Глава 5

Наиля я отыскал в самом дальнем конце коридора, где располагались недооборудованные еще грязелечебные кабинеты. Он сидел на корточках перед вскрытой стенной панелью, о чем-то с энтузиазмом споря с электриком. Вид у юриста при этом был такой, будто он лично только что разгружал вагоны с этой самой лечебной грязью и сейчас планирует этого электрика придушить.

— Наиль, что делаешь? — спросил я, поздоровавшись с мужиками.

— Да вот пытаюсь выяснить, почему мы переплачиваем за электроэнергию, — раздраженно фыркнул Наиль, и мне показалось, что он сейчас электрика током жахнет.

Тот опять что-то промямлил невразумительное, но я перебил:

— Слушай, Наиль, можно тебя на минуточку? Дело важное.

Он обернулся, вытирая тыльной стороной ладони вспотевший лоб, и по моему лицу сразу все понял. Молча кивнул обрадованному бедняге-электрику, поднялся и пошел за мной в пустующий рядышком физиокабинет.

— Что случилось, Сергей Николаевич? — глухо спросил он, прислонившись к подоконнику. — Вы явно чем-то встревожены.

— Из Москвы звонил человек, которому я верю, — сообщил я. — По делу детей академика о завещании новый адвокат Ирины подал ходатайство: истребовать у меня документы академика и привлечь меня к процессу. Суд его еще не рассматривал.

Наиль тихо выругался сквозь зубы, что на него было совсем не похоже. Обычно юридическая выправка и личная амбициозность не позволяли ему опускаться до лексикона Чепайкина.

— Так, — сказал он и выпрямился. — Само ходатайство у вас есть, Сергей Николаевич? Дата заседания известна?

— Нет, — ответил я. — Сам он бумаг не видел, ему пересказали. Говорит, что Караяннис будет возражать, но этим мы в лучшем случае выиграем время. Копии проси у Караянниса, это его процесс. Только о звонке ему ни слова. Скажи как-то так: дошло до доверителя, просим копии, и все.

— Понял, — отозвался Наиль, кивнув. — Тогда прямо сейчас напишу и позвоню Караяннису. Сегодня суббота, суд закрыт, так что раньше понедельника копий у него не будет, но что он знает, надеюсь, скажет. Пока бумаг нет, мы с вами обсудим пересказ. И еще, это главное: что именно у вас есть фактически? Я имею в виду тетради, флешки, распечатки, что-то еще? Где это лежит и откуда оно взялось?

Я задумался.

— Есть чемодан Вадима, в нем тетради и статистика с пометками академика, — начал перечислять я. — Это покойный супруг Алены Петровны, сподвижник академика, и именно она мне его и доверила. Еще есть мои полевые тетради и старый учебник с моими личными пометками, это мое. — Подумав, о формуле Вадима, найденной в его шахматах, говорить не стал. — Еще есть данные, которые я копировал с компьютера академика через неделю после… после его смерти. Статья на пятерых, она у Терновского и у меня. Остальное у меня в голове.

— Голову вашу суд истребовать не может, Сергей Николаевич, — хмуро заметил Наиль. — А вот все остальное надо описать по пунктам: что, где, откуда, чье. Чей чемодан, чьи бумаги внутри и что в них написано, это разные вопросы, но происхождение каждого листа мы должны выяснить раньше, чем о нем спросит суд. И отдельно отложите семейное, если оно там есть: письма, фотографии. Это уже не научный архив, а вещи наследников, о них разговор совсем другой.

— Я ничего им не отдам, — мрачно сказал я. — Проще сжечь.

— Сожжете — сами лишитесь бумаг, которыми могли бы подтвердить свои слова, — возразил Наиль. — А той стороне только это и нужно. И запомните, Сергей Николаевич: решения суда пока нет, есть только их просьба. Чтобы суд ее удовлетворил, адвокат обязан назвать конкретный документ, объяснить, что он доказывает, почему они не могут достать его сами и где он лежит. «Все, что хранится у Епиходова», так не истребуют, и Артур Давидович Караяннис это знает лучше меня. Гарантии тут нет, но требовать от них конкретики мы вправе.

— А если суд какую-то бумагу все же запросит? — спросил я.

— Передать ее суду не значит признать, что она принадлежит Ирине, — объяснил Наиль. — Вы в этом деле не наследник и не ответчик, вы человек, у которого что-то лежит. Наша задача — сделать так, чтобы к заседанию у нас была опись и понимание, где что находится. И ничего никуда не возить и не перепрятывать.

— Хорошо, Наиль Русланович, — согласился я. — Тогда давай начнем опись сегодня. И вот еще что. Электрика отдай лучше Еве, это ее хозяйство, а ты юрист. Перечень по акту у тебя расписан по фамилиям, так пусть люди по нему и работают, а ты в понедельник примешь готовое. На сегодня у тебя два дела: Караяннис и опись. Начни с Алены Петровны, чемодан ее.

— Я и сам хотел вас об этом попросить, — признался Наиль. — С утра я только и успел, что поругаться с электриком.

— И еще, — добавил я. — Мне сказали, что адвокат у Ирины новый и недешевый. Вот только кто ему платит? Вряд ли сама вдова.

Наиль собрался было что-то сказать, но осекся и, нахмурившись, посмотрел в окно на заснеженную аллею. Марина Носик, судя по всему, уже и заселилась, и вышла подышать: Алена Петровна все так же вела ее под руку, только теперь вдоль елей, и показывала на бювет.

— Сергей Николаевич, это ведь Носик из девятой казанской больницы? — спросил вдруг Наиль.

— Она, — подтвердил я. — Теперь она аспирантка в Москве, приехала сегодня и просится к нам работать.

— Кстати… — медленно произнес он, вглядываясь в женщин, — вам не кажется странным, что как только вокруг вас начинает затягиваться петля, в «Лесную сказку» одна за другой начинают слетаться птички из Москвы? Сначала Ротонос, теперь Носик… Вы уверены, что они приезжают сюда сами, просто «поработать» в лесу?

— Наиль, ты скоро даже Пивасика подозревать начнешь, — усмехнулся я. — Или Валеру…

Отшутился я легко, но ответил Наилю не сразу и уже без улыбки, потому что в своих подозрениях он был прав. Но наговаривать на этих двоих я не хотел, чтобы не вызывать предвзятого отношения со стороны юриста, поэтому напомнил:

— Елисея сюда я пригласил сам. Да и Марине обещал помочь, так что разберусь с ней тоже сам. А ты займись описью. Алену Петровну я сейчас приведу.

Мы вышли из физиокабинета вместе. Наиль сказал электрику, что дальше с ним будет разговаривать Ева Александровна, и ушел за ноутбуком, а я забрал пуховик из кабинета у входа и направился к аллее.

Женщин я догнал у бювета. Марина в своем пуховичке уже заметно мерзла, так что я отправил ее в тепло, к супу тети Нины, и она с явным облегчением заспешила к крыльцу. Я же подождал, пока она отойдет подальше.

— Алена Петровна, мне нужно спросить вас про чемодан Вадима, — сказал я. — Он остался в Москве или вы его привезли?

— Привезла, Сережа, а как же, — ответила она. — Разве я оставлю Вадиков чемодан в пустой квартире? Под кроватью у меня стоит. А что с ним не так?

— С ним все хорошо, — заверил я. — Наилю Руслановичу нужно переписать, что в нем лежит, лист за листом. Это для суда в Москве, чтобы мы сами знали, что у нас есть.

— Так там же Вадикова тетрадка сверху, — сказала Алена Петровна. — Он все пронумеровал и записал, что за чем идет. По ней и перепишете. Пойдемте, покажу, а то вы без меня там все перепутаете.

По дороге к корпусу я написал Наилю, чтобы шел с ноутбуком к Алене Петровне в комнату.

Чемодан Алена Петровна выдвинула из-под кровати сама и помочь мне не дала. Ученическая тетрадь в косую линейку нашлась под самой крышкой, и первые же номера в ней сошлись с верхними папками.

— Алена Петровна, а семейного там ничего нет, писем или фотографий? — спросил я. — Наиль Русланович просил отложить такое отдельно.

— Нет, Сережа, Вадюша туда личного не клал, только работу, — ответила она, бережно разглаживая обложку тетради морщинистыми руками. — А карточки и письма надо смотреть у меня на Таганке, в альбомах. Сюда я их не брала, не до того было.

Я кивнул и расспрашивать не стал. В квартире академика, когда я был там в последний раз, не осталось ни одной фотографии Беллы.

Когда Наиль пришел с ноутбуком, Алена Петровна усадила его к столу, а сама устроилась рядом с тетрадкой. Постояв в дверях, я ушел, чтобы не стоять над душой. Справятся и без меня.

С Капитолиной Леопольдовной мы договорились встретиться в семь, так что у меня оставалось полдня, и это было мое первое личное время за всю неделю. Я не торопясь пообедал у тети Нины: самодиагностика с утра велела питаться регулярно и не наваливать на себя новых нагрузок в течение дня. В начале второго сообщение прислала Изотова: «Лапина забрали. Реаниматолог принял по листу». Ну что ж, Лапина увезли в Йошкар-Олу, и теперь за него отвечали уже другие.

После обеда, закрывшись в кабинете, я дослушал лекцию про сосудистый шов. К собственному голосу в записи я уже привык. Лектор, то есть я, объяснял, что нить затягивают до соприкосновения краев и ни на волос дальше, и я кивал, соглашаясь с самим собой. Бурштейну коротко написал, что лекция хорошая и про натяжение нити лучше не скажешь.

Вскоре ко мне зашла Ева.

— Сергей, не помешаю? Я пересчитала «Вазорелаксин», — сказала она с порога. — Все упаковки на месте, счет сходится с журналом. После проверки вернула препарат под замок.

— А откуда тогда о нем все знают? — спросил я и пересказал ей разговор с Чепайкиным.

— Про то, что он под замком, в санатории знали и до проверки, Сергей, это не новость, — ответила Ева. — Где он лежит сейчас, знаем мы с тобой. Но порядок я поменяю. Рабочий ключ будет теперь только один, у меня. Второй отдам тебе под подпись. И выдачу буду писать в отдельный журнал, а не в общий.

— Хорошо, Ева, — согласился я. — Это правильно. Кстати, там по электрику Наиль к тебе обращался?

— Пока нет, но я в курсе, — ответила Ева, вздохнув. — Электрик приходил жаловаться.

К пяти пришел Наиль с первой частью описи.

— Сергей Николаевич, не поверите, но пока успели сделать опись только трети чемодана — сверили с тетрадью Вадима, расхождений нет, — с порога доложил он. — Алена Петровна диктует лучше любого архивариуса. Остальное постараемся закончить завтра. По делу Ирины — Караяннис ответил, что о ходатайстве знает, возражения готовит, а копии пришлет мне в понедельник… Почему он не позвонил вам сам, когда узнал, я спрашивать не стал.

— Мне бы тоже хотелось это знать, Наиль, — задумчиво ответил я.

А в семь без стука вошла Капитолина Леопольдовна. Сев в кресло напротив стола, она положила на колено блокнотик и левой рукой свинтила колпачок с авторучки. Пока она устраивалась, я развернул ее профиль, и Система показала те же две строки, что и в четверг.

Отношение к носителю: Исследовательский интерес.

Сокрытое: Расчет.

Следом я запустил эмпатический модуль и решил держать его до конца разговора, насколько хватит сил.

— Вы знаете, о чем я спрошу первым, Капитолина Леопольдовна, — начал я. — О проверке. Наиль Русланович вчера выяснил, что письменно министерство у больницы ничего не запрашивало. Значит, наводку они получили устно. Интересно, кто это был?

— Я, Сережа, — ответила она со своей добренькой улыбочкой заботливой бабулечки.

Сканирование завершено.

Объект: Бах-Келлер Капитолина Леопольдовна, 75 лет.

Доминирующие состояния:

— Уверенность истинная (81%).

— Удовольствие (57%).

— Циничная оценка (49%).

Дополнительные маркеры:

— ЧСС 74, без изменений при вопросе о письме.

— Контроль мимики.

— Ответ без паузы.

Она не оправдывалась и не боялась, ей было приятно. Модуль и теперь показывал, что она чувствует, а не правду ли говорит.

— Только вот я сказала им лишь то, что знала про операции, — продолжила она. — А к письму я отношению не имею. О нем мне самой сообщил человек, которому я плачу, когда оно уже лежало на подписи у замминистра. Остановить его я не могла. Зато знаю, что к этому письму готовили справку, и в ней хотели написать, что вы неоднократно оперировали, не имея допуска. С такой формулировкой комиссия подняла бы в больнице все ваши дежурства подряд и копалась бы до весны, если не до лета. Поэтому я попросила, чтобы вместо «неоднократно» там назвали три конкретных случая. Причем тех самых, где экстренность видна из истории, а пациент остался жив. Что это за случаи, я знала хорошо, потому что про ваши операции в Морках, Сережа, мне еще на Новый год рассказывали все, кому не лень. Остальное сделала Изотова, сама того не желая.

— Вы хотите сказать, что помогли мне, — уточнил я.

— Я хочу сказать, что вас проверяли бы в любом случае, а я выбрала, что именно и каким образом, — поправила она. — Убедиться в этом легко, Сережа. Справка осталась в министерстве, при втором экземпляре письма, там указаны три фамилии и три номера историй болезни. Пусть ваш Наиль запросит ее официально.

— И все же благодарить вас не вижу причин, Капитолина Леопольдовна, — ответил я. — Я вас об этом не просил. К тому же получается, что вы знали о проверке заранее, а я услышал о ней, когда машина комиссии уже стояла у крыльца санатория.

— Знала, — легко согласилась она. — Предупрежденный, вы вели бы себя иначе, а мне было важно увидеть, как вы действуете на самом деле.

— Тогда об этом и второй вопрос, про Любовь Павловну Смирнову, — сказал я. — Вы признали, что посоветовали ей обряд. Зачем? И в рощу ее послали тоже вы?

— В рощу я ее не посылала, Сережа, — ответила она и снова слегка обозначила улыбку. — Я сказала «к своим духам», а где у нее свои духи, ей виднее, она местная. Про рощу и про бензин она придумала сама. А зачем… — Она постучала ручкой по блокнотику. — Ваш порошок вернул ей трезвого мужа, который от нее ушел. И мне стало интересно провести на ней опыт. Что она сделает, если ее направить? Ну, знаете, Сережа, просто дать совет, так сказать.

Эмпатический модуль обновил данные.

— Уверенность истинная (78%).

— Презрение (63%).

— Интерес (52%).

— Вы поставили опыт на пьющей женщине, — сказал я. — В итоге в роще был пожар, а Япар лежит в больнице с пробитой головой.

— Позвольте, но жечь рощу и бить кого-то по голове я не советовала, — возразила Капитолина Леопольдовна и резко перестала улыбаться. — Воистину, заставь дуру богу молиться…

От ее неприкрытого презрения мне стало противно, но обвинить ее и правда было не в чем, если все так, как она говорит. Понятно, что у Смирновой своего ума давно нет, весь пропит.

Так что я перешел к третьему вопросу, ради которого решил сказать ей то, чего она могла не знать.

— Вам известно, что на этой неделе новый адвокат Ирины Епиходовой, вдовы моего покойного наставника, подал в московский суд ходатайство: истребовать у меня бумаги академика? — внимательно отслеживая показания системы, спросил я.

— Удивление (66%).

— Интерес (71%).

Удивилась она по-настоящему, но вот чему именно, ходатайству или тому, что о нем знаю я, модуль не различал. Спрашивать в лоб, не она ли платит адвокату, при таком показании было бесполезно: ответит она что угодно, а проверить мне нечем.

— Не знала, — медленно ответила она и что-то записала в блокнотик, держа ручку сбоку и повернув блокнот так, чтобы мне не видно было, что именно она там записывает. — Кто вам это сказал?

— Что вы будете делать с этой новостью, Капитолина Леопольдовна? — спросил я вместо ответа.

Она захлопнула блокнотик.

— То же, что собиралась, только быстрее, — объявила она. — Слушайте внимательно, Сергей Николаевич. С кондачка такое не решают, но и тянуть вам уже некуда. Так что предлагаю так. Мои юристы войдут в это дело на вашей стороне, и с ними бумаги академика не увидит никто, кроме тех, кому вы их сами отдадите. Человека, который заказал проверку, я назову вам по имени, как только мы договоримся. А вы отдадите мне полный протокол вашего метода по «Вазорелаксину Икс»: схему, дозы, наблюдения по каждому, кого лечили порошком, от Ерофея до Райки.

— И все? — сделал вид, что готов на сделку, я.

— Ах да, вот еще, — оживилась старуха. — Вы должны показать мне архив покойного академика Епиходова. А когда перейдете работать ко мне, будете обязаны вести первых двадцать пациентов в моем центре лично.

— То есть имя того, кто заказал проверку, вы уже знаете? — уточнил я.

— Скажу вам точно: нет, это не Ачиков. Этот слизняк не того полета птица, чтобы ради него целую комиссию из Москвы собирать.

— Тогда кто? — сделал я попытку, отслеживая данные модуля.

— Пока не знаю, но выясню, — отрезала она. — Я плачу людям за то, чтобы знать все, что мне нужно. — Она протянула руку и улыбнулась. — Ну что, договорились, Сережа?

— Нет, Капитолина Леопольдовна, — ответил я, покачав головой. — За справку и три операции я вам ничего не должен, я ни о чем таком вас не просил. Уверен, вы это сделали ради каких-то своих интересов. Возможно, не хотели, чтобы я увяз в проверке, во время которой вряд ли бросил бы санаторий. Насчет препарата — тоже мимо. Протокол я не отдам никому: пептид не прошел ни одного нормального испытания, и за каждого, кто его принял, отвечаю лично я. В ваш центр, где хозяйка ставит на больных людях опыты, чтобы посмотреть, что они сделают, я его точно не повезу. Максимум, что могу обещать: когда санаторий откроется, присылайте сюда своих врачей, и я покажу им все, что можно делать без вреда для больных. Больше мне предложить вам нечего.

Она помолчала, разглядывая меня. Презрения, судя по модулю, в ней не прибавилось, зато интерес ко мне вырос.

— Я говорила, что приглашаю только один раз, Сережа? — напомнила она, вставая. — Для тебя сделаю исключение. Предложение остается в силе, пока суд не рассмотрел ходатайство. После этого договариваться тебе придется уже не со мной, а с теми, кто тебя заказал. И чует мое сердце, что такие, как они, заранее предупреждать тебя не будут.

И она ушла, оставив меня еще более загруженным, потому что ее ответы породили еще больше вопросов.