Глава 20

Родителям Сереги я позвонил еще с трассы и сказал, что буду в городе и зайду. Вера Андреевна сначала обрадовалась, потом спросила, к кому я еду, и, услышав ответ, замолчала.

— Ты им скажи, Сережа, что… — начала она и не договорила. — Ладно. Скажи, что мы кланяемся.

К дому Наташиных родителей мы с Наилем подъехали в начале первого. Сыпал снег.

Дом, где выросла Наташа, оказался обычной девятиэтажкой. Наиль припарковался у третьего подъезда, снег перед дверью которого был счищен до асфальта, хотя дворника поблизости не наблюдалось. Хороший двор. Представив, что, может, Серега провожал сюда Наташу, а потом они целовались в подъезде, я невольно ощутил комок в горле. Не сложилось: оба уже не в этом мире, а разгребать за обоих забросили сюда меня.

— Я подожду в машине, Сергей Николаевич, — сказал Наиль. — Сначала вы сами. Если понадоблюсь, напишите, и я поднимусь.

— Ладно, — сказал я. — Не скучай тут, Наиль Русланович!

— Да тут столько работы, что не до скуки, — усмехнувшись, ответил он и достал свой ноутбук.

Лифт в доме был, но на третий этаж я поднялся пешком. Не только ради полезной нагрузки, но и потому, что морально еще не был готов к встрече. Я даже не хотел включать «Познание сути». Один взгляд, и я бы заранее знал, как они ко мне относятся, но почему-то не хотел.

Когда я позвонил в дверь, мне открыл отец Наташи, Кирилл Захарович. Еще полный сил мужчина с седыми висками посмотрел на меня, узнал, но от двери не отошел.

— Здравствуйте, Кирилл Захарович, — сказал я.

— Проходи, Сергей, — сухо проговорил он наконец и отступил в прихожую.

Невысокая и полная мать, Антонина Тимофеевна, стояла в дверях кухни и ближе не подошла.

— Здравствуйте, Антонина Тимофеевна.

— Раздевайся, — сказала она и кивнула на тапочки: — Вон те надевай.

Меня посадили на кухне. Отец сел напротив, мать осталась стоять у плиты, хотя там ничего не готовилось. На стене над столом висела фотография — не та, что показывали в эфире, а другая: Наташа лет семнадцати в обычной футболке на фоне ковра. Внутри у меня что-то дернулось, обнажая дыру в Серегином сердце.

— Надо поговорить, — сказала Антонина Тимофеевна и посмотрела на мужа.

— Мы все по телевизору видели, Сергей, — жестко сказал Кирилл Захарович.

— Ты Наташу на всю страну показал, — с горечью добавила Антонина Тимофеевна.

— Фотографию показал канал без моего ведома, — ответил я.

— Из-за тебя! — сказала она.

— Из-за меня… — не стал спорить я.

Она кивнула и отвернулась к окну. Похоже, именно это она и хотела услышать. Отец положил на стол сцепленные руки.

— По телевизору ты сказал, что Наташа… умерла по халатности человека, который уже не с нами… Я вот все гадал… — задумчиво проговорил Кирилл Захарович. — Это ты про Пашку Мельника?

— Про него, — подтвердил я.

— Я так и понял, — сказал он. — А мать не поверила.

— И сейчас не верю, — не оборачиваясь, глухо отозвалась Антонина Тимофеевна. — Не мог он. Он ее по-настоящему любил, не то что…

Это мне было известно. Рассказывал про это и дядя Веня, и медсестра Лариса, которую нашел Наиль. Да, Пашка Мельник был влюблен в Наташу. В ночь, когда у беременной девушки Сереги началась отслойка плаценты, сосед сверху, Эдик Брыжжак, срочно отвез ее в больницу. Вот только из-за ревности к Сереге дежуривший Пашка затянул оформление документов и вызов хирурга, из-за чего критические пятнадцать минут были упущены. В результате Наташа и ее нерожденный ребенок скончались на операционном столе. Отец Пашки, Мельник-старший, чтобы защитить сына от уголовного преследования, изъял журнал приемного покоя и переписал данные смены.

Но у родителей Наташи явно была своя версия.

— Расскажите, что вам тогда сказали, — попросил я.

— Да что там рассказывать! — крякнул Кирилл Захарович, решил выругаться, но вздохнул и лаконично рассказал.

В общем, из больницы им позвонили в седьмом часу утра и попросили приехать. При этом не сказали, что Наташа умерла. Они примчались, радуясь, что родился внук… а там, в приемном покое, сидел убитый горем, неадекватный Серега, в куртке поверх домашней одежды. Вышел врач, не Пашка, другой, постарше, и сказал, что так, мол, и так, Наташу привезли слишком поздно, отслойка, массивная кровопотеря, ребенка спасти не успели, ее тоже, сделали все, что могли.

Слово «поздно» Кирилл Захарович повторил дважды, тыча в меня пальцем.

— Это из-за тебя! — сказал он. — Ты, сволочь такая, виноват!

— Ты сам это по телевизору сказал, — добавила Антонина Тимофеевна. — Проспал, чертов алкаш!

— Так и было, — согласился я.

— Потом на похоронах Михаил Петрович стоял рядом с твоим отцом, — сказал отец. — Венок от больницы принес. А Пашка стоял отдельно и плакал.

— Он к нам потом приходил, — сказала мать и наконец повернулась. — Сидел вот здесь, где ты сидишь, и плакал. Говорил, что Наташу любил, что он в ту ночь там был, что ничего нельзя было сделать, потому что слишком поздно ее привезли. Чужие люди привезли, Сергей, не ты! Я его жалела. Пашу! Не тебя! Ты это понимаешь, мерзавец?

Я понимал. Как и то, что эти люди правы в своем горе и своих обвинениях. Разве что называть Серегу мерзавцем не стал бы даже я. Ведь в ту ночь Сергей вернулся домой после тяжелейшей смены в операционной и мгновенно уснул от сильного истощения. А когда у Наташи началась отслойка плаценты, она его пожалела и намеренно не стала будить, обратившись к Эдику Брыжжаку.

Однако объяснять все это убитым горем родителям… словно пытаться снять с себя вину.

— А ты пропал, — продолжила Антонина Тимофеевна. — Да, на девять дней ты явился, но на сорок опять не соизволил. Отец к тебе ездил, а ты не открыл. Потом мы от людей узнавали и слышали, что Наташин женишок пьет, играет, а из больницы его выгнали. И вдруг видим на «Люди говорят» — герой! Я так и села. Думала, сердце разорвется от такой несправедливости!

Что бы я сейчас ни сказал, Наташу это не вернет. А мать хочет именно этого. Поэтому я просто промолчал.

Кирилл Захарович посмотрел на нее, потом на меня и спросил уже без упрека:

— Что ты узнал? — Потом перевел взгляд на Антонину Тимофеевну и сказал: — Ты бы хоть чаю поставила!

Вздохнув, та начала гневно набирать чайник, громко брякая об кран, а я принялся рассказывать о том, что узнал.

Про соседа Эдика Брыжжака, который повез ее той ночью и слышал в приемном, как кто-то сказал: «Мельник, это же твоя бывшая?» Про медсестру Ларису, которая дежурила в ту ночь: по ее словам, Пашка сам оформлял Наташу и дважды выходил, не вызвав никого, а от приемного до операционной прошло минут сорок или пятьдесят. Про журнал приемного покоя и записи дежурств за ту ночь, которых в архиве больше нет. Про то, что Мельник-старший приехал через час и забрал сына, а медсестре потом сказали, что ее в ту ночь на смене не было.

— Ты пришел, чтобы мы Пашу возненавидели? — спросила мать, голос ее дрожал и прерывался. — Он под фуру бросился.

— Я пришел не за этим, — сказал я и сбивчиво, не подбирая слов, сказал: — Паше уже ничего не сделать, он умер. И своей вины я с себя не снимаю. Но… Кирилл Захарович… Антонина Тимофеевна… Я бы все отдал, чтобы вернуться в ту ночь и самому отвезти Наташу в больницу… Ведь ее не только вы потеряли. И не только ее… Мы с вами сына и внука потеряли…

Мать Наташи снова отвернулась к окну. Отец долго молчал, разглядывая свои руки.

А я запустил эмпатический модуль.

Сканирование завершено.

Объект: Бережная Антонина Тимофеевна, 64 года.

Доминирующие состояния:

— Вина реальная (77%).

— Гнев подавленный (63%).

— Отчаяние (58%).

Дополнительные маркеры:

— Взгляд мимо собеседника, руки сцеплены под полотенцем.

— Дыхание, задержанное на вдохе.

— Реакция на слово «поздно»: усиление.

Гнев я и без модуля видел, и на кого он направлен, было понятно. А вот вина оказалась выше гнева, и этого я не понимал совсем. За что винить себя матери, у которой дочь умерла в больнице?

Молчала Антонина Тимофеевна долго. Потом положила полотенце на край плиты и сказала, глядя в окно:

— Наташа тем вечером мне звонила, в одиннадцатом часу. Сказала: мам, тянет что-то внизу и спина болит. А я ей сказала: у меня с тобой так же было, ляг на левый бок, до утра потерпи, а утром сходишь в больницу… — Она пожевала губами и едва слышно повторила: — До утра. Это я ей сказала — до утра.

— Антонина Тимофеевна, по телефону это никто бы не… — начал я.

— Не надо, Сергей, меня успокаивать, — глухо сказала она. — Я это все за эти годы уже сто раз прочитала в интернете. Не помогает.

Отец все еще сидел не шевелясь, но после этих слов повернулся к ней:

— И ты молчала?

— Вот теперь знаешь, Кирюша, какой груз у меня на сердце, — сказала она ему. — На мне такая же вина, как на Сергее…

Он ничего не ответил, только накрыл рукой ее ладонь. Я почувствовал, что лишний в этой кухне, но уходить мне было нельзя. После стольких лет всем нужно выговориться, высказать все, что скопилось на душе.

— Соня Мельник мне каждый год звонит, — сказала Антонина Тимофеевна после долгого молчания. — На Наташин день рождения. С тех пор как Пашу похоронили. Две дуры — у обеих дети в земле. Что мне ей теперь сказать?

— Не знаю, — честно сказал я.

Она кивнула. Кажется, такой ответ устроил ее больше любого другого.

Встав, Кирилл Захарович налил из-под крана воды в стакан и поставил перед ней. Она опустошила его и не заметила. Он постоял, снова сел и спросил:

— И что можно сделать, Сергей? С этим же можно что-то сделать? Нельзя же все так вот…

— Кирилл Захарович, в машине сидит мой товарищ, он юрист. Мне кажется, он объяснит все лучше меня. Позвать?

— Зови, — кивнул он.

Я написал Наилю: «Поднимайся», указав номер квартиры.

Тем временем чайник вскипел, и Антонина Тимофеевна поднялась заварить чай.

Быстро поднявшись, Наиль разулся в прихожей, не дожидаясь приглашения, повесил пальто на крючок, поздоровался с родителями Наташи и сел за стол. Мать поставила перед ним чашку, он поблагодарил, но к чаю даже не притронулся.

Я ввел его в курс дела и повторил вопрос Кирилла Захаровича: «Что можно сделать?»

Маленький, щуплый, с крючковатым носом Наиль заговорил уверенно и авторитетно, отчего все стали его внимательно слушать.

— Сначала о том, чего сделать нельзя, — сказал он. — Уголовного дела против Павла Мельника не будет, потому что его нет в живых. По тем, кто скрывал документы, я сначала посмотрю, какие статьи вообще подходят и не вышли ли по ним сроки, а до этого обещать ничего не стану. И еще одно, извините, что говорю прямо. Сергей Николаевич вашей дочери по закону никто. Брак не был зарегистрирован. Заявить о преступлении он может и сам, это может любой человек. А вот история болезни — другое дело. Ее выдают мужу, близким родственникам и тому, кого сама пациентка указала письменно. Что Наташа когда-то подписывала, мы не знаем, и строить работу на этом я не стану. А вот вы родители, вам обязаны выдать. Поэтому за ее бумагами идти нужно вам, а не Сергею Николаевичу. И выступать ли от своего имени, решать тоже вам.

— Это понятно, — кивнул отец.

— Теперь о том, что можно, — продолжил Наиль. — Больницу номер девять закрыли. Куда ушел ее архив, я выясню, а сколько обязаны хранить журнал приемного отделения, проверю по перечню. Если срок не вышел, а журнала нет… Что ж, объяснять это будут те, кто жив, а не Павел Мельник.

— Медсестра эта, — сказала мать. — Лариса или как там ее… Она подтвердит?

— Она рассказала все это нам у Сергея Николаевича на кухне, причем без записи и за деньги, — пояснил Наиль. — Любой адвокат больницы первым делом спросит, сколько ей заплатили, и будет прав. Согласится ли она повторить это следователю или в суде, я не знаю. Но очень сомневаюсь, что да. Сосед, Эдуард Брыжжак, думаю, подтвердит, во сколько привез Наташу и что слышал в приемном. — Посмотрев на меня, он уточнил: — Я узнавал, он уже который месяц не пьет. Думаю, на него можно положиться.

О Брыжжаке мы говорили на предмет «Вазорелаксина» ранее. Я думал, что, если сосед сорвался, надо бы ему помочь. Но он смог сам, что только добавило к нему уважения в моих глазах.

— Это все слова, — сказал отец. — Бумаги у вас какие-нибудь есть?

— У нас нет, — сказал Наиль. — Но у вас, может быть, есть. Вам тогда что-нибудь выдавали, кроме свидетельства о смерти Натальи?

Отец встал и, тяжело шаркая тапочками, ушел в комнату. Вернулся он с пластиковой папкой. Раскрыв ее на столе, он достал несколько скрепленных листов.

— В морге вот что выдали, — сказал он. — Я тогда написал заявление и получил. Хотел понять. Показывал знакомому врачу из поликлиники, он сказал: все правильно, ничего нельзя было сделать.

Наиль пробежал глазами первую страницу и, не дочитав, протянул листы мне.

Это была копия протокола вскрытия. Причина смерти: отслойка плаценты, геморрагический шок, ДВС-синдром, антенатальная гибель плода. Здесь все было верно, и знакомый врач Кирилла Захаровича из поликлиники это и увидел. Только причина смерти говорит о том, от чего человек умер, а не о том, что делали, чтобы этого не допустить. Об этом были две другие строки, выше, в клинических данных, и, по всей вероятности, их так никто и не прочитал как надо.

— Здесь написано, что Наташа поступила в три двадцать, — сказал я вслух. — Начало операции в четыре ноль пять.

— И что? — спросила мать.

— Сорок пять минут от поступления до начала операции, — сказал я. — При отслойке на стол нужно попадать за пятнадцать, самое большее за двадцать. Что с ней делали эти сорок пять минут и почему операцию начали так поздно? Про это в этой бумаге ничего не написано. Мы об этом узнали по рассказу медсестры Ларисы, но здесь записано точное время, и с ее рассказом оно сходится.

— Сорок пять минут… — горько проговорила Антонина Тимофеевна и сдавленно всхлипнула.

Кирилл Захарович взял листы обратно и долго на них смотрел, перечитывая две строки с указанием времени.

— Это первое документальное доказательство халатности больницы, — сказал Наиль. — Но оно подтверждает пока только время. Что происходило за эти сорок пять минут, придется устанавливать отдельно. Нужны будут история болезни Натальи, объяснения больницы, показания свидетелей. — Он посмотрел на отца Наташи. — Кирилл Захарович, что с этим делать, решать только вам. Ни у Сергея Николаевича, ни у меня нет полномочий на это, но… Если скажете, я подготовлю от вашего имени запрос в архив. Пусть соберут все нужное: историю болезни, журнал, записи дежурств за ту ночь. Что делать дальше, станет понятно по ответу архива. Быстро не будет, и результата я не обещаю… но, по крайней мере, процесс будет запущен.

Наиль замолчал, и я спросил то, ради чего, собственно, и приехал:

— Есть еще одно. Если этим займутся всерьез, рано или поздно узнают журналисты. Готовы вы к тому, что Наташино имя снова прозвучит в СМИ? Я не буду решать это за вас.

— Пиши запрос, — сказал отец Наилю. — И обращение пиши, Наиль Русланович. От нас пиши, чтобы все знали, что мы это так не оставили! Бумагу заберете?

— Копию сделаю, — сказал Наиль. — Оригинал пусть останется у вас.

Он сфотографировал листы на телефон, записал номера с первой страницы и поставил рядом какие-то свои значки. Потом он попрощался и ушел, сказав, что доберется на такси, за что я был благодарен.

Дверь за ним закрылась, и в квартире снова стало тихо, только гудел холодильник.

— Ты ел, Сережа? — спросила Антонина Тимофеевна.

— С утра во рту маковой росинки не было, — признался я.

Она поставила передо мной тарелку с картошкой и котлетой, налила чаю, села за стол и сама есть не стала. Отец Наташи убрал папку в комнату, вернулся и тоже сел. Я ел и молчал.

— Сергей, кстати, а Лера тебя нашла? — спросил Кирилл Захарович, когда я доел котлету. — Валерия, дочь моей первой жены. Она про тебя все расспрашивала.

— Нашла, еще перед Новым годом, — ответил я. — Но лучше бы не нашла.

— Да? — нахмурился он, подозревая неладное. — А что так?

— Понимаете, она сначала требовала половину моей квартиры как непонятно почему наследница Наташи, устроила бардак, сломала мне ноутбук, а потом привела каких-то мужиков-разбойников, и у одного из них был нож. Короче, всех их забрала полиция, там теперь и разбираются.

— Спуталась все-таки, — горько сказал Кирилл Захарович и потер лицо ладонью. — Она мне не родная… но фамилию и отчество я ей дал свои. Когда мы с ее матерью разошлись, та увезла Леру в Челны. С Наташей они почти не виделись. Да и Лера, как подросла, отказалась от моей фамилии, насколько я знаю.

— Она и на Наташины похороны не приехала, — с обидой сказала Антонина Тимофеевна. — А осенью явилась, и Кирилл по старой памяти пустил ее посидеть в Наташиной комнате. После этого из вещей пропали ключи от твоей квартиры.

— Ключ у нее был, правда, — подтвердил я. — В первый раз она открыла им мою квартиру, пока я был в отъезде. И еще грозилась пойти на «Люди говорят» и рассказать там, что Наташа умерла из-за меня.

— Слышал, Кирюша? — сердито спросила Антонина Тимофеевна.

— Слышал, — со вздохом ответил Кирилл Захарович. — За нож пусть отвечает сама, она взрослая женщина. А насчет телевидения я с ней поговорю, и пусть только попробует ослушаться! Я ей такое припомню… — Он запнулся и не договорил.

Я доел картошку, а он сказал:

— Сергей, завтра суббота. Мы по субботам на кладбище ездим. Ты после похорон там ни разу не был. Поедешь?

— Поеду, Кирилл Захарович, — кивнул я. — Давайте я вас отвезу?

— Тогда к девяти утра ждем тебя. Там оградка старая, весной менять надо, посмотришь заодно.

— Посмотрю, — пообещал я.

Антонина Тимофеевна встала, вымыла мою тарелку, вытерла руки и сказала, что обои в комнате Наташи она так и не переклеила, потому что сначала не могла, а потом привыкла. После этого словно плотину прорвало, и оба начали мне взахлеб рассказывать, какой чудесной девочкой росла Наташа и как сильно она любила Серегу.

Уходил я, когда за окном давно стемнело. Кирилл Захарович подал мне куртку, Антонина Тимофеевна вышла в прихожую и встала у двери. Она смотрела на меня, и понять по ее лицу, ждут ли меня здесь еще раз, я не мог. Но эмпатический модуль подсказал, что я почти прощен.

Точнее Серега Епиходов.

Конец пятнадцатой книги

Следующая книга (финал сезона!) уже выкладывается: https://author.today/work/664150