то бабенка.

Генка покраснел и не нашелся, что ответить.

Не обращая внимания на шум, я взял правую кисть Токтаровой, повернул ладонью вверх и провел большим пальцем по основанию безымянного, там, где ладонь переходит в палец. Под кожей перекатывался плотный узелок размером с горошину. Я попросил ее сжать кулак и медленно разжать; безымянный отстал от остальных, замер полусогнутым и потом со щелчком догнал. Узелок при этом с усилием проскочил под моим пальцем вверх, и Зоя Михайловна аж сморщилась.

Диагностика завершена.

Объект: Токтарова Зоя Михайловна, 56 лет.

Основные показатели: температура 36,7 °C, ЧСС 84, АД 142/90, ЧДД 16.

Обнаружены аномалии:

— Стенозирующий лигаментит кольцевидной связки IV пальца правой кисти: утолщение сухожилия сгибателя с узловым уплотнением, сужение канала связки.

— Артроз акромиально-ключичного сочленения справа, начальные дегенеративные изменения сухожилия надостной мышцы без разрыва.

— Дегенеративные изменения шейного и поясничного отделов позвоночника, артроз коленных суставов, без признаков сдавления нервных структур…

Все, что лежало у нее в папке, Система подтвердила, но речь сегодня шла о другом.

— Зоя Михайловна, с пальцем все проще, чем с остальным, — сказал я. — Это у вас не из-за возраста и сопутствующего износа всех суставов разом, который остается только терпеть. Это нормально все лечится.

— А как? Что делать надо? — с надеждой разинула рот Зоя Михайловна.

— А вот так, смотрите. Сухожилие, которое сгибает палец, идет вдоль него, а у основания проходит через колечко, такую связку-петлю, чтобы не отставать от кости. У вас на сухожилии наросла горошина, вот она, под моим пальцем, а само колечко стало теснее. Когда вы сгибаете палец, горошина проскакивает под колечко в сторону ладони, а когда разгибаете, ей надо пролезть обратно. Понимаете? Она застревает, вы помогаете другой рукой, и она проскакивает со щелчком. За ночь палец не двигается, поэтому утром заклинивает сильнее всего, а днем, когда рука работает, расходится.

— Так это она щелкает? — растерянно спросила Зоя Михайловна и уставилась на свою ладонь.

— Она, — кивнул я. — Вам, в общем, для начала палец надо разгрузить, а то он у вас весь день в кольце ножниц. Понятно, что стричь левой рукой вы не сможете, да и не надо. Но на две недели возьмите работы поменьше, а что можно сделать машинкой, делайте машинкой.

— Хорошо, Сергей Николаич, — закивала она.

— Ну вот. А на ночь будете надевать на палец шину: она удержит его выпрямленным, и утром его не придется разгибать силой. Шину подберет Александра Ивановна, это простая вещь. Через две недели придете ко мне, и я посмотрю, отпускает ли. Если не отпустит, следующим шагом будет укол: гормональное противовоспалительное вводят туда, где сухожилие проходит через колечко, чтобы утолщение спало и сухожилие ходило свободнее. Одного укола многим хватает, хотя не всем и не навсегда. А если и укол не поможет, есть небольшая операция под местным обезболиванием: колечко чуть-чуть надсекут, и сухожилию станет свободнее ходить. Но до нее еще два шага, многим хватает первых двух.

— А укол этот сейчас нельзя? — спросила Зоя Михайловна с надеждой. — Вы ж хирург, Сергей Николаич. Мне две недели на машинке — это клиенты разбегутся.

— Разбежимся! — выкрикнул Генка из зала под смешки.

— А ты не переживай, Геннадий, депиляцию Зойка тебе сделать успеет! — хмыкнула вдруг Сашуля, и зал лег от хохота.

— Хирург, — согласился я, еле сдерживая улыбку. — Здесь, в актовом зале, укол сделать нечем: нужны само лекарство, тонкая игла, стерильные перчатки и чистый стол. А в ЦРБ, в перевязочной, вам его сделают хоть на этой неделе, если вы так решите. Только учтите, что укол — это гормон, в один палец его колют два-три раза, не больше, поэтому я бы придержал его на случай, если шина не справится. Шина — это каких-то пару недель. Ну да, поработаете машинкой и будет меньше выручки, я понимаю. Зато стричь вы не перестаете, а многим двух недель хватает, и колоть потом ничего не приходится. Не хватит — тогда укол, как я и сказал, и запишитесь в ЦРБ заранее, чтобы не сидеть в очереди. Так что не переживайте. Но если что — на депиляции перейдете. Вон уже первый клиент у вас есть.

В зале снова все заржали, а Генка сидел, весь красный.

— А если все-таки до укола дойдет, я стричь потом смогу, Сергей Николаич? — с надеждой спросила Зоя Михайловна. — Или если до операции дойдет… это что тогда?

— После укола — смотря как палец на него ответит. А после операции, если до нее дойдет, шевелить пальцем можно сразу, но к ножницам вернетесь тогда, когда заживет разрез, а это несколько недель. Только до операции нам с вами еще далеко. А вообще, Зоя Михайловна, по всем вашим остальным проблемам скажу то же самое, что уже не раз говорил в этом зале: суставам и хрящам нужно питание, а его они получают, только когда работают. Делайте зарядку, гимнастику, двигайтесь, и большинство болей уйдет без всяких лекарств и операций.

Обнадеженная женщина закивала еще чаще, завязала папку и пошла на свое место, на ходу разглядывая ладонь и проверяя пальцем горошину.

Потом спрашивали еще: Людмила Степановна показала свою тетрадку приступов мигрени с аурой, в которой за три недели после моих рекомендаций набралось два вместо прежних десяти, и я ее похвалил; дед Элай спросил, правда ли, что от лука и чеснока сон крепче, и что ему нужна такая справка, чтоб своей бабке показать, а я честно сказал, что мне об этом ничего не известно; потом было множество вопросов, связанных по насущным для всех людей старше среднего возраста темам — от водки с перцем при простуде до метеоризма, вздутия и жидкого стула, о чем, краснея, спросил мужчина. У него, кстати, Система обнаружила не целиакию, но непереносимость глютена, и я посоветовал ему отказаться от хлеба, макарон и всего мучного на пару недель, а потом сравнить…

Общение было в разгаре, когда Сашуля поднялась и снова громко хлопнула в ладоши:

— Все, дорогие мои, на сегодня хватит. Сергей Николаевич уже зевает, а вам завтра на работу. Кто не успел спросить, я записала, соберемся потом еще.

Люди начали одеваться. Ведерников у двери показывал кому-то на своей шее, откуда у него растекается боль. Зоя Михайловна на ходу щелкала пальцем, проверяя, не прошло ли само. Мужчина в темной куртке из последнего ряда так и сидел, комкая шапку, пропускал всех мимо себя, и только когда в дверях осталась одна Тайра Терентьевна, поднялся и подошел ко мне.

— Сергей Николаевич, — тихо сказал он и протянул руку. — Семен. Можно вас на пару минут? Только не здесь…

Я посмотрел ему в лицо. Ошаев Семен Ильич, пятьдесят четыре года, четвертый уровень социальной значимости, отношение ко мне значилось как доверие, биологический возраст шестьдесят один. Ему определенно требовалась моя помощь.

— Хорошо. Пойдемте тогда ко мне в кабинет, Семен, — предложил я.

В кабинете я включил настольную лампу, а не верхний свет, усадил его на стул для посетителей и сел напротив. Ошаев долго крутил шапку, прежде чем заговорить.

— Мне желчный удалили, — понуро начал он. — Год и два месяца назад, в Йошкар-Оле, камни были, приступы сильные. Операция вроде была хорошая — четыре дырочки и через три дня домой. А через месяц началось. Поем… и через полчаса… ну, это… в туалет, короче. Прям бегом, а то боюсь, не донесу. Особенно с утра, после завтрака, и если жирное. Три раза, пять раз в день. Я хирургу на осмотре сказал, он говорит: желчного нет, теперь так будет, привыкайте, ешьте поменьше жирного. Я и привык.

— Как привыкли? — ошарашенно спросил я.

— Ну как… — замялся Семен. — Утром, допустим, не ем совсем. Днем не ем. Ем вечером, дома, чтоб за ночь все прошло. Работаю я на почте — на машине по району почту развожу. Маршрут знаю, где какой туалет, где какие кусты, извините. Куда не знаю, не езжу. К дочке в Казань не ездил год, там автобус три с половиной часа без остановок. У внучки это… год же ей исполнился в декабре… Так я это… не поехал. Сказал, что машина сломалась.

Он замолчал, но и я не стал ничего пока говорить, потому что торопить его было нельзя.

— Я думал, что это теперь просто я такой и все тут, ниче не поделаешь, — сказал он наконец. — А тут вы Зое про палец сказали, что это не возраст, мол, и терпеть не надо, что лечится, мол, и я подумал: а вдруг и у меня что-то такое. Спросить только при всех не смог… Стыдновато как-то.

— Правильно, что не стали при всех, — одобрил я. — Семен, теперь я буду спрашивать, а вы отвечайте как есть, не стесняйтесь. Сами понимаете, я тут всякого наслушался. Мне надо понять, от чего это у вас, а не только с каких пор. Кровь в стуле бывает? Или, может, стул черный, как деготь? Бывает такое?

— Нет. Никогда.

— А ночью бывает, что просыпаетесь и бежите в туалет?

— Нет. Ночью я сплю. Такое только после еды.

— А сам стул какой, водой или кашей? Какого цвета?

— Водой, — тихо сказал он, глядя в пол. — Светлый такой, желтый. И пахнет… ну, плохо.

— За этот год похудели?

— Килограммов на шесть. Так я ж не ем почти ничего.

— Температура за этот год не поднималась? Суставы не болели, во рту язвочки не выскакивали? — Он мотал головой на каждый вопрос. — А в семье кто-нибудь серьезно болел животом, опухоли кишки были?

— Нет. Отец с сердцем, мать так, по-женски.

— Лекарства какие-нибудь принимаете?

— От поноса, когда ехать надо. По три-четыре таблетки, чтоб наверняка. Иногда порошок глиняный этот. Больше ничего.

— Какие именно таблетки? Название помните?

— Не помню. Маленькие такие. В аптеке спросил «от поноса», дали. Коробка дома.

— Коробку мне привезете или передадите, мне надо посмотреть, — сказал я. — А три-четыре разом — это не наверняка, а наугад: сколько их можно за раз и за день, зависит от того, что в них, а этого мы с вами сейчас не знаем.

Я попросил его лечь на кушетку и задрать свитер. Осмотрел: четыре беленьких рубчика на своих местах, живот мягкий, не вздутый и безболезненный, да и печень не выступает. Все, что можно было нащупать, было в порядке, а то, чего нащупать нельзя, я посмотрел иначе.

Диагностика завершена.

Объект: Ошаев Семен Ильич, 54 года.

Основные показатели: температура 36,5 °C, ЧСС 70, АД 128/82, ЧДД 14.

Обнаружены аномалии:

— Состояние после удаления желчного пузыря. Проходимость желчных протоков не нарушена.

— Желчнокислотная диарея: избыточное поступление желчных кислот в толстую кишку при непрерывном, не связанном с приемом пищи, выделении желчи. Всасывание желчных кислот в подвздошной кишке не нарушено. Признаков воспалительного заболевания кишечника, целиакии, недостаточности внешнесекреторной функции поджелудочной железы, новообразований кишечника не выявлено.

— Признаки недостаточного питания: снижение мышечной массы и подкожного жирового слоя.

Все сходилось: и сроки, и утро, и жирное, и вода. Не сходилось только одно у меня в голове — что человек год не ездил к внучке, потому что врач велел ему привыкать. Вот же…

— Семен, значит так, — решительно сказал я. — Я сейчас объясню простыми словами, что с вами происходит. Желчный пузырь был у вас образно говоря, складом. Печень производит желчь понемногу и все время, а пузырь ее копил и выдавал порцией, когда вы садились есть, чтобы переварился жир. Пузырь убрали, склада нет, и теперь желчь идет в кишку постоянно, ели вы или не ели. Большую часть желчных кислот кишка забирает обратно, с этим у вас все в порядке. Но до толстой кишки их теперь доходит больше, чем ей положено, а она на них отвечает одним способом: тянет в себя воду и гонит все наружу. Отсюда вода вместо стула, желтый цвет и то, что вы несетесь в туалет после еды. Это не вы так устроены, это болезнь. У нее есть название, и она лечится.

Он поднял голову.

— Лечится?

— Конечно лечится. Не за вечер и не одной таблеткой, но лечится. Есть лекарство, порошок, «Холестирамин». Его разводят в воде и пьют, он связывает желчные кислоты прямо в кишке, и они выходят вместе с ним, а не гонят из вас воду. Начнете с малого — четыре грамма один раз в день, утром, в стакане воды. Через неделю скажете мне, как стул. Если не наладился, прибавим. И еще одно: никаких таблеток вместе с ним, он и их свяжет. Что бы вы ни пили, пейте за час до порошка или часа через четыре после. Через месяц посмотрим, как он у вас работает. Если не заработает как надо, тогда направим вас к хорошему гастроэнтерологу в Йошкар-Олу. Это понятно?

— А есть-то мне что? — озабоченно спросил Ошаев. — Пока порошок этот куплю, пока он подействует…

— Да ешьте обычную еду, Семен, просто жирного поменьше, некоторым от одного этого легче. А главное, ешьте нормально, а не голодайте, потому что худеете вы главным образом не от поноса, а оттого, что не едите.

— Так на маршруте-то как быть? — не понял он. — Поем, и через полчаса ищи, где встать.

— Так вы ешьте утром дома, Семен, и выезжайте не после еды, а после туалета, раз уж позыв у вас приходит через полчаса. Если так не получится, ешьте дома хоть немного, а остальное там, где по маршруту знаете туалет. Так — пока не полегчает.

— Сергей Николаевич… — заговорил он, не поднимая глаз, после чего с надеждой посмотрел на меня: — А в Казань, как думаете, когда я смогу… к дочке с внучкой?

— Когда «Холестирамин» заработает, — ответил я. — Как хотя бы недельку с ним сможете прожить без беготни по кустам на трассе, так и езжайте. А дочери скажите правду: что болели, стеснялись и теперь лечитесь. Внучке, думаю, в ее годик объяснять ничего не надо — ей главное, чтобы дедушка все же приехал.

Семен Ошаев сидел, держа шапку на коленях, и я видел, что он не верит, но очень хочет верить.

— Это точно не рак, Сергей Николаевич? — наконец тихо спросил он то, что давно крутилось у него на языке и в голове, буквально выдавил из себя. То, что, скорее всего, не давало спокойно заснуть и вообще жить.

Сказать без анализов, что «точно нет», не позволяла врачебная этика. Но блудословить и приплетать все это — оставить человека сомневаться, поэтому я просто сказал:

— Это точно не онкология, Семен. Поверьте моему опыту.

Облегченно кивнув, он аж просветлел весь и даже чуть весело спросил:

— А жене можно сказать?

— Нужно. Правда, она наверняка уже знает, но объяснить подробнее, конечно, не помешает. Она же тоже переживает, Семен.

Он кивнул и убрал шапку с колен, надел ее и снял снова, потому что мы были в помещении. Волновался человек.

Я записал ему название лекарства и проводил до лестницы. У поста дремала над журналом Тайра Терентьевна, и Ошаев, проходя мимо, сказал ей «спасибо», а она ответила «на здоровьечко».

Вернувшись в актовый зал, я взялся помогать Александре Ивановне, Диане и Марине со стульями.

— Идите спать, Сергей Николаевич, мы сами справимся, — сказала Сашуля. — Правда, девочки?

— А то! — широко зевнув, воскликнула Марина.

— Иди отдыхать, Сережа, — проворковала Диана, и Носик обожгла ее испепеляющим взглядом.

О как! А тут, оказывается, страсти какие кипят! Но вникать в это я не стал, потому что дико устал.

— Да ничего, сначала помогу, — настоял я.

Мы сложили последние стулья, Сашуля выключила люстры, и в темном зале, пока она искала ключ, передо мной развернулось:

Получено очков социальной значимости за заботу о здоровье общины: 220.

На текущем уровне набрано: 5 390 / 11 000.

Сашуля ушла к себе, я остался в вестибюле один, и вот тут работа кончилась, и все, что я выкинул из головы, вернулось: Пелагея и ее предложение вернуть Беллу. Правильно ли я ответил старухе, я так и не понял.

Зато теперь мог подумать. А думать надо было не о том, что там за гранью и кто оттуда кого может выдернуть, а о живом пацане, который спал сейчас у Полины, мечтая о динозаврах.

И тогда я написал Наилю сообщение, которое он, надеюсь, прочтет, как проснется, чтобы он завтра позвонил Светлане Марковне в опеку и выяснил две вещи: кем Пелагея приходится Борьке по документам и что именно и куда она подала на Райку. Не с чужих слов, а по самим документам.

Наиль ответил сразу: «Сделаю».

Пора было отдыхать. Я выключил свет в вестибюле.

— Идите уже спать, Сергей Николаевич, — сонно пробормотала из темноты Тайра Терентьевна. — Я тут до утра подежурю.

И я пошел спать. Правда, у лестницы задержался и посмотрел в окно на аллею: между елями никого не было.